Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Черная беда

ModernLib.Net / Во Ивлин / Черная беда - Чтение (стр. 3)
Автор: Во Ивлин
Жанр:

 

 


      - Вздор, голубчик. Ведь мы - это Прогресс и Новая эра. Наше дело правое, как вы не понимаете? Мир принадлежит нам, это наш мир, ибо мы с вами - люди сегодняшнего дня. А Сеид с его бандой головорезов - люди вчерашнего дня. Вандалы. Темные варвары. Паутина на чердаке, гнилое полено, еле слышный шепот на дне глубокого колодца - вот что они такое! А мы - это Свет, Скорость, Сила, Сталь и Пар, Молодость; мы - это настоящее и будущее человечества. Неужели непонятно? Наша нынешняя победа была одержана пять столетий назад, совсем на других полях сражений. - Молодой человек совершенно преобразился: сверкая глазами и откинув назад голову, он упивался собственными словами. Что же касается генерала, то он, в отличие от чернокожего императора, долгое время хранил молчание, а затем, постучав трубкой о подошву своего кавалерийского сапога, полез в карман за кисетом.
      - Не знаю, Сет, может, вы и правы, только я свою победу одержал не пять столетий назад, а позавчера и пользовался при этом самым допотопным оружием: ложью и острым копьем.
      - А как же мой Танк? Разве победой мы обязаны не ему?
      - Танку?! Этой консервной банке Маркса?! Не смешите меня. Этот ваш танк ни к черту не годится. Я же говорил, что вы бросаете деньги на ветер, а вы меня не слушали. Его бы в Дебра-Дове в качестве военного мемориала на площади поставить - там ему самое место, только ведь он туда не доедет. Поймите, в такой машине в тропическую жару невозможно находиться. Через пять миль танк раскаляется докрасна. Двое греков чуть заживо в нем, бедняги, не сгорели. В конце концов, правда, мы нашли этому танку применение - устроили в нем камеру пыток. Ничем другим этих черномазых ублюдков не проймешь. Хорошо вам рассуждать о Прогрессе да о Новой эре, когда война уже кончилась и все самое худшее позади, но, если хотите знать, на той неделе вы были на волосок от гибели. Знаете, что этот пройдоха Сеид придумал? Раздобыл где-то вашу оксфордскую фотографию, где вы в шапочке и в мантии, размножил ее и раздал гвардейцам из миссионерской школы, заявив, что с англиканской церковью вы порвали и подались в ислам. Ну, а гвардейцы уши развесили и стали каждую ночь сотнями переходить на сторону противника. Тут даже я приуныл, вижу, дело - табак. И тут приходит мне в голову идея. Вы же знаете, что значит Амурат для этих туземцев. Созвал я вождей сакуйю и ванда на совет и сообщил им, что Амурат вовсе не умер (они, впрочем, в этом и не сомневались), а уплыл за море пообщаться с духами своих предков и назад вернулся в вашем обличье. Вожди так и обомлели, когда услышали. Видели бы вы их рожи. После этого они начали Сеида ругать на чем свет стоит, рвались даже с ним расправиться, я их насилу удержал. Вскоре эта история распространилась в лагере противника, и через два дня на нашу сторону перешло несколько тысяч сеидовских ребят - вдвое больше, чем мы потеряли на истории с фотографиями, да вдобавок - настоящие бойцы, не чета этим разодетым миссионерским выкормышам. Три дня я их с трудом удерживал - так они в бой рвались. Мы стояли в горах, на самом верху, а Сеид разбойничал в долине, жег деревни, думая нас дымом с гор выкурить. Массовое дезертирство его, конечно, беспокоило. На третий день посылаю я вниз полроты своих гвардейцев с духовым оркестром и целым стадом мулов и приказываю солдатам, чтобы они, когда дойдут до перевала Укака, погромче шумели. Гвардейцы, сами понимаете, рады стараться. Сеид, как я и предполагал, попался на эту удочку: решил, что вся моя армия перешла в наступление, и стал ее окружать. Тут-то я и бросил ему в тыл туземцев. Господи! Такой резни я в жизни не видал. Мои ребята, благослови их Бог, порезвились вволю. Некоторые, кстати, еще до сих пор с гор не спустились - охотятся за этими бедолагами.
      - А сам узурпатор сдался?
      - Да, Сеид сдался, куда ж он денется. Но, понимаете, Сет, надеюсь, вы не будете в претензии... Сеид сдался и...
      - ...бежал - вы это хотите сказать?
      - Нет, вовсе нет. Видите ли, он сдался туземцам из племени ванда... а они... вы же сами знаете, что они собой представляют.
      - Вы имеете в виду, что его...
      - Да, увы... Я бы этого, естественно, никогда не допустил, но мне сообщили слишком поздно.
      - Как же они посмели съесть его?! Ведь он как-никак мой отец... Это такое... такое варварство.
      - Я знал, Сет, что вы будете недовольны. Мне очень жаль. Вожди племени наказаны: я посадил их в танк на двенадцать часов.
      - Я вижу, туземцев еще совершенно не коснулась современная цивилизация. Им необходимо образование. Со временем мы должны будем, когда жизнь войдет в нормальную колею, открыть для них школы и университет.
      - То-то и оно, Сет. Туземцы не виноваты. Им просто не хватает культуры. В этом все дело.
      - Возможно, имеет смысл обучать их по программе Монтессори, задумчиво проговорил Сет. - Да, они не виноваты... - Он вновь воодушевился: - Коннолли, я сделаю вас герцогом.
      - Спасибо, Сет. Мне-то это без разницы, а вот моя Черномазая с ума от счастья сойдет.
      - Коннолли?
      - Да?
      - Не кажется ли вам, что герцогине стоило бы подыскать другое имя? Видите ли, на мою коронацию, по всей вероятности, из Европы съедутся многие знаменитости. Нам бы хотелось покончить с расизмом - насколько это возможно, разумеется. Имя, которое вы дали миссис Коннолли, вполне приемлемо, когда вы остаетесь с ней наедине, однако на людях оно выглядит... несколько неестественно, тем самым вы как бы даете понять, что у вас с женой разный цвет кожи...
      - Что ж, вы правы, Сет. Буду стараться в обществе так ее больше не называть. Хотя для меня она все равно остается Черномазой, тут уж ничего не попишешь. Да, кстати, что случилось с Али?
      - С Али? А, вспомнил. Вчера вечером он был убит майором Джоавом. Не забыть бы заказать себе новую корону.
      2
      - Котик-ротик-обормотик.
      - Это ты не сама придумала.
      - Верно. Как ты догадался?
      - Это же из книжки. Я ее тоже читал. Ее все в посольстве читали.
      - Подумаешь, уж и процитировать нельзя - надоело говорить одно и то же. Хочется чего-то нового.
      Теперь Уильям и Пруденс лежали рядом, на спине, в надвинутых на глаза одинаковых соломенных шляпах - тропическое солнце пекло нещадно. Они забрались на самую вершину подымавшихся над Дебра-Довой гор; здесь, на высоте восьми тысяч футов, было немного прохладнее. У них за спиной, за живой изгородью из высоких кактусов, находился несторианский храм с соломенной крышей. У дверей храма, подставив обжигающим солнечным лучам голый живот, безмятежно глядя в небеса и не обращая ни малейшего внимания на мух, которые облепили ему все личико, лежал младший сын священника. Под ними, среди синеющих внизу эвкалиптов, виднелись железные крыши Дебра-Довы. Поодаль посольский конюх сторожил пони.
      - Уильям, любимый, у тебя на шее какая-то гадость. Ой, это муха, нет, целых две.
      - Сгони их, я тебе разрешаю.
      - Боюсь - а вдруг укусят: здешние мухи ужасно больно кусаются.
      - Черт!
      - Все, улетели. Надо же, две сразу.
      - Никуда они не улетели, я чувствую, как они по мне ходят.
      - Это не мухи, милый, это я. Я тебя ласкаю, а ты даже не посмотришь в мою сторону. Я придумала новый способ целоваться. Ресницами.
      - Открыла Америку! Я этот способ давно знаю. Называется "поцелуй бабочки".
      - Не хочешь - не надо. Я думала, тебе приятно будет.
      - Мне очень приятно, дорогая, разве я что-нибудь говорю? Просто я сказал, что этот способ отнюдь не нов.
      - А по-моему, тебе не понравилось.
      - Да нет, просто мне показалось, что меня укусила муха.
      - Господи, как обидно, что кроме-тебя, здесь не с кем больше заниматься любовью.
      - Какой у тебя неестественный голос.
      - Это я пластинке подражаю. Неестественный голос - совсем другое. Вот послушай.
      - Ты почему-то заговорила с американским акцентом.
      - А хочешь, изображу тебе "голос, дрожащий от страсти"?
      - Нет.
      - О Боже, как с вами, мужчинами, скучно. - Пруденс села и закурила. - И вообще, ты какой-то изнеженный. В тебе нет ничего мужского. Не люблю тебя.
      - Просто ты еще слишком молода и не способна вызывать сильные чувства. Дай и мне сигарету.
      - Так и знала, что попросишь. Между прочим, эта сигарета последняя. Причем не только у меня, но и во всей Дебра-Дове. Сегодня утром я стащила ее из спальни Неполномочного.
      - Черт, когда же наконец кончится эта идиотская война? Посылок не было уже полтора месяца. Шампунь кончился, новых детективов нет, и вот теперь сигареты. Оставишь докурить?
      - Без шампуня ты у меня совсем облысеешь. Ладно, так и быть, оставлю.
      - Какая ты лапочка, Пруденс. А я уж думал, пожалеешь.
      - Вот такая я лапочка.
      - Дай я тебя поцелую.
      - Нет, попробуй новым способом - ресницами.
      - Так?
      - Изумительно. Еще...
      Через некоторое время они опять сели на пони и поехали обратно в посольство.
      - Боюсь, у меня теперь будет подергиваться веко, - прервал молчание Уильям.
      - Из-за чего, любимый?
      - Из-за "поцелуя бабочки". Я встречал таких людей. Жуткое зрелище. Теперь я понимаю, откуда это у них. Знаешь историю про человека, которого судили за то, что он подмигивал девицам на улице? Вызывают его в суд, а он и судье подмигивает - это, мол, болезнь у меня такая. Судья поверил и его отпустил, а он с тех пор так и подмигивает, остановиться не может.
      - Одного у тебя не отнимешь, Уильям, - сказала Пруденс. - Анекдотов ты знаешь много. За что я тебя и люблю.
      Официальные отношения с Дебра-Довой поддерживали три великие державы: Великобритания, Франция и Соединенные Штаты. В дипломатической иерархии пост посла в Азании котировался невысоко. Американский посол мистер Шонбаум, дуайен дипломатического корпуса, сделал карьеру сравнительно недавно. Впрочем, он и гражданином страны, которую теперь представлял, стал лишь в зрелом возрасте, в связи с падением валютного курса в странах Центральной Европы. С десяти до сорока лет он вел весьма активную жизнь, подвизаясь то журналистом, то инженером-электриком, то агентом по продаже недвижимости; служил Шонбаум и в акционерном обществе, был и управляющим отеля, и судовым маклером, и театральным антрепренером. Когда же началась мировая война, он ретировался сначала в Соединенные Штаты, а затем, когда Америка тоже вступила в войну, переехал в Мексику. Вскоре после заключения мира Шонбаум получил американское гражданство и надумал, разнообразия ради, попробовать себя в политике, а поскольку он был одним из тех, кто субсидировал с успехом закончившуюся президентскую кампанию, новая администрация предложила ему на выбор несколько весьма престижных государственных постов, среди которых назначение послом в Дебра-Дову было, безусловно, наименее почетным и прибыльным. Однако для него, человека с европейскими корнями профессия дипломата обладала каким-то особым очарованием, которое не смогли развеять ни годы, ни богатый жизненный опыт; к тому же в деньгах он уже не нуждался, климат в Дебра-Дове считался здоровым, а окружающая обстановка экзотической. В результате мистер Шонбаум принял предложение стать американским послом в Азании и не пожалел об этом - последние восемь лет он пользовался популярностью и уважением, которых бы вряд ли достиг на родине.
      Французский посол мсье Байон был франкмасоном.
      По общему мнению, дипломатическая карьера сэра Самсона Кортни, чрезвычайного и полномочного посла его величества, человека исключительного личного обаяния и широкого кругозора, не задалась не с столько из-за его бездарности, сколько из-за нерадивости. Совсем еще с молодым человеком он подавал большие надежды: учился блестяще, а имел связи, и немалые, в министерстве иностранных дел. Однако с самого начала стало ясно, что возложенных на него надежд сэр Самсон а не оправдает. Поехав в Пекин третьим секретарем посольства, Кортни почему-то вдруг с увлечением принялся, забросив дела, мастерить из картона модель Летнего дворца; будучи переведенным в Вашингтон, он столь же неожиданно увлекся велосипедным спортом, целыми днями где-то пропадал и возвращался грязный, но совершенно счастливый оттого, что побил какой-нибудь рекорд скорости или расстояния; вызванный этим увлечением скандал достиг своей кульминации, когда имя сэра Самсона обнаружилось в списке участников международных соревнований по велосипедным гонкам на длинные дистанции. Тогда родственники из министерства иностранных дел, не теряя зря времени, перевели его в Копенгаген, а пока молодой человек, по пути из Америки в Данию, находился в Лондоне, подыскали ему выгодную партию и женили на дочке министра, видного либерала. Решающий удар по его карьере был нанесен позже, в Швеции; присутствующие на званых обедах и раньше обращали внимание на то, что Кортни не принимает участия в беседе, если она ведется на иностранных языках; теперь же вдруг открылась страшная правда: оказалось, что даже по-французски он не в состоянии связать и двух слов; в отличие от дипломатов старой школы, которые, забыв иностранное слово, умели незаметно повернуть разговор в нужное им русло, сэр Самсон пускался в рискованную импровизацию или же, чтобы его поняли, сбивался на "пиджин-инглиш". Надо отдать должное его родственникам - они поддержали его и тут: отозвали в Лондон и устроили работать в министерство иностранных дел. Наконец, когда самому сэру Самсону стукнуло пятьдесят, а его дочери - тринадцать, он был возведен в звание кавалера ордена Святого Михаила и Святого Георгия и направлен послом в Азанию. Назначение это привело его в совершеннейший восторг; сэр Самсон был бы искренне удивлен, если б узнал, что в дипломатических кругах считается неудачником и за глаза зовется "неполномочным послом" или для краткости "Неполномочным".
      Британское посольство, находившееся в семи милях от столицы, представляло собой миниатюрный, утопающий в зелени городок за глухим забором, охранявшийся отрядом индийской кавалерии. В посольстве имелась телеграфная связь с Аденом и телефонная - с Дебра-Довой. Телефон хоть и плохо, но работал, а вот дорога в город никуда не годилась. Большую часть года из-за разливающихся рек, завалов, оползней, поваленных ветром деревьев и притаившихся в засаде бандитов ею невозможно было пользоваться. По этому поводу предшественник сэра Самсона неоднократно обращался с протестами в правительство Азании, в результате чего несколько бродяг, по подозрению в разбое, были повешены, дорога же осталась такой, как была переписка посла с властями между тем продолжалась, и ее прекращение можно, пожалуй, считать самым крупным успехом в дипломатической карьере сэра Самсона. Воодушевившись новым назначением и стремясь к собственному комфорту, Неполномочный впервые в жизни с головой окунулся в проблемы общественного благоустройства. Внимательно изучив подшивку писем и документов, связанных с ремонтом дороги, сэр Самсон уже через неделю после вручения верительных грамот вновь поднял эту тему во время аудиенции у принца-консорта. Затем в течение нескольких месяцев королевский дворец, британское посольство, министерство иностранных дел и министерство труда (в то время должности гофмейстера двора, министра иностранных дел и министра труда совмещал один человек - несторианский митрополит) обменивались дипломатическими нотами, пока наконец, вернувшись как-то утром с прогулки верхом, Пруденс не сообщила отцу, что видела на дороге в Дебра-Дову караван мулов, груду камней и три группы закованных в цепи каторжников. Но тут сэра Самсона поджидало разочарование. Дело в том, что коммерческий атташе американского посольства в свободное от работы время подвизался в качестве торгового агента по продаже тракторов, сельскохозяйственной техники и паровых котлов. По его совету, каторжников с дороги убрали, и императрица вместе со своими приближенными остановила выбор на паровом катке. Она всегда питала слабость к иллюстрированным каталогам и после многодневных консультаций со специалистами выписала себе из Америки молотилку, сенокосилку и механическую пилу. Что же касается парового катка, то она никак не могла выбрать нужную модель; митрополит, которому американский атташе предложил делить выручку пополам, рекомендовал великолепный каток под названием "Монарх Пенсильвании", а принц-консорт, который платил за подобное расточительство из собственного кармана, возглавлял группу лиц, высказывавшихся в пользу "Лилипута из Кентукки" модели более скромной. Тем временем приглашенные на обед в британское посольство были по-прежнему вынуждены ехать из города верхом на мулах, в сопровождении вооруженного охранника и мальчика с фонарем. Когда же все решили, что выбор между "монархом" и "лилипутом" будет наконец сделан, императрица внезапно скончалась, а начавшаяся сразу после ее смерти гражданская война развеяла всякую надежду на скорое улучшение дел в дорожном строительстве. Неполномочный держался стойко, но в глубине души очень переживал неудачу. Он отдал ремонту дороги слишком много сил, принимал все происходившее близко к сердцу, а потому испытывал теперь обиду и разочарование. Груда камней на обочине служила ему постоянным укором, это был памятник его единственному - и неудачному - опыту государственной деятельности.
      В результате обитатели посольского городка были вынуждены вести замкнутое и размеренное существование. Леди Кортни посвятила себя садоводству. Из Лондона с каждой посылкой ей начали приходить мешки с семенами и вырезки из журналов - и вскоре вокруг здания посольства разросся роскошный английский сад с сиренью и лавандой, бирючиной и самшитом, садовыми дорожками и крокетными лужайками, декоративными каменными горками и диким кустарником, цветочным бордюром, увитыми вьющейся розой беседками, водяными лилиями и лабиринтами еще не хоженых тропок.
      Уильям Бленд, почетный атташе, был холост и жил в одном доме с семейством Кортни. Остальные сотрудники британской миссии имели семьи и жили отдельно. У второго секретаря была собственная площадка для часового гольфа, у консула - два теннисных корта. Второй секретарь и консул были на "ты", ни на минуту не расставались, слоняясь из одного дома в другой, и были посвящены в мельчайшие подробности семейной жизни друг друга. В отличие от них капитан Уолш, советник по восточным делам, вел более независимый образ жизни. Он был нелюдим, постоянно страдал приступами малярии и, по слухам, дурно обращался с женой. Вместе с тем капитана уважали: он единственный знал сакуйю и часто во время споров между слугами использовался в качестве арбитра.
      Британская колония в Дебра-Дове была невелика и в основном состояла из людей, доверия не внушавших. Это были управляющий банка с женой, которая, как говорили, была наполовину индианкой; два мелких банковских служащих; торговец кожами, именовавший себя "Президентом торговой ассоциации Азании"; механик на железной дороге, женатый одновременно на двух азанийках и не скрывавший этого; англиканский епископ Дебра-Довы, окруженный постоянно сменяющими друг друга канониками и викариями; управляющий Восточной телеграфной компании и генерал Коннолли. Общение между всеми этими людьми и сотрудниками посольства ограничивалось теперь лишь рождественским завтраком, на который получали приглашение наиболее уважаемые представители английской колонии, да ежегодным чаепитием в саду по случаю дня рождения короля, куда приглашались все британские подданные без исключения, от грузинского князя, владельца ночного клуба "Попугай", до миссионера из секты мормонов. Работники британского посольства всегда держались обособленно, и объяснялось это отчасти плохой дорогой, а отчасти глубоко укоренившимся нежеланием общаться с людьми второго сорта. Когда леди Кортни впервые приехала в Дебра-Дову, она попыталась было нарушить эту традицию, заявив, что англичан в Азании слишком мало, а потому все условности - вздор и придавать им значение не следует. Коннолли дважды обедал в посольстве, и его дружба с послом, которая уже пустила корни, наверняка бы со временем расцвела, если бы в один прекрасный день леди Кортни не заявилась без предупреждения к генералу домой. В тот день она завтракала с императрицей и, по пути в посольство, зашла к Коннолли пригласить его на партию в крокет. Часовые у входа отдали честь, одетый с иголочки слуга распахнул перед леди Кортни дверь, но тут путь ей преградила невысокого роста негритянка в длинном, до полу красном платье, которая, неизвестно откуда взявшись, решительно шагнула гостье навстречу:
      - Я - Черномазая, - без всяких обиняков представилась она. - Что вам надо в моем доме?
      - А я - леди Кортни. Приехала повидать генерала Коннолли.
      - Генерал сегодня пьян и женщинами не интересуется.
      С этого дня Коннолли не звали даже на рождественский завтрак. Недоразумения подобного рода, хоть и не всегда столь драматичные, возникали и с другими членами английской колонии Дебра-Довы, пока наконец, через шесть лет после приезда в Азанию сэра Самсона, единственным человеком, которого иногда приглашали поиграть в крокет на посольской лужайке, не остался англиканский епископ. Впрочем, в последнее время визиты в посольство его преосвященства также особенно не поощрялись. Немолодой уже человек, он был не в силах за один день проделать путь в посольство и обратно, а потому приглашение на обед означало, что епископ останется ночевать, а наутро, перед отъездом обратно в город, - еще и завтракать. Главное же, Неполномочного, который постепенно утратил вспыхнувший было интерес к происходящему в стране, раздражали и утомляли подобные светские мероприятия. Епископ любил порассуждать о политике, о стоящих перед страной проблемах, о благосостоянии народа, образовании и финансах. Он мог часами говорить о местных законах и обычаях и о том, какие партии существуют сейчас при дворе. Вдобавок у него была довольно развязная - с точки зрения Неполномочного привычка называть по имени членов королевской семьи и губернаторов, которых сам сэр Самсон по забывчивости называл не иначе, как "старый негр, который ужасно любит анисовую водку", или "эта, как ее, которая, по словам Пруденс, похожа на тетю Сару", или "этот, в очках, с золотыми зубами".
      Ко всему прочему, в крокет епископ играл из рук вон плохо и составить конкуренцию дипломатам не мог.
      И все же, когда, опоздав на двадцать минут к столу, Пруденс и Уильям вернулись с прогулки домой, они обнаружили за столом епископа.
      - А я уже решила, что вас убили! - воскликнула леди Кортни. - Вот бы мсье Байон обрадовался. Он ведь вечно шипит, чтобы, пока не кончилась гражданская война, я не выпускала вас за ворота. Звонил сегодня утром, спрашивал, какие мы предприняли меры для укрепления посольства. Мадам Байон набила мешки песком и обложила ими все окна. Байон сказал, что последний патрон он хранит для мадам Байон.
      - В городе все находятся в состоянии жуткой паники, - сказал епископ. - Столько всяких слухов. Скажите, сэр Самсон, только откровенно: нам угрожает резня или нет?
      - Каждый Божий день мы едим на обед консервированную спаржу... сказал Неполномочный. - Почему, непонятно... Простите, вы спрашиваете, будет ли резня? Трудно сказать. Я, признаться, об этом всерьез не думал... Да, пожалуй, будет. Ведь если эти молодцы вобьют себе что-нибудь в голову, их уж ничем не остановишь. И все-таки, мне кажется, все уладится. Волноваться не стоит... Надо бы нам спаржу самим выращивать. Все лучше, чем с утра до ночи копаться в этом идиотском саду. А то каждый день консервированная спаржа - как будто на корабле плывешь.
      - Я приехал к вам сегодня еще и потому, что надеялся узнать какие-нибудь новости, - сказал епископ после того, как леди Кортни и сэр Самсон в течение нескольких минут выясняли сравнительные достоинства тюльпанов и спаржи. - Мне бы очень хотелось вернуться в город с хорошей вестью... Вы себе не представляете, как все удручены... Уже много недель полное отсутствие новостей, одни слухи. Здесь-то вы, по крайней мере, в курсе событий.
      - Новости, говорите? - отозвался Неполномочный. - Что ж, кое-какие новости действительно есть. Когда вы были у нас последний раз? Я не говорил вам, что Анстрадеры решили записать Дэвида в Аппингемскую школу? Очень, по-моему, правильное решение. А сестра Перси Легга - та самая, помните, что гостила у них здесь в прошлом году, - выходит замуж. У Бетти Анстрадер на днях понесла пони, и она, бедняжка, крепко расшиблась. Я всегда говорил, что на этой лошади детям ездить нельзя. Что еще рассказать епископу, дорогая?
      - У Леггов сломался холодильник, и они смогут теперь починить его только после окончания войны. Бедный капитан Уолш опять слег с малярией. Пруденс на днях начала писать новый роман... Надеюсь, это не тайна, детка?
      - Конечно, тайна. И потом, никакой это не роман. Это "Панорама жизни". У меня тоже есть новость, причем совершенно потрясающая: сегодня утром Перси набрал, играя в багатель, тысячу двести восемьдесят очков.
      - Не может быть,-удивился сэр Самсон. - В самом деле?
      -Так ведь это на бильярдном столе в канцелярии! - сказал Уильям.Это не считается. Мы все набираем там массу очков. Там же лузы кривые. Я считаю, что мой рекорд - тысяча сто шестьдесят пять очков, которые я набрал у Анстрадеров, - не побит до сих пор.
      -А о гражданской войне вам что-нибудь известно? - спросил епископ после того, как посол, леди Кортни, Пруденс и Уильям в течение нескольких минут обсуждали недостатки бильярдного стола в канцелярии.
      - Боюсь, что нет. Во всяком случае, ничего конкретного припомнить сейчас не могу, - сказал Неполномочный. - Ведь всем этим занимался у меня Уолш, а у него сейчас лихорадка. Вот поправится - тогда, возможно, что-нибудь и узнаем. Он у нас единственный в курсе местных событий... А впрочем, на днях, кажется, приходили какие-то телеграммы. Скажите, Уильям, в них было что-нибудь о войне?
      - Трудно сказать, сэр. Дело в том, что мы опять потеряли шифровальный код.
      - Ах, этот Уильям! Вечно он все теряет. Что бы вы сказали, епископ,если б у вас был такой капеллан? Как только код найдется, медленно прочтите телеграммы, слышите? Может быть, на них надо было ответить.
      - Обязательно, сэр.
      - И еще, Уильям... Пожалуйста, исправьте лузы на бильярдном столе в канцелярии. Какой смысл играть, если лузы кривые?
      - Неполномочный был за обедом в ударе, черт возьми! - сказал Уильям, когда они с Пруденс остались наедине. - Проходу мне не давал. Сначала взъелся на меня из-за шифровального кода, а потом пристал с бильярдным столом. Что я ему сделал?
      - Любимый, как ты не понимаешь, это он хотел епископу пустить пыль в глаза. Сейчас, наверно, самому стыдно стало.
      - Непонятно только, почему ради этого епископа надо было из меня дурака делать?
      - Милый, ну не сердись. Я же не виновата, что у меня отец солдафон. Знаешь, я придумала много новых способов целоваться. Давай попробуем?
      Когда пришли Анстрадеры и Легги, сели пить чай с бутербродами с огурцом и паштетом, горячими булочками, печеньем с тмином.
      - Как себя чувствует Бетти? Она сильно ударилась?
      - Да, тряхнуло ее здорово, бедную. Но Артур, представьте, хочет, чтобы она, как только сможет, опять начала ездить верхом. Он опасается, как бы у нее не закрепилась боязнь лошадей.
      - Неужели она снова сядет на Красотку?
      - Нет, конечно. Мы надеемся, что Перси отдаст ей на время своего Непоседу. Красотка ей пока что не по силам.
      - Еще чаю, епископ? Как дела в миссии?
      - О Боже, какой голый сад. Просто сердце разрывается. А ведь в это время он бывает особенно хорош. Мешок с львиным зевом куда-то запропастился.
      - Никак эта война не кончится! Я уже полтора месяца жду, когда мне пришлют из Англии шерсть, чтобы довязать кофточку ребенку. Остались одни рукава. Как вы думаете, очень будет нелепый вид, если я свяжу рукава из другой шерсти?
      - Отчего же, по-моему, это даже мило.
      - Еще чаю, епископ? Я бы хотела, чтобы как-нибудь вы поподробнее рассказали о детской школе.
      - Я нашел шифровальный код, сэр.
      - Правда? И где ж он был?
      - В верхнем ящике комода. На прошлой неделе я расшифровывал телеграммы, лежа в постели.
      - Великолепно. Но впредь будьте внимательнее - вы же знаете, какое значение придают в министерстве таким вещам.
      - Бедный мсье Байон. Все пытается вызвать из Алжира аэроплан.
      - По словам миссис Шонбаум, у нас кончаются запасы, потому что французское посольство скупает все, что только можно, и забивает товарами подвалы.
      - Может, тогда они и мой джем купят? В этом году он все равно не получился.
      - Еще чаю, епископ? Я хотела бы поговорить с вами о конфирмации Давида. Что-то последнее время он совсем от рук отбился, иногда такое сказанет, что страшно делается.
      - Может быть, вам удастся прочесть телеграмму? Я, честно говоря, ничего не понимаю. Какой-то странный шифр. Лd2 Фс8.
      - Это не шифр, а запись шахматных ходов. Перси ведь играет по переписке в шахматы с Беббитом из министерства. Он как раз искал эту бумажку.
      - Бедная миссис Уолш. Выглядит хуже некуда. Этот климат не для нее.
      - В Аппингеме Давиду будет очень хорошо, я в этом ни секунды не сомневаюсь.
      - Еще чаю, епископ? Вы наверняка устали с дороги.
      В шестидесяти милях к югу, на перевале Укака, кровожадные головорезы из племени сакуйю, прячась за скалы, выслеживали и добивали последних беглецов из армии Сеида, а следом за ними из пещер, где люди жили с незапамятных времен, выползали старухи и, подкравшись к трупам, раздевали их.
      После чая зашел консул и позвал Пруденс и Уильяма поиграть в теннис.
      - К сожалению, мячи старые, никуда не годятся, - посетовал он. - Уже два месяца ждем новых. Проклятая война.
      Когда стемнело и играть дальше стало невозможно, Пруденс и Уильям зашли к Леггам выпить по коктейлю, засиделись, и, чтобы успеть переодеться к ужину, обратно пришлось бежать бегом. Вернувшись, они бросили жребий, кому идти в ванную первому. Пруденс выиграла, но первым принял ванну все-таки Уильям, который к тому же израсходовал всю ароматическую соль, и к столу молодые люди пришли с большим опозданием. Епископ, как и ожидалось, решил остаться ночевать. После ужина в холле разожгли камин - в горах вечерами было холодно, сэр Самсон взялся за вязание, а леди Кортни и епископ вместе с Анстрадером и Леггом сели играть в бридж.
      В посольстве в бридж играли мирно, без ссор.
      - Пойду-ка я с маленькой червы.
      - Это бескозырная игра - надеюсь, вы меня поняли.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13