Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Библиотека современной фантастики - Библиотека современной фантастики. Том 12

ModernLib.Net / Воннегут Курт / Библиотека современной фантастики. Том 12 - Чтение (стр. 15)
Автор: Воннегут Курт
Жанр:
Серия: Библиотека современной фантастики

 

 


      Коктейли в пять тридцать. Ужин в шесть тридцать. А теперь внимание — есть маленькое изменение: всеобщие игры и костер сегодня не состоятся. Не состоятся. Они будут проведены завтра вечером, а сегодня в амфитеатре будут проводиться массовые песни. Отбой в полночь.
      Капитаны команд, капитаны команд, просим вас вернуться в ваши палатки».
      Без особой надежды на успех Пол постучал в двери салуна, полагая, что ему удастся уговорить уборщика внутренних помещений раздобыть ему чего-нибудь.
      «Мне только что сообщили, — сказал громкоговоритель, — мне только что сообщили, что капитана Команды Синих нет в его палатке. Доктор Пол Протеус, доктор Пол…»

XX

      Золотой тюрбан шаха Братпура, так и не развернутый до конца, свисал с вешалки для шляп в Майами Бич, как полотенце в общественном туалете.
      — Пуку пала коко, пуку эбо коко, ниби аки коко, — сказал шах.
      — Что угодно этому иностранному джентльмену? — осведомился Гомер Бигли, владелец парикмахерской.
      — Он желает снять немножко с боков, немножко сзади, а верх не трогать, — пробормотал Хашдрахр Миазма из-под горячего полотенца, сидя в кресле парикмахера рядом с шахом.
      Доктор Юинг Дж. Холъярд, покусывая ногти, расположился в одном из кресел для ожидающих, пока его подопечные впервые знакомились с искусством американского брадобрея. Он улыбался и кивал головой в ответ на любые обращенные к нему слова, но не слышал абсолютно ничего, кроме мягкого похрустывания конверта во внутреннем кармане его сюртука, когда он нервно поеживался, стараясь обрести покой, которого кресло это никак не могло ему предоставить. Письмо это было от чиновника, ведающего личным составом в Госдепартаменте, и оно в погоне за Холъярдом проделало путь от Нью-Йорка в Утику, на Ниагарский водопад, в Кэмп Драм, в Индианаполис, в Сент-Луис, в Порт Райли, в Голливуд, в Гранд Кеньон, в Карлсбадские пещеры, в Хэнфорд, в Чикаго и в Майами Бич, где он пробыл достаточное время для того, чтобы письмо, наконец, поймало его — настигло его подобно метательному дротику и вонзилось, дрожа, между лопаток его души. Доктор Ю. Дж. Холъярд был красен как рак после дня, проведенного на пляже, однако под этой личиной здоровья и бодрости духа он был мертвенно бледен от страха. «Мой дорогой мистер Холъярд, так начиналось это письмо. — Мой дорогой мистер…»
      Пока Холъярд был занят своими печальными думами, Гомер Бигли привычным жестом, выработанным всей его жизнью, посвященной парикмахерскому искусству, выбрал нужные ножницы, пощелкал ими в воздухе над священной головой и, как будто его правая рука управлялась тем же самым нервом, что диафрагма и голосовые связки, принялся одновременно остригать волосы и говорить — говорить, обращаясь к не понимающему ни слова шаху примерно так же, как бальзамировщики разговаривают с телом.
      — Да, сэр, вы выбрали отличное время для приезда. Говорят, что сейчас не сезон, но я вам скажу, что это лучшее время года. И притом самое дешевое. Однако не в этом, конечно, дело. Здесь сейчас ровно на пятнадцать градусов прохладнее, чем в Нью-Йорке, но я готов держать пари, что на севере об этом не знает даже один человек из пятидесяти. И это просто потому, что такую мысль никто им не подсунул. В том-то все и дело. Вы когда-нибудь задумывались над этим? Все, о чем вы думаете, вы думаете только потому, что вам кто-то подсунул эту мысль. Образование тоже не что иное, как подсовывание идей, реклама.
      Но бывает ведь хорошая реклама и плохая реклама. Вот парикмахеры, например. Сейчас у них очень плохая реклама, и все из-за карикатур и телевизионных комиков, понимаете? Невозможно раскрыть журнал или включить телевизор без того, чтобы не увидеть шуточки относительно парикмахера, зарезавшего кого-то. Может, немножко посмеяться вовсе и не вредно, я не против, и бог с ним, пусть себе посмеются немножко, но все же я считаю, что это неправильно, когда кого-то все время выставляют на посмешище. Ведь так просто гробят человека, а пользы от этого никому никакой. Мне просто хотелось бы знать, задумываются ли когда-нибудь все эти карикатуристы и комические актеры о тысячах парикмахеров, которые работают из года в год и никогда не порежут ни одного из своих клиентов, а эти людишки все продолжают свои инсинуации о том, что парикмахеры перерезали уже столько вен и артерий, что их просто не успевают заштопывать. Но мне кажется, что теперь уже никто не задумывается над тем, что может быть святым для других.
      Кстати сказать, было время, когда парикмахеров вызывали специально для того, чтобы пустить человеку кровь, да еще и платили ему за это. Если только подумать, это ведь одна из древнейших профессий на свете, но разве кто сейчас задумывается над этим? Ведь они были чем-то вроде докторов, они пускали кровь, помогали сращивать сломанные кости и все такое прочее, но потом доктора обозлились и сами занялись всем этим делом, а парикмахерам оставили только бритье да стрижку. Страшно интересная история. Но вот мой отец обычно говорил, конечно до того, как он умер, что парикмахеры еще надолго останутся даже после того, как последний доктор уйдет в отставку, и в словах моего отца было много правильного. Да, его стоило послушать.
      Ей- богу, в наши дни нужно намного больше времени и искусства, чтобы остричь человека, чем для всех тех вещей, которыми занимаются доктора. Если у вас сифилис, триппер, краснуха, желтая лихорадка, воспаление легких или хотя бы там рак или что-нибудь похуже, так, черт побери, я вас вылечу скорее, чем вот я сейчас наливал воду в шампунь. Берешь себе шприц с махонькой иголочкой, тяп-ляп — и пожалуйста! Вместе со сдачей я тут же подаю вам справочку о полном выздоровлении. Любой парикмахер может делать то, что делает доктор в наши дни. Но я вам тут же выложу пятьдесят долларов, если вы мне покажете хоть одного доктора, который смог бы постричь человека как следует.
      Вот, а еще говорят, что парикмахер — это не профессия, но где вы найдете другие профессии, которые бы со средних веков завоевали себе такой авторитет! Посмотрите на парикмахеров и возьмите медицину или законы. Все делают за них машины!
      Доктор совсем не ломает голову над тем, чтобы понять, что с вами, да и образования его здесь не нужно. Тебя обследуют машины — проверят то, проверят это. А потом он берет уже готовый волшебный препарат и вкалывает его вам. И делает он это только потому, что машины подсказали ему, что следует делать. А юристы! Конечно, это очень здорово, то, что произошло с ними, потому как если бы они плохо работали, то это уж никак не могло быть кому-нибудь на пользу. Я ничего не говорю. Это говорил мой отец. Это все его слова. Но закон теперь есть закон, а не соревнование между множеством людей, которым платят за то, что они умеют все вывернуть наизнанку и будут смеяться, врать и жульничать по приказу любого, кто заплатит им достаточно за их смех, вранье и жульничество. Ей-богу, детекторы лжи теперь точно узнают, кто врет, а кто говорит правду, а машины из картотеки прекрасно знают, что гласит по данному случаю закон, и отыскать это они могут намного скорее, чем эти паршивые судьи объявят, что говорит по этому поводу кодекс. И тут уже ничего не скажешь. И никакой здесь путаницы. Черт побери, да если бы у меня был детектор лжи и картотечная машина, то я мог бы прямо здесь вести юридические дела и присудить вам развод или штраф в миллион долларов или что бы вам там ни понадобилось за то время, что у вас уходит, чтобы сунуть десять центов в автомат и почистить ботинки у механического чистильщика.
      Когда- то они выглядели важными и величественными вроде священников, эти доктора и юристы и прочие, но теперь они все больше походят просто на механиков. Дантисты все еще держатся молодцом, это правда. Но они только исключение, которое подтверждает правило, скажу я вам. А парикмахерское дело — одна из древнейших профессий на земле — по воле случая оказалось более стойким, чем все остальные. Машины разделили мужчин и мальчиков, если так можно выразиться.
      «Мужчин от мальчишек» — так говорили нам в армии, сержант Элм Уиллер например. Он был из Мемфиса. «Так-то вот, ребята, говаривал он. — Здесь мы отделяем мальчишек от мужчин». И тут же мы шли вперед, брали очередную высотку, а за нами шли медики и отделяли мертвых от раненых. А потом Уиллер говорил: «Так-то вот, ребята, здесь мы отделяем мальчишек от мужчин». И это продолжалось до тех пор, пока нас не отделили от нашего батальона, а самому Уиллеру не отделили голову от туловища.
      Но знаете, что я вам скажу, как бы страшно там ни было, дело, конечно, не только в Уиллере, а я говорю обо всей войне она выявила величие американского народа. Есть в войне что-то такое, что позволяет выявить величие. Страшно неприятно это говорить, но это действительно так. Конечно, возможно, это происходит только потому, что тут очень легко быстренько стать великим в военных условиях. Какая-то дурацкая вещь происходит с тобой в течение нескольких секунд, и вот пожалуйста — ты велик. Я, может быть, самый великий парикмахер в мире, вполне возможно, что я и являюсь им, но мне это нужно доказывать всю жизнь, совершая великие стрижки, но этого никто так и не заметит. Так вот идут дела в мирное время, вы меня понимаете?
      Но ведь того же Элма Уиллера — его-то уж никак нельзя было не заметить, когда он взбесился после письма, где сообщалось, что жена его родила в то время, как он не видел ее уже два года. Прочел он это письмо и прямо бросился на пулеметную точку, перестрелял и перебил гранатами там всех так, что жуть нас взяла, а потом бросился к другой точке и переколошматил их там всех просто прикладом, а потом уже, совершенно озверев, он бросился к минометной позиции, прихватив просто по камню в каждую руку, тут-то они и хлопнули его осколочным. Дайте хирургу хоть тысячу долларов, но он не сможет лучше справиться с работой. Ну вот, дали Элму Уиллеру Медаль Конгресса за все это, и медаль эту просто положили к нему в гроб. Просто положили, и все тут. Вешать ее ему на шею было невозможно, а если бы они решили пришпилить ее ему к груди, то, я думаю, им пришлось бы припаивать эту медаль к ней, до того он был нашпигован свинцом и осколками.
      Но он ведь действительно был великим, и тут уж никто не станет спорить, а вы думаете, что он был бы таким великим сейчас, в наши дни? Уиллер? Элм Уиллер? Да знаете вы, кем он был бы сейчас? Кррахом, и все тут. Война сделала его человеком, а такая жизнь его просто убила бы.
      И вот еще одна интересная вещь про войну — я не говорю, что вообще все на войне было хорошо, — чего нет, того нет, — но раз уж идет война и ты умудрился попасть на нее, то тебе уже нечего заботиться о том, что ты что-то не так сделал. Понимаете? Находясь на фронте, сражаясь там и прочее, ты уж и не можешь поступать правильнее, чем поступаешь. Дома ты мог быть самой последней дрянью, и многих сделать несчастными, и быть просто тупым и жалким типом, но, попав на фронт, ты король — король для каждого, а особенно для себя самого. В этом-то вся суть, будь справедлив по отношению к себе, и ты никого этим не обманешь, вот тебе и все правила — в тебя стреляют, и ты сам стреляешь в других.
      Когда сейчас ребят берут в армию, то это просто дают им место, чтобы они не болтались по улицам и не наживали себе неприятностей, потому как больше нечего делать. И единственная для них возможность хоть когда-нибудь выбиться в люди, так это если начнется война. И это единственный их шанс показать всем и каждому, что они живут и умирают не зря, а ради чего-то, клянусь вам.
      Раньше имелось множество окольных путей, чтобы какой-нибудь тупица мог выбиться в великие люди, но теперь машины с этим покончили. Знаете, бывало так, что вы могли просто отправиться в море на большом клипере или на рыбацком судне и неожиданно проявить героизм во время шторма. Или вы могли заделаться пионером и отправиться на запад и повести за собой людей, разогнать индейцев и все такое прочее. Или вы могли быть ковбоем или заняться каким-нибудь опасным делом и все-таки быть просто тупицей.
      А теперь машины берут на себя все опасные работы, а бедных тупиц согнали в огромные стада или в бараки, и тупице ничего не остается, как сидеть там да мечтать о том, как хорошо было бы, если бы вдруг начался большой пожар, а он вбежал бы в горящее здание и выбежал бы из него на глазах у всех с маленьким ребенком на руках. Или мечтать — хотя они, конечно, не говорят об этом вслух, потому что последняя была такой страшной, — о новой войне. Конечно, теперь новой войны не будет.
      И конечно же, я считаю, что машины очень облегчили жизнь. Я был бы просто дурак, если бы говорил, что это не так, хотя есть множество людей, которые говорят, что это не так, и, честно говоря, я понимаю, почему они говорят это, ладно. Получается так, что машины взяли себе все хорошие работы и оставили людям все самые глупые. И я думаю, что я являюсь одним из последних представителей той породы, которая стоит на своих собственных ногах.
      И я очень счастлив, что парикмахерское дело удержалось так долго — настолько долго, что дает мне возможность жить им. И я очень счастлив, что не завел детишек. Так лучше, потому как мне теперь не надо ломать себе голову, перейдет ли это заведение к ним или нет и о том, что им больше ничего не останется в жизни, как идти в кррахи или в Армию, если только какой-нибудь из инженеров, управляющих, исследователей или бюрократов не уговорил мою жену и не оставил моим ребятам своих мозгов в наследство вместо моих собственных. Но моя Клара однажды так поперла одного из этих прохвостов, что он драпал от нее, как кошка, которой запустили под хвост целый фунт скипидара, да еще в подогретом состоянии.
      В любом случае я надеюсь, что эти парикмахерские машины не будут установлены в Майами Бич еще пару лет, и я спокойно смогу уйти на отдых, а там пусть все катится ко всем чертям собачьим. Вчера вечером по телевизору показывали одного типа, который изобрел эти дурацкие штуки, и что бы вы думали? Он оказался парикмахером. Он сказал, что он все волновался и волновался, как бы кто-нибудь не изобрел машины, которые оставят его без работы. У него просто кошмары были из-за этого, а когда он просыпался, то он обычно говорил себе обо всех причинах, из-за которых люди никогда не смогут сделать таких машин, что стали бы выполнять его работу — вы понимаете, — выполнить все те сложные движения, которые приходится делать парикмахеру во время работы. А во время следующего кошмара ему приснилась машина, которая могла делать одну из его работ, кажется, завивку, и он совершенно ясно увидел, как именно она работает. Получился просто порочный круг. Он начал видеть сны. Просыпаясь, он говорил себе о чем-то, чего машине никак не сделать. И тогда ему снилась машина, и он видел, как эта машина делает именно то, что, он думал, она не сможет сделать. И так далее и так далее, пока ему не приснилась вся машина целиком, и эта машина могла стричь так, как никто на свете. И он продал свои чертежи за сто тысяч долларов да еще получает отчисления как владелец патента, и, я полагаю, теперь ему не о чем беспокоиться.
      Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что за странная штука человеческий ум? Вот вы и готовы, сэр. Как вам нравится ваш вид?
      — Сумклиш, — сказал шах и потянул добрый глоток из фляги, поданной ему Хашдрахром. Потом он долго с мрачным видом изучал себя в зеркале, которое перед ним держал Бигли.
      — Нибо бакула ни прово, — сказал он наконец.
      — Ему понравилось? — спросил Бигли.
      — Он говорит, что нет ничего такого, чего был бы не в состоянии покрыть тюрбан, — сказал Хашдрахр, чья стрижка тоже была закончена. Затем он обратился к Холъярду: — Ваша очередь, доктор.
      — Мммм?… — отозвался Холъярд с отсутствующим видом, подымая глаза от письма. — О, я не буду стричься. Думаю, что нам лучше всего отправиться в отель и немножко отдохнуть, правда? — И он еще раз заглянул в письмо:
       «Мой дорогой мистер Холъярд!
       Мы только что завершили ревизию персональных карточек нашего департамента, сверяя с фактами занесенные в них данные.
       В ходе этой ревизии было обнаружено, что вы не сдали зачета по физической подготовке, необходимого для получения степени бакалавра при выпуске из Корнеллиевского университета, и что степень эта была вам присуждена вследствие недосмотра технического персонала. К величайшему моему сожалению, я вынужден сообщить вам, что в связи с этим вы не имели права на получение магистерского диплома, а следовательно, и магистерской степени и степени доктора философских наук, которые занесены в ваш послужной список.
       Поскольку, как вам известно, за заведомое внесение в персональные учетные карточки ложных сведений грозит суровое наказание, нашим долгом является сообщить вам, что официально вы сейчас пребываете без какого-либо диплома о высшем образовании и в связи с этим переведены на период в восемь недель из постоянного штата в штат лиц, проходящих испытательный срок. Надеемся, что за это время вы явитесь в Корнеллиевский университет и погасите академическую задолженность.
       Возможно, вам удастся совместить это с вашей поездкой и при случае ознакомить шаха с этим выдающимся высшим учебным заведением Америки.
       По этому поводу я связался с Корнеллиевским университетом и сообщил им о происшедшем недоразумении, они заверили меня, что дадут вам возможность держать экзамен по физической подготовке в любое удобное для вас время. Вам не придется проходить там весь курс, а только нужно будет сдать зачетные экзамены. Эти экзамены, насколько я могу судить, довольно легкие: шесть раз проплыть длину бассейна, двадцать раз отжаться от пола, пятнадцать раз подтянуться, потом лазание по канату, подымание на…»

XXI

      Полная луна взошла над Тысячью островов, и по крайней мере на одном из них тысяча глаз следила за нею. Сливки Востока и Среднего Запада из числа инженеров и управляющих собрались в амфитеатре Лужка. Это была вторая ночь, ночь программной пьесы и костра. Сцена, расположенная в центре амфитеатра, была скрыта за створками разделенного надвое стального полушария, которые сейчас должны были раскрыться подобно створкам раковины.
      Кронер уселся рядом с Полом и положил руку ему на колено.
      — Чудесная ночь, мой мальчик.
      — Да, сэр.
      — Я полагаю, Пол, что у нас в этом году подобралась хорошая команда.
      — Да, сэр. Они выглядят хорошо. — После окончания первого дня соревнований Команда Синих действительно выглядела хорошо, хорошо, несмотря на то, что в ее составе было много высших — а это означает усталых и пожилых — должностных лиц. Сегодня днем Синие вышибли с третьей подачи капитана Зеленых, Шеферда. Шеферд в своем стремлении выиграть во что бы то ни стало и в страхе перед поражением был совершенно невменяем.
      Пол же, наоборот, все время брал самые трудные мячи без каких-либо усилий, посмеиваясь, что, собственно, совсем не было в его характере. Анализируя во время отведенного для коктейлей часа свои чудесные достижения в вечерней игре, Пол вдруг понял, что произошло: впервые с того момента, как он принял решение уйти с работы, ему действительно было наплевать на систему, на Лужок и на политику. Он и раньше пытался наплевать на все это, однако это не слишком ему удавалось. И вот внезапно, именно теперь, он стал вполне независимым человеком.
      Пол был немного напуган, но доволен собой. Все складывалось отлично.
      — Старик пожелал, чтобы собрание началось, как только приземлится его самолет, — сказал Кронер, — поэтому, что бы здесь ни происходило, нам придется уйти.
      — Хорошо, — сказал Пол. — Отлично. — Возможно, именно сегодня он и скажет то, что собирается, если только сочтет это необходимым. Но не стоит спешить. — Превосходно.
      «Занимайте, пожалуйста, места, — сказал громкоговоритель. — Пусть все рассядутся по местам. Комитет, наблюдающий за программой, только что сообщил, что мы уже запоздали на восемь минут, поэтому скорее рассаживайтесь по местам».
      Все расселись. Оркестранты в летних смокингах заиграли попурри из любимых песенок Лужка. Музыка постепенно замерла. Створки полушария немножко прикрылись вверху, и через эту щель вырвался луч света, который устремился сквозь сигаретный дым к темно-синему небу. Музыка окончательно замолкла, загудели спрятанные под землею механизмы, и створки полушария ушли в землю.
      Старик, с белой бородой по пояс, в длинной белой тоге, золотых сандалиях и синей конической шапке, усыпанной золотыми звездами, сидит на верхушке необычайно высокой стремянки. Он выглядит мудрым, справедливым и усталым от ответственности. В одной руке он держит большую тряпку. Рядом со стремянкой и на том же уровне — тонкий шест. Второй точно такой же — по другую сторону сцены. Между двумя шестами протянута петля, проходящая, как веревка для белья, сквозь блоки, прикрепленные к шестам. С веревки этой свешивается целый ряд металлических звезд приблизительно двух футов в диаметре. Они покрыты флюоресцентной краской, с тем чтобы невидимый луч инфракрасного света, падая на одну из них, а потом на другую, заставлял их оживать и светиться призрачным светом.
      Старик, не обращая ни малейшего внимания на публику, осматривает развешанные перед ним звезды, снимает с веревки ближайшую к нему, внимательно разглядывает ее, стирает с нее какое-то пятнышко, грустно качает головой, а потом роняет. С большим огорчением глядит он на упавшую звезду, потом — на те, что все еще висят, и только после этого на публику. Он говорит.
      Старик. Я Управляющий Небом. Это я заставляю ярко сиять ночью небо; это я, когда блеск звезды тускнеет до того, что его уже невозможно восстановить, снимаю ее с небесного свода. Каждые сто лет я взбираюсь на свою лесенку и поддерживаю сияние небес. И сегодня как раз такой день.
       Он тянет за проволоку, достает следующую звезду, снимает ее с веревки и внимательно изучает.
      Довольно странно наблюдать блеск этой звезды на современном небе. И все же сто лет назад, когда я в последний раз ходил в дозор, это была новая и гордая звезда, и только лишь несколько метеоров, вспыхивающих на мгновение ослепительным блеском, были более яркими, чем она.
       Он подымает звезду, и под действием инфракрасных лучей на ней загораются буквы, которые слагаются в слово «тред-юнионизм». Старик рассеянно смахивает с нее пыль, пожимает плечами и бросает.
      Ты будешь в хорошей компании.
       Он смотрит вниз на кучу отбросов.
      Ты будешь вместе со звездами, именами которых были «суровый индивидуализм», «социализм», «свободное предпринимательство», «коммунизм» и…
       Не закончив фразы, он тяжело вздыхает.
      Да, нелегкая это работа и не всегда приятная. Но Некто, намного более мудрый, чем я, и действительно добрый, повелел вершить это (вздыхает) и вершить беспристрастно.
       Он тянет проволоку и подтягивает к себе новую звезду, самую большую в ряду. Инфракрасные лучи падают на нее, она ярко вспыхивает, на ней проступает изображение Дуба, символ организации.
      Увы, моя юная красавица. Уже появились такие, кому ненавистен твой вид, кто шумно требует, чтобы ты была снята с небес.
       Он обмахивает звезду тряпкой, пожимает плечами и продолжает держать ее на вытянутой руке, готовясь бросить.
       Входит типичный юный инженер из публики.
      Юный инженер (трясет основание лестницы). Нет! Нет, Управляющий Небом, не делайте этого!
      Старик (с любопытством смотрит вниз). Это еще что такое? Какой-то мальчишка смеет спорить со смотрителем небес?
       Из люка на сцене появился неопрятный молодой радикал.
      Радикал (насмешливо). А ну-ка швырните ее!
      Юный инженер. Никогда не было более яркой, более прекрасной звезды!
      Радикал. Никогда не было более кровавой, более черной!
      Старик (недоуменно переводит взгляд с одного на другого, а потом на звезду и опять на них). Хммм… Готовы ли вы определить судьбу этой звезды, подкрепив свои слова разумными рассуждениями, а не эмоциями? Я присягал, что буду извечным врагом Эмоций.
      Юный инженер. Я готов.
      Радикал. Я тоже. (Усмехается)И ручаюсь вам, я не займу у вас много времени.
       Створки стального полушария закрываются, створки стального полушария открываются.
       Высокая судейская трибуна воздвигнута вокруг стремянки старика. На нем сейчас судейский парик и мантия. Радикал и юный инженер также одеты в парики и мантии наподобие английских адвокатов.
      Голос за сценой: Внимание, внимание, внимание! Заседание небесного суда открыто!
      Старик (ударяет председательским молотком). Прошу соблюдать порядок в зале. Продолжается рассмотрение дела.
      Радикал (явно пытаясь втереться в доверие). Ваша честь, леди и джентльмены на скамье присяжных, разбирательство дела покажет вам, что звезда, о которой идет речь, настолько тускла да что там, черна! — как никакая иная из появлявшихся на небосводе. Я призову только одного свидетеля, он будет свидетельствовать от лица миллиона, каждый из которого мог бы рассказать ту же горестную историю, высказать непреложную правду в тех же простых словах, идущих от чистого сердца. Я прошу вызвать Джона Простака.
      Голос за сценой: Джон Простак, Джон Простак. Займите, пожалуйста, свое место.
       Из люка появляется Джон Простак. Он немного неловок, застенчив; средних лет, симпатичный. Одежда на нем дешевая, выглядит комично. Он испытывает перед судом благоговение и, возможно, успел пропустить пару рюмок для храбрости.
      Радикал (дружески касаясь руки Джона). Я буду приглядывать за тобой, Джон. Не торопись с ответами. Не дай им себя запугать. Я буду за тебя думать, и все будет в порядке.
      Голос за сценой. Клянетесь ли вы говорить правду, всю правду, одну только правду и да поможет вам бог?
      Джон (вопросительно смотрит на радикала). Мне нужно клясться?
      Радикал. Клянись.
      Джон. Да, сэр, я клянусь.
      Радикал. Может, ты, Джон, скажешь суду, чем ты занимался до войны, до того, как взошла эта новая звезда и испортила и запятнала небеса?
      Джон. Я был механиком на Обычном заводе в Обычном городе в Обычной компании Обычного города.
      Радикал. А теперь?
      Джон. Я состою в Корпусе Ремонта и Реконструкции. Землекоп первого класса.
      Радикал. А может быть, теперь, Джон, ты расскажешь нам просто, чтобы суду все было ясно, сколько ты зарабатывал до того, как взошла эта звезда, и сколько ты зарабатываешь теперь?
      Джон (смотрит вверх, припоминая и с трудом производя подсчеты). Ну что ж, сэр, когда перед началом войны пошли работы на оборону и все такое прочее, я, пожалуй, считая и сверхурочные, зарабатывал больше сотни в неделю. Самая большая недельная получка у меня была сто сорок пять долларов. А сейчас я получаю тридцатку в неделю.
      Радикал. Так, так. Иными словами, когда поднялась эта звезда, твой доход упал. Если быть точным, Джон, твой доход упал на восемьдесят процентов.
      Юный инженер (с азартом вскакивает, доброжелательно). Ваша честь, я…
      Старик. Подождите, пока не начнется перекрестный допрос.
      Юный инженер. Слушаюсь, сэр. Простите, сэр.
      Радикал. Я полагаю, что мы достаточно убедительно показали, что американский уровень жизни упал на восемьдесят процентов. (Его лицо принимает ханжеское выражение.)Но довольно приводить здесь чисто материальные соображения. Каково же было действие, оказанное восходом этой звезды, на духовный облик Джона Простака? Джон, расскажи суду все то, о чем ты рассказывал мне. Помнишь? О том, как инженеры и управляющие…
      Джон. Слушаюсь, сэр.
       Он смущенно смотрит на Юного инженера.
      Вы уж не обижайтесь, сэр…
      Радикал (подстрекает его). Правду никогда нельзя сказать без того, чтобы кого-нибудь не обидеть, Джон. Говори, Джон.
      Джон. Ну что ж, сэр, человеку бывает горько чувствовать себя забытым. Вы понимаете — есть такие всякие шишки, инженеры и управляющие, которые, можно сказать, смотрят сквозь тебя и даже не замечают. А человеку ведь хочется знать, что кто-то смотрит на него.
      Юный инженер (горячо). Ваша честь!
      Старик (строго). Я не потерплю больше вашего вмешательства. Дело обстоит намного хуже, чем мне раньше думалось. (Обращаясь к радикалу.)Продолжайте, прошу вас.
      Радикал. Продолжай, Джон.
      Джон. Так вот, сэр, об этом я и толкую. Если говорить по чести, получается так, что в наши дни все эти инженеры, управляющие и прочие стали всем на свете, а простой человек для них ничто.
      Радикал (он якобы вне себя от трагичности показаний Джона. Работая на публику, он секунд тридцать как будто подыскивает слова, и пытается взять себя в руки, и, наконец, начинает говорить прерывающимся от гнева голосом). Звезда мечты, могущественная звезда, звезда, сияющая столь прекрасным светом. Сорвите ее. (Потрясая сжатым кулаком.)Сорвите ее! (Указывая на Джона.)Мы слышали здесь глас народа — да, народа. «Сорвите ее!» — так говорит народ. А кто же тот, кто говорит: «Оставьте ее»? Кто он? Это не Джон и не народ. Кто же это?
       Драматическим жестом он вынимает брошюру из нагрудного кармана.
      Ваша честь, леди и джентльмены на скамье присяжных. (Зачитывает брошюру.)«К началу войны средний доход инженеров и управляющих этой великой страны составлял 8449 долларов 27 центов». А сейчас в этой отравленной ночи, когда эта черная звезда дошла до зенита, восемьдесят процентов заработка Джона Простака отобраны у него. А каков же теперь средний доход инженеров и управляющих, спросите вы меня.
       Он снова зачитывает брошюру, яростно подчеркивая каждый слог.
      «Пятьдесят семь тысяч восемьсот девяносто шесть долларов и сорок один цент!» (Яростно.)Я кончил. Можете допрашивать вы!
       Радикал крадучись забирается в дальний угол и. притаившись там, презрительно наблюдает за происходящим.
      Юный инженер (мягко, ласково). Джон.
      Джон (подозрительно). Да, сэр?
      Юный инженер. Скажи мне, Джон, до того, как взошла эта звезда и когда у тебя был высокий заработок, случалось ли тебе иметь телевизор с экраном шириной в двадцать восемь дюймов?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24