Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Комбат (№13) - Закон против тебя

ModernLib.Net / Боевики / Воронин Андрей Николаевич / Закон против тебя - Чтение (стр. 3)
Автор: Воронин Андрей Николаевич
Жанр: Боевики
Серия: Комбат

 

 


Фотография была сильно увеличена, так что в кадре осталось только лицо да еще занесенный, словно для удара по столу, кулак, стиснутый так, что побелели костяшки пальцев. – Вот такие хреновые дела, – добавил Бакланов и снова почесал заросшую щеку. Ему вдруг стало неловко, как будто изображенный на фотографии человек мог его увидеть: небритого, с помятой физиономией, сидящего в двенадцатом часу дня в одних трусах на развороченной постели. «Пожалуй, за такие дела можно было бы и по уху схлопотать, – подумал он. – За Иванычем бы не задержалось…»

Его поиски зашли в тупик, точно так же как и его личная жизнь, и единственное, что до сих пор заставляло его вставать по утрам с постели и выходить из дома, было четкое осознание того, что, кроме него, Зойке надеяться не на кого. А фотография… Что ж, фотография – это просто клочок бумаги. Это ведь даже не икона, и молиться на нее, советоваться с ней – это, знаете ли, просто смешно…

Докурив сигарету до фильтра, он раздавил окурок в переполненной пепельнице и потянулся за джинсами. В этот момент телефон, стоявший на полочке в прихожей, разразился пронзительной трелью.

Звонки были длинными, а это означало, что кто-то пытался дозвониться по межгороду. «Тетка Алена, – подумал Бакланов, испытывая трусливое желание спрятать голову под подушку и не брать трубку. – И что, спрашивается, я должен ей сказать? А не брать трубку – свинство. Подлость это, вот что. Она и так на одном валидоле живет, не хватало ей еще из-за меня волноваться…»

Скрипнув зубами и в последний раз оглянувшись на фотографию, Бакланов прошлепал босыми ногами по теплому замусоренному полу, вышел в прихожую и снял телефонную трубку, поднеся ее к уху так осторожно, словно та была разъяренной змеей, готовой вцепиться в него ядовитыми зубами.

– Да? – осторожно сказал он в микрофон, подавляя тяжелый вздох. Кроме тетки Алены, звонить было некому, и он понятия не имел, что скажет матери своей двоюродной сестры, исчезнувшей две недели назад где-то между Козьмодемьянском и Йошкар-Олой.

Раздавшийся в трубке голос был мужским, и Бакланов успел предположить самое худшее, решив, что тетка Алена все-таки не пережила треволнений, но тут до него дошло, что голос говорит что-то несуразное.

– Баклан, Баклан, я Береза, – повторил голос, показавшийся Михаилу смутно знакомым. – Как слышишь меня? Прием!

Ответ выскочил из Бакланова прежде, чем он успел сообразить, с кем имеет дело.

– Береза, я Баклан, – автоматически проговорил он. – Слышу тебя нормально… Андрюха, это ты, что ли? Ты откуда?

– От верблюда, – довольным голосом ответил Андрей Подберезский, с которым Бакланов в свое время съел не один пуд соли. – Ты что, спишь там или с бабами развлекаешься?

– Всего понемножку, – с улыбкой сказал Бакланов и полез в карман за сигаретами. Кармана на месте не оказалось, и он вспомнил, что до сих пор не успел одеться. – Ты соскучился или по делу?

– Соскучился, – сказал Подберезский и немедленно добавил:

– И по делу тоже. Я тут собрался ненадолго в ваши края, вот и решил узнать, как у тебя с ночлегом.

– Коз-з-зел, – с чувством сказал Бакланов. – Приедешь – холку намну. С каких это пор ты начал узнавать, как у меня с ночлегом? Может, тебе официальное приглашение послать? Совсем озверели в своей Москве, с режимом своим паспортным…

– Ну ладно, ладно, – смутился Подберезский. – Ну, не ори. Виноват, исправлюсь… Только нам ведь давно не по двадцать лет. Несолидно как-то без предупреждения вламываться к женатому человеку. Что жена-то скажет?

– Какая жена? – очень спокойным, как ему показалось, голосом спросил Бакланов. – Нет никакой жены, так что можешь не волноваться: площадка свободна.

– Ага, – после продолжительной паузы сказал Подберезский. – Понятненько… Ну а вообще как?

– А вообще по-разному, – ответил Бакланов. – Бывает так, а бывает этак. По-разному бывает. Сам-то ты что поделываешь?

– Бизнесменим помаленьку, – как-то смущенно ответил Подберезский, как будто признаваясь в мелком грехе наподобие кражи конфет из буфета, – Вот расширяться затеял в вашу сторону. Ты не в курсе, что это за фирма у вас такая: «УМ и Компания»?

– «Ум»? – удивленно переспросил Бакланов.

– Да не «ум», – хохотнув, поправил его Подберезский, – а «У-Эм». Сокращение такое.

– А, – сказал Бакланов и задумался. Ему казалось, что он встречал где-то в городе вывеску с похожим названием, но что это за фирма и чем занимается, припомнить не мог. – Вроде есть такая. Но ничего определенного я тебе сказать не могу. Я, знаешь, по другой части.

– Это по какой же?

– Да так… Арендовал гараж и чиню машины таким, как ты.., бизнесменам.

Говоря это, Михаил сдержал невольный вздох. Его гараж стоял запертым уже вторую неделю. Начиная думать об этом, он понимал, как тает его клиентура, уходя к конкурентам. Поиски требовали времени и денег, а деньги тоже таяли, не принося никакой отдачи.

– М-да, – сказал Подберезский. – Знаешь, это все-таки получше, чем вкалывать на дядю.

– Не спорю, – коротко ответил Бакланов, не желая вдаваться в подробности. Он был рад звонку Подберезского и его предстоящему визиту, но уже начинал ломать голову над тем, как не втянуть бывшего сослуживца в водоворот событий, связанных с исчезновением Зойки.

Если Подберезский узнает о его проблемах, он непременно начнет предлагать помощь, отказаться от которой будет очень тяжело, а не отказаться – непорядочно. В конце концов, – подумал Бакланов, – у каждого из нас собственные трудности, и нечего взваливать свой груз на чужие плечи. Надо перевести разговор на другую тему, понял он, и с наигранным оживлением спросил:

– Ну а с Иванычем ты видишься?

Подберезский немного помедлил с ответом, уловив, видимо, в его оживлении что-то неестественное.

– Видимся, – ответил он наконец. – Чуть ли не каждый день… Вчера, например, вместе в кутузку загремели.

– В кутузку?! – изумился Бакланов, на какое-то время забыв о своих неприятностях.

– Ага. – По голосу Подберезского чувствовалось, что он снова пребывает в отличном настроении. – Представляешь, зашли мы в одно уютное местечко.

Есть тут такое, где кормят хорошо и недорого, мы туда часто заглядываем, когда пожрать охота, а готовить лень… Ну, как водится, покатили пару графинчиков… сидим, понимаешь, культурно отдыхаем, музычку слушаем, на девушек поглядываем… И тут подплывает к нашему столику одно видение среднего рода – губки бантиком, помада, пудра, тени, кружева, брючки атласные в обтяжечку, а под брючками, брат ты мой, такой агрегат, что мне, не поверишь, завидно стало…

Вот оно нам и говорит: вы, говорит, все вдвоем да вдвоем, а мне, видите ли, так одиноко, так не примете ли в свою теплую компанию? Нежности, говорит, хочется… Я вижу, что у Иваныча усы дыбом встают, и говорю этому явлению: извини, дружок, тут какая-то ошибка… Как же, говорит, ошибка, когда сам хозяин заведения мне определенно сказал, что вы.., ну, того, в общем. Тут встает Иваныч, явление это катится под соседний столик, и идет наш батяня прямиком к хозяину. А по дороге: официанты – раз, вышибала – два, добровольцы из публики – три… О мебели и швейцаре я уже не говорю. Потом менты подъехали, и пошло у нас такое веселье…

– Вот уроды! – с нежностью сказал Бакланов. – Стены-то хоть целы?

– Стены целы, а вот Иваныча из ментовки долго отпускать не хотели. Он, знаешь ли, отобрал у одного сержанта дубинку…

– Эх, – сказал Бакланов, – живут же люди!

Культурно отдыхают, не то что мы, провинциалы. Он что же, до сих пор не угомонился?

– Кто, Комбат? Скажи спасибо, что он тебя сейчас не слышит… Так о чем это я?

– Ты собирался в гости, – напомнил Бакланов.

– Точно! Жди. Или мне все-таки заказать гостиницу?

– Убью, – пообещал Михаил. – Когда тебя встречать?

– Встречать меня не надо, доберусь сам. Не хочу я на поезде трястись. Поеду на машине.

– На машине? – с сомнением переспросил Михаил. – Гм…

– Не хмыкай, – сказал Подберезский. – Машина у меня хорошая, полноприводная.

– Вот-вот, – поддакнул Бакланов, – про это я и толкую. Ну ладно… Адрес-то помнишь?

– У меня тут записано, – жизнерадостно ответил Подберезский. – На днях буду. Побрейся, причешись, галстук, понимаешь, надень…

– Шнурки погладь, – подхватил Бакланов в том же шутливом тоне, в то время как его рука невольно поднялась, чтобы пощупать заросший жесткой щетиной подбородок. – Иванычу привет передавай.

– Не-пре-мен-но, – по слогам отчеканил Подберезский. – Ну, будь, Баклан. Не кисни там. Что-то голос у тебя…

– Зубы болят, – соврал Бакланов.

– А ты не пробовал принимать «эффералган упса»? – немедленно откликнулся Подберезский, цитируя бородатый анекдот.

– Что вы, доктор, – женским голосом возмутился Бакланов. – Я у мужа не принимаю, а вы говорите – у пса!

Подберезский рассмеялся и повесил трубку. Михаил еще немного послушал короткие гудки, аккуратно положил трубку на рычаг и не спеша вернулся в комнату. Он взял с полки последнюю сигарету, закурил, рассеянно скомкал пачку в кулаке и небрежно бросил на подоконник. Стоя в одних трусах посреди пустоватой, уже начавшей понемногу приобретать холостяцкий вид комнаты, он курил скупыми, экономными затяжками, избегая смотреть на свое отражение в треснувшем зеркале старенького колченогого трюмо.

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, он стал думать о Комбате и Подберезском и очень скоро пришел к выводу, что, не считая краткого периода семейного счастья, время, проведенное им в пыльных афганских горах рука об руку с майором Рублевым, было самым светлым пятном в его воспоминаниях. Тогда, конечно, оно совсем не казалось светлым, но по прошествии многих лет кровь, грязь и страх тех месяцев слились воедино, образовав темный фон, на котором все, что было между ними хорошего, сверкало, как алмазы на черном бархате.

Он вспомнил, как у Бориса Ивановича однажды при всем честном народе лопнули брюки – с треском, по центральному заднему шву, – и поймал себя на том, что улыбается. Брюки лопнули, когда Комбат слишком резко присел, чтобы взвалить на плечи салагу по кличке Баклан, которому прострелили левую икру и который, помнится, уже решил, что настал его смертный час, а потому был не в состоянии не только двигаться, но и соображать. Он пролежал в канаве рядом с догорающим бронетранспортером минут сорок, уверенный, что останется здесь навсегда, а потом откуда-то появились взмыленные, закопченные и злые ребята, и Подберезский сразу же принялся палить куда-то в гущу «зеленки» короткими очередями с колена, а Комбат, изрыгая страшные ругательства, присел на корточки, чтобы взвалить Баклана к себе на спину, и вот тут-то с ним и приключилась неприятность, над которой потом неделю хохотал весь батальон.

Бакланов перестал улыбаться. Да, подумал он, Иваныч – это Иваныч. Вроде бы человек как человек – плоть, кровь, усы, и выпить любит, и поесть, да так, чтобы до отвала, но временами кажется, что внутри у него стальной каркас и четкая, как у промышленного робота, программа, которая заставляет его в определенных обстоятельствах действовать определенным образом. И один из пунктов этой программы, между прочим, гласит: «Если человек пропал, его надо искать, невзирая на сроки и возможные потери». Пока не найден труп, человек жив, и значит, он надеется на тебя – на то, что ты его не бросишь и будешь искать до конца. И ты должен искать, потому что иначе ты не можешь быть уверен в том, что когда-то кто-то другой станет до конца искать тебя. Сорок минут или сорок лет – какая разница, если человек жив?

Его взгляд снова остановился на старой фотографии с заломавшимися уголками. Комбат смотрел на него со знакомым прищуром, и Михаил как будто наяву услышал хриплый голос: «Левый фланг! Опять под хвостами выкусываете? Плотнее огонь!».

– Легко сказать, – пробормотал он, поднося к губам сигарету.

Взгляд прищуренных глаз сверлил его неотступно.

Михаил повернулся к фотографии спиной, но легче ему от этого не стало: он ощущал этот тяжелый, требовательный взгляд. Разговор с Подберезским растревожил память.

«Черт возьми, – думал Михаил, нетвердым шагом направляясь в ванную, – разве это то, о чем мы мечтали? Разве это жизнь?»

Он принял обжигающий душ и старательно выскоблил щеки и подбородок. Соскребая щетину с верхней губы, он думал о Зойке и пытался решить, как быть дальше.

Зойка была его двоюродной сестрой и жила в небольшой деревушке, расположенной в пятнадцати километрах от Козьмодемьянска. Ей было двадцать два года, и она уже давно поговаривала о том, что было бы неплохо перебраться в город. Бакланов отлично понимал ее: она была молода и хотела жить, а существование в загнивающей деревне, со всех сторон окруженной лесом, в двух шагах от газопровода Уренгой – Помары – Ужгород мало напоминало ту жизнь, которую Зойка наблюдала на экране телевизора. Работы она не боялась, была неглупа и при этом весьма недурна собой, так что насчет ее будущего Бакланов особенно не беспокоился, тем более что разговоры оставались только разговорами на протяжении целых двух лет.

Полторы недели назад ему позвонила тетка Алена и возмущенно поинтересовалась, почему Зойка не дает знать о себе. В голосе тетки звучала неподдельная обида, и Бакланову стоило немалых трудов разобраться, в чем, собственно, дело и почему он должен знать о Зойке больше, чем ее родная мать. После долгих недоумевающих вопросов и восклицаний с обеих сторон выяснилось, что Зойка уже неделю назад собрала вещи, купила билет и погрузилась в автобус до Йошкар-Олы. Бакланова она, естественно, предупреждать не стала, решив сделать ему сюрприз. С трудом переварив эту информацию, Михаил понял, что сюрприз удался на славу – даже лучше, чем планировала Зойка. Тетке Алене он ничего говорить не стал, кое-как успокоил ее, сказав, что во всем разберется, и поспешно повесил трубку, пока тетка не успела до конца осознать, что дело – дрянь.

После этого он сразу кинулся в милицию, понимая, что время упущено. После долгих мытарств его наконец принял какой-то молодой хлыщ в штатском, представившийся старшим оперуполномоченным Чудаковым, и с ходу поинтересовался, с какого возраста исчезнувшая гражданка Игнатьева употребляла наркотики и вела беспорядочную половую жизнь. Бакланов молча встал, намереваясь съездить старшему оперуполномоченному по шее для прочистки мозгов, но в последний момент сдержался, поняв, что этим он Зойке не поможет.

Было совершенно очевидно, что Чудакову меньше всего хочется принимать заявление и вешать на себя очередное дело, для раскрытия которого у него не хватало ни времени, ни возможностей, ни умения.

Потом последовал довольно длинный разговор, со стороны напоминавший партию в теннис: Чудаков задавал вопросы, направленные на то, чтобы дело об исчезновении Зои Игнатьевой не было возбуждено вовсе или, по крайней мере, досталось не ему, а Бакланов срезал его подачи угрюмыми ответами и обещаниями дойти до министра внутренних дел. В конце концов заявление было написано и принято, но Бакланов ушел с ощущением, что старший оперуполномоченный Чудаков вовсе не намерен расшибаться в лепешку, разыскивая Зойку.

Теперь, когда с того дня миновало уже полторы недели, Бакланов окончательно уверился в том, что больше не увидит Зойку живой. Две с половиной недели – долгий срок. Разумеется, в жизни бывает всякое, и Зойка могла податься вовсе не в Йошкар-Олу, а, например, в Москву или Питер, но такое продолжительное молчание было не в ее правилах. Она очень берегла тетку Алену и наверняка дала бы о себе знать, если бы могла это сделать, В общем-то, думать тут особенно не о чем, сказал он себе, во второй раз намыливая щеки. Надо искать, но, господи, до чего же я устал! Устал, изверился, да и поистратился, между прочим. Вопрос, не подкрепленный деньгами, – это вовсе не вопрос, а пустое сотрясение воздуха. Чудакову, что ли, денег предложить? Так где их взять, такие деньги… И где ее искать? Я полторы недели слоняюсь по городу – не такому уж большому, между прочим, – и пристаю ко всем с расспросами.

Кассиры на вокзале знают меня как облупленного, а бомжи и постовые милиционеры стараются потихонечку свалить куда-нибудь подальше, стоит мне показаться на горизонте… Легко сказать – искать! Попробуй найди. Искать не получается, но и не искать тоже.

Эх, Зойка, Зойка! Устроила же ты сюрприз!

Он побрызгался одеколоном, заклеил порез на щеке и вышел из ванной, на ходу натягивая чистую майку. Сунулся в комнату за сигаретами, вспомнил, что они кончились, пересчитал в бумажнике наличность, вздохнул и стал обуваться. Затянув шнурки на поношенных кроссовках, он затолкал бумажник в задний карман, спохватился, вернулся в комнату и закрыл окно. Фотография на книжной полке слегка шевельнулась от сквозняка.

Бакланов уловил это движение краем глаза, повернул голову и несколько секунд всматривался в черно-белый снимок, словно ожидая подсказки.

– Есть плотнее огонь, товарищ майор, – негромко отчеканил он и вышел из квартиры, заперев за собой дверь двумя оборотами ключа.

Глава 3

Борис Иванович выбрался из машины и, разминая ноги, прошелся по жесткой, как проволока, высокой траве, в которой оглушительно стрекотали одуревшие от дневной жары кузнечики. Небольшая ящерица стремительным серым зигзагом выскользнула у него из-под ног и, коротко прошуршав в траве, скрылась из вида. На западе садилось и все никак не могло сесть солнце, лучи которого придавали пейзажу благородный оттенок старой красной меди. Над ухом несмело прожужжал первый комар, выбравшийся на вечернюю охоту. Борис Иванович рассеянно отмахнулся от него, оглядываясь по сторонам.

Слева от него, приблизительно в полукилометре, белели похожие на скелет динозавра стропила незаконченной кровли. Рядом со стропилами неподвижно торчала стрела автокрана, на конце которой Комбат разглядел какое-то черное пятно – похоже, это была присевшая отдохнуть ворона. Справа, почти на самой границе видимости, громоздилась трехэтажная кирпичная коробка еще одной недостроенной дачи. Оттуда все еще доносился прерывистый рокот какого-то гусеничного механизма и пронзительные взвизгивания циркулярной пилы – похоже, работяги вкалывали сверхурочно, торопясь закончить строительство к назначенному хозяином сроку.

Прямо по курсу Борис Иванович увидел небольшую, совсем прозрачную березовую рощицу, стоявшую над невысоким песчаным обрывом, под которым тихо протекала невидимая отсюда река. Солнце садилось как раз там, в заречных лугах, проплавляя себе путь сквозь черневший на горизонте перелесок, В воздухе пахло разогретой зеленью и цветочным медом, в кустах под обрывом несколько раз щелкнул, пробуя голос, соловей.

Позади хлопнула дверца. Борис Иванович обернулся и одобрительно посмотрел на Подберезского, который выгружал из багажного отсека темно-синей «тойоты» привезенные с собой припасы. Рядом с "тойотойд громоздился поставленный на четыре фундаментных блока автомобильный кунг, снятый с какого-нибудь «МАЗа» или «Урала». Кунг был грубо размалеван камуфляжными полосами и разводами, что указывало на его военное прошлое.

– Кучеряво, – сказал Борис Иванович. – Оччень даже ничего.

– Ну да, – скромно согласился Подберезский. – Я ведь старался.

– Только это, наверное, ненадолго, – продолжал Комбат, задумчиво жуя травинку. – Через год понастроят тут кирпичных курятников, понароют грядок, понасажают картошки пополам с георгинами… Бань, понимаешь, понаставят, гамаки поразвесят, врубят свои магнитофоны, и будет такое же дерьмо, как и везде. Куда ни глянь, повсюду толстые бабищи кормой в небо, как торпедированные линкоры, ей-богу…

Детишки с велосипедами, навозные кучи, заборы, колючая проволока, крыжовник с малиной… А потом начнут в тебя тыкать пальцами: почему, дескать, у вас, сосед, на участке один пырей да одуванчики? От вас, мол, эта зараза к нам переползает. Надо бы, сосед, земельку обработать, а то ведь можно и жалобу на вас подать…

Подберезский выглянул из-за задней дверцы джипа, держа в руках большую кастрюлю с мясом для шашлыков.

– Да ты поэт, Иваныч, – сказал он с уважением. – Так все расписал, что я будто наяву все увидел.

Только не будет этого, даже не мечтай.

– Почему же это не будет? – срывая новую травинку, поинтересовался Комбат.

– Там, – Подберезский мотнул головой в сторону дороги, до которой было метров сто, – колхозный сенокос. Там никаких дач не будет. Впереди, как видишь, река, а по бокам… Видишь те дома? Ну те, что еще не достроены? Так вот, это мои ближайшие соседи. Вся эта земля моя, Иваныч.

– Ни хрена себе! – присвистнул Комбат. – Так ты у нас, выходит, помещик! Кровопиец, значит. Крепостных-то прикупил или денег не хватило?

Подберезский сделал странное движение руками.

Борису Ивановичу на мгновение почудилось, будто Андрей собирается швырнуть кастрюлю с мясом на землю, а может быть, и ему в голову, но Подберезский взял себя в руки и аккуратно поставил свою ношу на траву.

– Знаешь, Иваныч, – суховато сказал он, – ты бы все-таки выбирал выражения. Я, между прочим, ни у кого ничего не ворую. Вкалываю, как негр на плантации, кручусь целыми днями… Знаешь, с какими рылами приходится дело иметь, в каком дерьме бултыхаться? Утром проснешься и думаешь: елки-моталки, опять все сначала! Видеть никого не могу, честное слово… Вот и купил кусок берега, чтобы на полкилометра в любую сторону – ни одной поганой рожи… А ты сразу – помещик, крепостник… Спроси еще, сколько мне этот участок стоил.

– А сколько? – ничуть не смутившись, спросил Борис Иванович.

– Сколько надо, – огрызнулся Подберезский.

– Вот это уже разговор, – сказал Борис Иванович. – А то я думал, ты сейчас заплачешь. Ты мне лучше скажи, латифундист, мы жрать сегодня будем?

Подберезский застыл, моргая глазами.

– Однако, – сказал он. – Расширяем кругозор, Иваныч? Где это ты таких ругательств нахватался?

Латифундист… В уставе строевой службы таких слов, насколько я помню, нету.

Комбат ухмыльнулся в усы и подошел к машине, чтобы помочь Подберезскому с разгрузкой.

– Гипнопедия, – щегольнул он еще одним иностранным словом и на всякий случай перевел:

– Обучение во сне.

Андрей сделал удивленное лицо: имея дело с Борисом Ивановичем, порой трудно было понять, шутит тот или говорит серьезно.

– Это как же понимать? – осторожно поинтересовался он.

– Очень просто, – ответил Комбат, поднимая с земли кастрюлю и оттопыривая локоть, чтобы Андрей засунул ему под мышку бренчащую связку шампуров. – Как включу вечером телевизор, так, считай, сразу и засыпаю. Я сплю, а он бормочет, бормочет…

Подберезский фыркнул и вынул из багажника охапку дров.

Дрова были какие-то странные: темные, лакированные, местами красиво изогнутые, но все без исключения треснувшие и расщепленные, словно Подберезский, не найдя другого топлива, ломал об колено мебель. «Ох, странные дрова… Знакомые какие-то», – подумал Борис Иванович.

– Откуда дровишки? – бодрым голосом спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.

– А ты как думаешь? – вопросом на вопрос ответил Андрей, поудобнее пристраивая расползающуюся охапку под мышкой. – За мебель все равно пришлось платить. Вот я и подумал: зачем добру пропадать? Да и хозяину проще: все-таки меньше мусора выбрасывать…

Борис Иванович смущенно пошевелил усами, старательно любуясь закатом, и спросил:

– И что хозяин? Обрадовался?

– А черт его разберет, – честно признался Андрей. – У него сейчас такая морда, что не поймешь, плачет он или смеется. Не морда, а подушка в цветастой наволочке.

– Н-да, – сказал Борис Иванович.

Они подошли к месту, где в траве чернело пятно кострища, и избавились от своей ноши, Подберезский сбегал к кунгу и принес несколько закопченных кирпичей, которые должны были играть роль мангала.

Это заняло у него не больше минуты, но, когда он вернулся, костер уже горел, с аппетитом пожирая сухое, пропитанное лаком дерево. Андрей снова вернулся к кунгу и выволок из-под него несколько припасенных заранее толстых сучьев.

– Да, – сказал Борис Иванович, когда он вернулся, волоча сучья за собой, – все здесь хорошо, но вот с дровами проблема.

– Да разве это проблема? – весело ответил Подберезский, сваливая свою ношу на землю и хватая топор. – Если что, сходим еще разок в ресторан, и все проблемы решатся.

– Да ладно тебе, – проворчал Борис Иванович. – Хватит уже! Как вспомню – тошно становится. Вроде и выпили всего ничего, а ты посмотри, что натворили…

– Это тебе теперь кажется, что выпили мало, – откликнулся Андрей. Он рубил сучья на куски, и речь его из-за этого стала отрывистой. – На самом деле, как известно, после первого стакана ориентироваться сложно, особенно если обстановка располагает. А в том кабаке такая обстановка, что лучше не придумаешь.

И водка, между прочим, дешевле, чем везде.

– Так может, она паленая? – предположил Борис Иванович, подбрасывая в огонь ножку от стула. – Может, я из-за этого и озверел? Повод-то был пустяковый. Ну подумаешь, голубым обозвали. Он ведь не со зла. – Он смешно хмыкнул в усы. – Нежности человеку захотелось, а я его – по шее… Точно, все дело в водке!

Подберезский закончил рубить дрова, подсел к костру и, открыв кастрюлю с мясом, принялся неторопливо нанизывать его на шампуры.

– Конечно в водке, – согласился он. – Только не в качестве водки, а в ее количестве. С качеством все нормально, я проверял.

– Как это ты проверял, позволь тебя спросить? – насторожился Борис Иванович.

– Сейчас объясню. Только ты давай насаживай мясо на эти штуки.

Борис Иванович придвинул к себе кастрюлю и взялся за дело, а Подберезский, вытерев руки о траву, расстегнул свою сумку и вынул из нее бутылку водки.

– Не удержался, – объяснил он. – Дешевая она у них до безобразия. Грех было не прихватить пару-тройку бутылочек. Так вот, Иваныч, смотри и учись, в жизни пригодится. – Он напустил на себя важный вид и продемонстрировал Комбату бутылку, держа ее, как в рекламном ролике: указательным пальцем левой руки за пробку, а указательным пальцем правой – под донышко. – Итак, мы имеем бутылку водки. Как определить, настоящая в ней водка или «левая»? Существует несколько простых тестов… Ты записывай, Иваныч, записывай. Бумажку тебе дать?

– Да пошел ты, – буркнул Борис Иванович.

– Ладно, – переставая кривляться, сказал Подберезский. – В общем, смотри. Левак, как правило, разливают вручную, а на заводе, сам понимаешь, автоматика: конвейер и все такое прочее. А ленту конвейера смазывают…

– Зачем?

– А хрен ее знает, – признался в своем невежестве Андрей. – Главное, что смазывают, и смазка эта остается на донышке бутылки. Вот, гляди.

Он взял бутылку за горлышко, припечатал ее донышком к ладони и с усилием провернул вокруг продольной оси. На ладони остался смазанный черный отпечаток в форме кольца.

Андрей продемонстрировал ладонь Комбату с видом юного математика, только что доказавшего теорему Ферма.

– Точно, – сказал Борис Иванович. – Наука!

– Теперь дальше, – продолжал Андрей, разворачивая бутылку так, чтобы Комбату была видна обратная сторона этикетки. – Видишь, как наклеена этикетка? Клей лежит тонкими параллельными полосками. Ни одному кустарю так не сделать, это может только машина. Ну, акцизную марку присобачить может любой дурак, но вот тут, на самой марке, должна быть компьютерная надпечатка… Вот она, видишь?

– Да отстань ты от меня! – не выдержал Борис Иванович. – Что ты ее мне в нос тычешь, садист? Закрытую! Понял я уже все, верю, что настоящая. Самое время попробовать.

– А купаться? – обиженно спросил Подберезский.

– Искупаемся еще, – пообещал Борис Иванович, не подозревая, при каких обстоятельствах ему придется сдержать свое обещание.

Дрова сгорели. Подберезский аккуратно пристроил шампуры над раскаленными углями и привычным жестом сорвал с бутылки алюминиевый колпачок. Борис Иванович хищно зашевелил усами, вдыхая аппетитный аромат жарящегося мяса и следя за тем, как прозрачная влага, негромко булькая, льется в пластмассовые стаканчики. Солнце уже спряталось за березовой рощей, и березы чернели на фоне красной полосы заката четкими, словно вырезанными из картона, силуэтами. Где-то протяжно прокричала ночная птица, и вскоре над костром бесшумно промелькнул подсвеченный снизу отблесками тлеющих углей косой крест широко распахнутых мягких крыльев.

– Хорошо у тебя здесь, – негромко сказал Борис Иванович.

– Угу, – согласился Подберезский, протягивая ему полный стаканчик и озабоченно поворачивая шампуры, с которых, шипя, срывались капли жира.

– Только все равно все здесь какое-то ненастоящее, – продолжал Борис Иванович. – Не знаю, как тебе, а мне приходится напрягаться, чтобы забыть, что до Москвы отсюда рукой подать, а до соседней деревни еще ближе.

– Ну конечно, – проворчал Андрей, снимая мясо с шампура в жестяную тарелку, – тебе для полного счастья просто необходимо, чтобы до ближайшего жилья было полторы тысячи километров. И чтобы со всех сторон стреляли, сверху бомбили, и сидеть при этом непременно на минном поле. Вот тогда полный кайф!

Борис Иванович невесело усмехнулся.

– Может, и так, – ответил он. – А может, и по-другому. Давай-ка выпьем за наших ребят.

Они выпили и закусили мясом и зеленью. Андрей снял с огня последний шампур и подбросил дров в костер. К темному небу поднялся столб белого дыма, потом блеснул огонь, осторожно лизнул поленья, словно пробуя их на вкус, и пошел расти, с негромким треском пожирая сухое дерево. Подберезский покосился на Комбата. В пляшущих отсветах огня лицо Бориса Ивановича показалось ему усталым и постаревшим.

Подберезский торопливо наполнил стаканы и с воодушевлением сказал:

– А знаешь, Иваныч, я вчера звонил Баклану. Помнишь Мишку Бакланова?

Лицо Бориса Ивановича мгновенно ожило, осветившись привычной хитроватой улыбкой. «Почудилось, – с облегчением подумал Андрей. – Придет же такое в голову! Нет, ребята, пока Иваныч постареет, мы все успеем в могилу сойти…»

– Еще бы не помнить, – сказал Комбат. – Из-за него, поганца, мне месяц прохода не давали. Даже боевой листок выпустили: «Майор Рублев, спасая подчиненного, успешно применил против „духов“ химическое оружие ограниченного радиуса действия…». И карикатура: я в штанах с прорехой на всю корму.

– Точно! – подхватил Подберезский. – Начальника политотдела тогда чуть кондрашка не хватил.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20