Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Долгий путь - Христофор Колумб

ModernLib.Net / Исторические приключения / Йенсен Йоханнес Вильгельм / Христофор Колумб - Чтение (стр. 5)
Автор: Йенсен Йоханнес Вильгельм
Жанр: Исторические приключения
Серия: Долгий путь

 

 


Жара все увеличивалась и увеличивалась. О-о-о!

И вот, когда они дошли уже до последней степени душевной расслабленности, а корабль превратился в настоящий госпиталь, надежда опять начала понемногу просачиваться в их души, – долгое время против их воли, потому что порождала ее все та же ненавистная, убийственная болтовня о приметах, доказывающих близость земли; и чем больше об этих приметах было разговору, тем тошнее становилось людям. Но под конец они и сами невольно стали присматриваться.

Однажды утром в начале октября они услыхали, что адмирал напевает, расхаживая у себя наверху на мостике, находясь один с Богом и восходящим солнцем. И они поняли, что он, наконец, поверил, по-настоящему, а не наружно только, как до сих пор, когда вера и надежда жили у него лишь на языке, а не в сердце,– о, их не проведешь! Теперь он получил уверенность. И скоро они не могли не разделить ее с ним. В течение этого дня и следующих, вплоть до 11 октября, приметы близости земли усилились настолько, что никто уже не мог больше сомневаться. И люди стали приходить в себя, оправляться, как оправляются после болезни, не сразу входя в силу для жизни телом, но оживая душою; тихие слезы катились у них по щекам; да, теперь уж не оставалось никаких сомнений!

Еще 7 октября адмирал изменил курс на юго-западный. В течение нескольких дней перед тем, они видели пеликанов, а в этот день увидели большие стаи каких-то других птиц, летевших с севера на юго-запад. Колумб знал, что португальцы нашли землю, плывя по тому же направлению, по которому теперь летели птицы, и последовал за ними. Он начал предполагать, что прошел со своими кораблями мимо тех островов, которые ожидал встретить в море, или между ними, не заметив их, и потому решил теперь плыть прямо к материку. На острова они всегда успеют вернуться. 11-го признаки близости земли стали вещественными: матросы с «Пинты» выловили из воды отструганную палку, а с «Ниньи» увидали плывущую по воде свежесорванную ветку с ягодами и невольно вспомнили оливковую ветвь в клюве голубки, севшей на крышу Ноева ковчега после потопа. Видели также буревестников, а шли в тот день с все крепчавшим ветром и по довольно бурному морю, что отвечало их собственному волнению, вызываемому уверенностью и нетерпением; теперь уж скоро-скоро – может быть, через несколько часов – они увидят землю!

А всего за день до того адмирал выдержал последнюю стычку с командой, опять впавшей в нелепые страхи и сомнения – как раз теперь, когда неуверенность уступила место полной уверенности. Именно эта уверенность и возбудила команду: силы вернулись к людям, когда мир вокруг них стал опять похож на настоящий; вернулись поразительно быстро, и они обрушились на адмирала со своими опасениями. Без сомнения, они скоро пристанут к берегу, но к какому? В лучшем случае это будет Индия, но тогда не безумие ли заходить в тыл царствам Великого Могола с тремя жалкими кораблями и с командой численностью меньше ста человек?! Если адмирал не подумал об этом раньше, так есть еще время подумать и вернуться. Теперь местоположение земли установлено, и можно будет вернуться сюда, но уже с настоящим флотом и войском. Они посланы были на разведку и перенесли невероятные испытания, выпадающие на долю первых разведчиков в новых неведомых морях, но теперь – коротко и ясно – они хотят вернуться на родину за подкреплением, ни за что не согласны подвергать себя опасности быть убитыми на чужом враждебном берегу и загубить все результаты экспедиции, если ни один из них не вернется домой, чтобы рассказать о ней!..

– Да, всего сто человек, но зато испанцев! – возразил адмирал.

Все выпрямились; грудь колесом; адмирал умел польстить и попал в точку. Но… и опять весь разговор сначала; не обошлось и без намеков на то, кто здесь многочисленнее и сильнее и кто не остановится перед тем, чтобы воспользоваться этим. Шум, крик; Диего прыгает вперед, как леопард из джунглей, болтая в воздухе руками и ногами, все орут за раз: до сих пор они плыли с адмиралом, обеспечивая ему успех; теперь ни одной мили дальше!

Кончилось тем, что адмирал просто и спокойно объяснил им, что он со своей стороны решил продолжать путь, пока не достигнет Индии. Не стал на этот раз выходить из себя, метать на них громы и молнии; зато в словах его сквозила некоторая доля презрения, что пришлось им не по вкусу, – во всяком случае части команды. Вообще же в его поведении было столько решимости, что они поняли: только перешагнув через труп его, могут они повернуть обратно.

Итак, ему снова удалось расколоть их единодушие, вызвав мстительные выкрики, угрозы и разные безвредные проклятья со стороны одних, молчание и раздумье со стороны других. Новая отсрочка, напряженное ожидание; волнение на море и на корабле; но ветер попутный, и суда быстро подвигаются вперед. А на следующий день настроение команды уже переменилось; безусловно, верные признаки близости земли увлекли всех; плавание в течение всего дня 11 октября было триумфальным плаванием. Солнце село и в тот вечер в пустынное море, как 35 вечеров подряд, но этот его пламенный закат был полон всемогущего обещания.

Ночь на 12 октября выдалась темная; луна, находившаяся в последней четверти, должна была взойти в 11 часов. А около 10 часов вечера адмирал со своего наблюдательного поста увидел первое непосредственное свидетельство близости земли – огонек, колыхавшийся во мраке то вниз, то вверх. Огонь был первым приветом ему с этого незнакомого берега! Очевидно, это был факел, мерно колыхавшийся в руке идущего человека. Колумб позвал Педро Гутерреса, которому доверял, и спросил его: видит ли он огонь. Тот подтвердил, и адмирал пригласил в свидетели Родриго Санчеса, королевского представителя на корабле.

Около двух часов ночи, когда уже светила луна, один из матросов «Пинты» отличавшийся хорошим зрением, различил на горизонте береговую линию. Звали его Родриго из Трианы. «Пинта» салютовал из пушки, и пока все сбегались наверх, берег – низменная полоса – обозначился уже настолько ясно, что все могли разглядеть его. Паруса убрали, усталые много потрудившиеся паруса, затвердевшие в швах, как дерево, – их ведь ни разу не свертывали. Оставили болтаться лишь две-три тряпки, – достаточно, чтобы удерживать корабли более или менее на месте. Теперь оставалось только дождаться утра.

Какая ночь! Никогда еще напряженное ожидание, чувство торжества, страх перед неизвестным, любопытство, сознание роковой важности события не поднимали в умах и сердцах такой бури. И не мудрено. Приспело время: здесь, вот в этом пункте, должна была произойти встреча двух миров, столь обособленных, непохожих один на другой. Им предстояло встретиться, неся друг другу все, что имел каждый из них, столкнуться и выжечь друг на друге свою печать: идти друг на друга целыми полчищами, переродиться внутренне, перестать быть такими, какими они были. Вот отчего так бурно бились в ту ночь сердца в груди людей; они не могли предвидеть всего этого, но что-то тосковало и радовалось и торжествовало у них внутри в ту долгую бессонную, полную ожидания ночь.

Проведена она была не праздно. Шли лихорадочные приготовления к завтрашней высадке. Некоторые умывались при слабом свете луны, другие давали подстригать себе волосы. Не отстал от других и адмирал, которому Педро Гутеррес остриг, как умел, и бороду и волосы на голове. Удивительно, однако! Голова-то у него оказалась совсем маленькой, когда сняли с нее гриву. Точильный камень визжал всю ночь и плескался в своем корыте; люди точили оружие и в ожидании, что принесет им завтрашнее утро, осторожно проводили мизинцем по лезвию, плевали себе в кулак, между ладонью и рукояткой меча, пробовали гибкость кисти, чертили клинком в воздухе круги… Только свист стоял в воздухе.

И разговоры не умолкали. Хорошо было поговорить, высказаться, разредить мысли, от которых становилось тесно. Случилось ведь все-таки то, что должно было случиться. Адмирал – настоящий герой; подобного ему и не сыскать! Они это всегда знали! Да, в час радости, завидя землю, они совсем потеряли голову от умиления и благодарности; некоторые на коленях ползли к нему, через всю палубу, целовали край его камзола; смирялись перед ним, как перед духовным своим отцом. Дешевое смирение! Это были те самые, что всех больше скандалили во время пути. Другие держались несколько в сторонке, не желая напоминать о себе слишком назойливо. Сам адмирал был очень растроган и, крепко сжимая руки, долго, безмолвно благодарил Бога. Но вообще он удивительно спокойно отнесся к развязке, как будто в самом деле был все время уверен, что так оно и будет, что не может быть иначе. И нельзя не признать, что он был прав; ничего мудреного во всем этом не было; в сущности каждый мог додуматься до этого и совершить это. Плыть все прямо, прямо на запад, только и всего; плыть как по линейке, и, наконец, свернуть. Ни бурь, ни мелей, ни запутанного фарватера; поперек океана, в течение 35 суток! С завтрашнего дня он настоящий адмирал и вдобавок вице-король… тсс!.. Да, ему вся честь и слава, а им?.. Между тем это они, в сущности, несли всю работу на корабле; это они, так сказать, блюли судно, следили за парусами, правили рулем и, вдобавок, еще терпели страх! Он-то почти ведь и не боялся вовсе.

Много пар глаз устремлялись в ту ночь на неясно проступавшую вдали линию берега, довольно низкого, а не крутого, без гор и без острых скал. На этот берег высадиться не трудно… Но знать бы, кто живет там?.. Ну, да, если они не провалились по дороге в тартарары, и небо на них не обрушилось, и магнитная гора их к себе не притянула, и солнце не спалило, и морские чудища не проглотили, то, наверное, и на берегу этом они встретят самых обыкновенных людей! Стало быть, и в этом смысле подвиг адмирала оказывается не так велик.

Слышно, где-то во мраке курлычет высочайшим фальцетом Диего, как перепел весеннею ночью. Кто спит в эту ночь там, на берегу, разметавшись в жарких грезах?.. Скоро, скоро он увидит е е! Она уж существует, дремлет, освещаемая тою же луной, что и он, и, может быть, так же рвется к своей судьбе, как он… Знала бы она, что судьба ее так близка!..

По командорскому мостику шагает адмирал; голова у него стала меньше, достоинства больше; завтра утром он в полном параде и в доспехах водрузит на берегу знамя Кастилии. О чем он думает? Грудь его переполнена чувством глубокой признательности небу. Голова занята великими мыслями и планами, осуществимыми и неосуществимыми, в то время как корабль покачивается на волнах, волны плещут о нос, вершины мачт чертят что-то в звездном небе. Судно кружится на месте, с ним кружится и звездное небо, кружится и голова адмирала, кружится весь мир, кружатся мысли. Что ждет его на этом берегу?..

Ночь удивительно тепла и тиха; бриз улегся, и ветерок с берега несет в море тепло, ароматы, смесь многих странных запахов – пряных, смутных и резких; пахнет огнем, илом, травами, тяжелым ночным потом земли; это запах тропиков, он плащом перекидывается с земли на море, терпкий, тучный, дивный запах самой жизни.

Какой жизни? Голова кружится у адмирала. В последние дни, когда их курс больше отклонился к югу, в воздухе повеяло как будто чем-то хорошо знакомым, хотя и забытым, – мягким, летним приветом, обновляющею силою, весною детства, вечным маем, небом, тишиною неба и моря…

Неужели это возможно? Неужели он, когда настанет утро, действительно приплывет с тремя своими кораблями в страну блаженства и вечной юности, в земной рай?.. Неужели он узрит ее?..

Дух захватывает. Колумб останавливается, с трудом преодолевает свое волнение. Это не невозможно. Но об этом нельзя думать прежде, чем это сбудется; человек не должен, не смеет предвосхищать.

Ночь идет, и мысль снова возвращается; он подавляет ее, заставляет себя думать о том, что возможнее и ближе: что это берег Индии брезжит там в лунном свете, а, может быть, и острова, предлежащие материку, ожидаемая Антилия, пряные острова, откуда идут в Европу все драгоценные снадобья и курения. Каким-то особым запахом тянет с берега; чувствуется, что там родина пряностей и благовоний; и это не противоречит представлению о стране блаженных. Но в ней должно бы гореть больше огней, он же видел пока лишь один одинокий факел!..

Силой заставляет он себя вернуться на стези человеческие. Насильно убеждает себя, что это – Антилия, и заставляет себя думать обо всем, что с этим связано, обо всем, что предстоит ему здесь и чем он должен здесь заняться.

Невольно вспоминает Испанию – всех этих маловерных, кривые их усмешки, и – в нем просыпается человек. Внизу слышат, как фыркает адмирал, словно жеребец, грызущий свои удила… Грозен стал он теперь, адмирал и вице– король!

А по мостику носовой башни шагает молодой Педро Гутер-рес; у него опять ночная вахта. Он молчалив, пытает взглядом луну, пытает берег. Книга судьбы темна для него, как эта ночь; но кровавым инициалом горит на ее фоне красный рог месяца. Что предчувствует Педро Гутеррес? Во всяком случае, о н не знает, что его не будет среди тех, кто снова увидит коричневые берега Испании. Не видеть ему больше Гвадалквивира!

Восходит солнце 12 октября; длинный, низкий зеленый остров ярко освещен; до него еще добрая миля. Паруса поднимаются, шуршат канаты, весело подпевают матросы, начинается праздничное плавание!

Во главе «Пинта» – быстроходный парусник, устойчивый, рассекающий волны мелкими уверенными скачками; за ним «Нинья» с обычной грацией, в широком кружеве пены, по-девичьи приседает в волнах; и сзади всех неуклюже прядает «Санта-Мария» с горбатым корпусом, похожая на четвертушку колеса, клюет носом и ненужно глубоко пашет море; но и она не отстает, да без нее и нельзя обойтись.

День ясный, голубой, море голубое, небо голубое, перед кораблями порскают, выпрыгивая из глубоких прозрачных волн, летучие рыбы, словно авангард мокрых серебристых морских духов, а между кораблями резвятся дельфины, похожие на хвостатых морских дев; они тоже галопом скачут к берегу, верхом на пенногривых волнах, —все вместе картина, апофеоз моря и счастливого мореплавателя.

Скоро они увидели хижины на острове, признаки человеческих поселений; перед взором медленно развертывается панорама рощ и зеленых лужаек; это настоящий остров, окруженный рифами и бурунами, отчетливо очерченный, отличный остров. Адмирал стоит высоко на кормовом мостике, в полном параде с самого утра, в массивных доспехах, на которые наброшен пурпурный плащ; жарко ему, должно быть! Люди обтирают пот с лица и находят, что слишком он обременил себя, надев холщовые штаны да латы прямо на голое тело. Но ничего не поделаешь! Парад имеет не одни приятные стороны, приходится и потерпеть немножко ради общего вида. На Колумбе, кроме железа, стали и парадного плаща, еще шлем, обвеянный страусовыми перьями, вероятно, вывезенными им из его африканских поездок. Весь этот наряд он, значит, захватил с собою и припрятал до соответствующего случая, – вот как был он уверен в своем успехе! На ногах у него новые морские сапоги из оленьей кожи. Можно представить себе размеры этих сапожищ, сшитых по его ноге! Другой такой пары не найти во всем мире! В каждый можно насыпать с тонну пшеницы! Стоило же ехать в чужие края, смотреть тамошние чудеса, когда у них есть свое такое чудо!.. Да, адмирал расстался-таки со своими старыми, заплатанными, остроносыми башмаками. Кстати, куда он их девал? Не следовало ли сохранить для потомства эти обноски? В сущности, ведь это реликвия! А вернувшись к сапогам, позволительно спросить: не забавно ли, что весь морской путь адмирал проделал в башмаках, а на берег съезжает в морских сапогах! (Это все вольнодумец Диего болтает.) Адмирал слышит смех и веселый говор внизу на палубе, а сам глубоко серьезен. Не слишком ли серьезен в столь радостный день, когда все кругом поют и улыбаются?

Если бы кто наблюдал за адмиралом рано утром, когда восходившее солнце постепенно озаряло очертания острова, то заметил бы тень на его лице; чем ярче выступал ландшафт, тем мрачнее становился о н. И после того он остался серьезным.

Но вот он выпрямляется, выпячивает грудь и кивком подзывает своих ближайших подчиненных. Оказывается, что раньше, нежели высадиться, нужно дать острову имя. Пусть он называется Сан-Сальвадор[20].

Высоко стоит адмирал на мостике, под голубым небом, и смотрит на землю, моргая отяжелевшими от бессонницы, распухшими веками; он видит, как дыбятся у берега буруны и, подобно белым призракам, выскакивающим из моря, держатся с секунду стоймя и вновь рушатся вниз; издали – немая сцена, хорошо знакомая морякам: духи моря всегда, всегда стремятся к земле. Кругом гудит орган моря, как гудел в течение стольких недель плавания, да и в течение большей части жизни Колумба; это основной ее тон, частица его души; ветер берет глухие аккорды на струнах такелажа; и эти аккорды часть души Колумба; звуки гудят, свистят, поют в нем и вокруг него; голубой день дышит такой силой; у бугшприта рождаются из света и пены разноцветные духи и вновь исчезают, рассыпаясь радужными брызгами; за кормой плывет по небу утреннее солнце, а впереди сияет день.

Он стоит; над ним веют вымпела и флаги; корабли салютуют друг другу; жерла пушек изрыгают пламя, море и ветер заглушают короткий звук выстрелов; пороховой дым плывет в воздухе; летящие птицы испуганно шарахаются в сторону и взлетают повыше, а с палубы подымаются ввысь звуки хора, – весь корабль поет. Он стоит и смотрит на новую землю, грудь его расширяется, он видит перед собой новую жизнь; та старая, бессильная, позади; лишь теперь начнется его настоящее плавание!

Но оно было окончено. Много уже перенес он; однако пришли годы еще более тяжелые, чем оставшиеся позади маленькие победы и огромные разочарования – письмена, глубоко врезавшиеся в скрижали истории.

Тень, лежавшая на его лице в то утро, уступала место светлой надежде и вновь затмевала ее, пока надежда не была стерта окончательно, и лицо его не стало маской, ничего не говорящей формой, которую смерть дает взаймы человеку.

Его ждали впереди труд, заботы и разные невзгоды, как всякого человека; подвиг же его, как орудия века, был окончен. Силой своего духа он двинул свой век вперед, заставил своих современников обогнать самих себя, но теперь они кинутся за ним, по его следу, и обгоняв его, благо путь открыт.

Там, позади, в оставленной им Европе, люди, тесня друг друга, жались к морским берегам; теперь они начнут сталкивать друг друга в море и перебрасываться через море, – перевозчик показал путь. Тяга вдаль, сидевшая в крови древних предков Колумба, завела их далеко, на юг; теперь он открыл своим потомкам путь на другую сторону земного шара.

Завоевание земель и покорение народов должны были взять на себя другие; эту тему история разработала без помощи Колумба. Сам он лишь еще короткое время преследовал временные цели смертных, но с той минуты, как он увидел огонек в ночной тьме, окутывавшей новую землю, и перебросил мост через Атлантический океан, самая сущность его вышла из-под власти времени, стала достоянием вечности.

КЕЦАЛЬКОАТЛЬ

Огонек, замеченный Колумбом с моря, был факелом – горящею ветвью, которую нес над своей головой человек, направлявшийся из одной пальмовой хижины в другую.

Покидая свой кров в столь позднюю пору, да еще в одиночку, необходимо иметь с собой огонь; не для того, чтобы освещать себе путь,—тропинка и без того хорошо известна,—но кто же осмелится ходить ночью один без огня?

Человек совсем голый; он сроду не знал одежды; воздух даже сейчас в ночную пору обдает теплом его члены, подобно водам лагуны; он не холоднее того воздуха, что окружает человека в самой хижине, согретой жаркими телами женщин и детей. Подобно своим предкам, человек этот никогда не носил никакой одежды; зато он весь размалеван; тело его разрисовано с помощью угля и сажи грубыми узорами; в носу кольцо из раковины, а на шее роскошное ожерелье из зубов кашалота. Волосы лежат по плечам, но над бровями подрезаны бахромою с помощью двух острых камней и украшены перьями; в свободной руке у него копье с острием, закаленным на огне, а у пояса болтается бамбуковая трость, отточенная в виде ножа.

Свет от поднятой кверху горящей ветви падает ему в глаза, черные и странно выпуклые, словно кривые зеркала; они, наверное, видят в действительности меньше, чем показывает им необузданная фантазия. Но и все, что происходит кругом, все без исключения доходит до его сознания; его испуганный взор подмечает трепет каждого листка в лесу в пределах освещенного круга перед ним; по мере продвижения вперед, в поле его зрения попадают все новые деревья —впереди, в то время как позади смыкается тьма. Попугаи бесшумно кувыркаются на ветвях и стрелой падают вниз, чтобы снова в один момент очутиться на соседнем дереве; выпучив глаза на свет, они боком переступают по веткам, вовсе не думая улетать; надо же сперва посмотреть!.. Человек видит застигнутую врасплох светом ящерицу-игуану с бесчисленными чешуйками, с гребнем вдоль спины, кривыми лапками, расширенными ноздрями и испуганными глазками; но всего чаще он видит то, чего нет. Смутное предчувствие всяких ужасов рождает призраки, которые выступают из мрака и окружают человека при первом звуке, причины которого ему не сразу ясны. Глаза его готовы выскочить из орбит, он судорожно сжимает горящую ветвь, выше подымает ее над головой и размахивает ею на устрашение дремлющим на пальмах, в бамбуковых зарослях и в предательской чаще духам лесным, в защиту от густого ночного тумана, заволакивающего кусты, – ведь ночной туман, держащий в своих лапах кусты, грозен и опасен, пока свет не обессилит его.

Выйдя по лесу на открытое место, человек становится еще осторожнее, преображаясь соответственно разнообразию окружающего мира; теперь перед ним лишь воздух, наполненный мраком, поглощающим свет; постепенно проступают впереди травы и камни, свободно витающий ветерок доносит вести издалека. До слуха человека долетает протяжный грохот, медленно нарастающий и заканчивающийся как бы взрывом, потрясающим берега; это прибой бьется о рифы, окружающие остров; волны набегают с правильными промежутками. Все это хорошо знакомо ему; он чутьем узнает каждое место на острове; чует море, и крупные ноздри его раздуваются, втягивая живительный запах кораллового ила и всего, что в нем копошится; его нос как бы вбирает в себя всю лагуну целиком; все, что он обоняет, как бы откладывается в его душе, он составляет одно целое со всем островом, и все же полон страха, который преодолевает, только благодаря находящемуся в его руках огню.

Через несколько минут человек достигает новой заросли кустов и в глубине ее находит хижину, похожую на его собственную: там сидит его приятель, точь– в-точь похожий на него самого, сидит на корточках и приветствует гостя дружелюбным хрюканьем. У гостя нет другого дела к хозяину, кроме желания поболтать; он подсаживается к приятелю, и они беседуют между собою, не торопясь, перекидываются отрывочными замечаниями – о чем? О рыбной ловле, о лагуне, которою оба восхищаются с глубокомысленным видом, о чьем-то хорошем челне, о несчастном случае с их общим другом, который напоролся ногой на щепку и теперь умирает от такой безделицы… небось, тут не обошлось без колдовства! Не видать ли чужих челнов? Какие новости с других островов?

В глубине хижины смутно виднеется кучка спящих вповалку женщин и детей. Время от времени некоторые из них просыпаются и снова укладываются с величайшей осторожностью – как бы не помешать мужчинам! Перед входом в хижину в полумраке рыщет несколько собак; это странные собаки: они не лают, но охотно виляют хвостами и очень любопытны; выразительно поводят ушами, но не подают голоса; у них редкая шерсть, и они очень жирны, – их здесь откармливают на убой вместо свиней. Собаки внимательно следят за мужчинами, когда те принимаются за еду; едят они поджаренных крабов, вскрывая их панцири каменным ножом, и закусывают горстью маиса, зерна которого напоминают желтые зубы.

Жирными внутренностями краба мажут по губам идола, стоящего под кровлей из пальмовых листьев, усмехаясь на костер ярко-коралловым ртом. Первый голод утоляется хлебом из кассавы[21], отзывающимся женским потом; от всего, что съедается, отдается частица в жертву огню, причем губы шепчут молитву;

несколько больших глотков из калабассы[22] – и трапеза окончена. После этого мужчины усердно отрыгают, чтобы изгнать духов, забравшихся в утробу вместе с едой! Разговор естественно переходит на воспоминания о пирах, и голоса благоговейно понижаются: на таком-то острове столько-то солнечных кругов тому назад на пиру было много человечины, вкусной, жирной человечины, ням– ням!.. А теперь курнуть на сон грядущий. На огонь кладутся листья лучшей в мире травы, и, склонившись над костром, мужчины вдыхают пахучий дым носом и ртом, кашляют и стонут от наслаждения; слезы выступают на глазах, изо рта течет слюна, но они счастливы и одурманивают себя дымом до тех пор, пока им не начинает казаться, что в клубах дыма витает над их головами само божество, всемогущий умопомрачающий дух, друг и прибежище всех земных страдальцев, имя которому табак! Наконец, голова у них идет кругом, в крови разливается блаженное ощущение, их клонит ко сну, и они засыпают, растянувшись на том самом месте, где сидели, – гость тоже располагается здесь, как у себя дома.

Удостоверившись, что мужчины крепко уснули, к огню неслышно крадутся женщины, дети и немые собаки—делить объедки. Они ничуть не брезгливы, с жаром перешептываются и наслаждаются своей ночной закуской; иногда вдруг перестают жевать и с куском во рту прислушиваются – спят ли те двое, и затем поджаривают себе на огне новые куски. Женщины шепчутся, шлепая губами и щуря свиные глазки, едва сдерживая игривую веселость, даром что у многих из них еще не зажили раны или кровоподтеки от уколов бамбуковых ножей мужчин. Под конец женщины отыскивают несколько листьев дивной травы и, смахнув со лба пряди волос, косятся на мужчин: смертная казнь грозит им за ослушание, но они все же бросают листья на огонь, вдыхают ядовитый дурман и блаженно стонут. Запищавшему в мешке за спиной матери младенцу мать затыкает рот соском, перебросив через плечо свою отвислую грудь. Дети ссорятся из-за объедков, мальчишки тычут девочек маленькими бамбуковыми ножами, но все это молча, беззвучно, чтобы не разбудить богов. Скоро вся хижина громко храпит.

Но когда все погружается в сон, к огню подползает еще одна тень, дряхлое, слепо моргающее существо, старше всех в хижине; оно шарит в золе и по полу, поедает угли, мелкие обгорелые кости и все, что попадается жирного; потом сидит у огня, греясь возле тлеющих углей, которых не видит; оно почесывает свою сухую гусиную кожу бамбуковой щепкой и тупо, рептилиеподобно думает о том, сколько томительных долгих времен провела она в темноте с тех пор, как наслаждалась благосклонностью терзавшего ее мужчины! Между прочими объедками ей попадаются обугленные остатки табаку; о! она-то знает, что делать с этим добром, ей не надо дыму в нос, нет, поскорее сунуть гостинец в рот! И она жадно сует под язык золу с табаком, квакает от удовольствия и с чудесной травой во рту укладывается, наконец, на покой.

Фимиам, чудившийся Колумбу, был дымом табачного костра дикарей!

Мужчины лают во сне и судорожно дергаются; им снятся тяжелые сны, но они и не подозревают, что завтра им суждено пережить наяву нечто такое, что страшнее самых ужасных снов. Чего только они не насмотрятся!..

Этот голый дикарь с горящей ветвью в руках, окруженный ужасами ночи и вооруженный только своей головней, дает наглядное представление о дикаре, открытом Колумбом, о его положении в природе и его происхождении.

Этот дикарь испытывал теперь такой же страх перед ночною тьмой, какой питали его отдаленные предки перед огнем. Но огонь был дан им в руки как сильнейшее в природе орудие борьбы; с его помощью они подчинили себе зверей и самую тьму и обрели защиту от холода. Не все, впрочем, использовали огонь одинаково; в этом отношении человечество разделилось, и глубокая грань легла между теми, кто с помощью огня вступил в борьбу с зимой, и теми, кто отступил перед ней, пятился все дальше и дальше на юг, по мере того как на севере условия становились более суровыми. Ледниковый период положил эту грань. Все человечество пришло из теплых до той поры лесов севера, из «Потерянной страны»[23]; человек по имени Пламень первый укротил огонь и принес его с вершины вулкана в долину на конце пылающей ветви – точь-в-точь как этот дикарь нес сегодня свой ночной факел на острове Гуанахани[24]. Да, так далеко зашла часть человечества в своем отступлении на юг вместе с теплом и лесом!

Но благодаря своему непрестанному вращению все в одних и тех же примитивных условиях, эта часть человечества так и осталась на уровне первобытных дикарей, осталась теми же Лесовиками, какими они были в то время, когда получили от Пламеня огонь, копье и каменный нож; впоследствии к этим орудиям прибавился лук. Они все еще носились с первобытными символами, передававшимися из рода в род в течение бессчетного ряда лет и почти не изменившимися; главным образом с символами страха, порожденного смутным воспоминанием о грозном владыке, – не то это был властелин огня Г у н у н г А п и, не то пресловутый Сам – олицетворение их собственной жестокости. Воспоминания об этом кровожадном разрушителе, уничтожившем многих и оставившем по себе прочную память, были источником культа ужаса с его кровавыми обрядами; запуганные люди готовы были на всякие жертвы, лишь бы смягчить свое жестокое божество. Божество это они пытались воплотить в камне или в дереве, и трудно было представить себе более безобразное воплощение!.. Многовековой опыт научил дикарей трепетать перед грубыми силами природы, видимыми или невидимыми; но мало-помалу все они слились в одном образе, в образе того, кого они называли Сами чей дух продолжал жить вечно, то появляясь, то исчезая. Заболит ли у человека под ложечкой – это Сам виноват; упадет ему под ноги в лесу ветка – и это его проделка; ушибет ли кто большой палец ноги о камень – это о н подсунул этот камень под ноги!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10