Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Освоение Дальнего Востока (№2) - Первое открытие [К океану]

ModernLib.Net / Историческая проза / Задорнов Николай Павлович / Первое открытие [К океану] - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Задорнов Николай Павлович
Жанр: Историческая проза
Серия: Освоение Дальнего Востока

 

 


Николай Задорнов

Первое открытие


РОМАН Н. ЗАДОРНОВА «ПЕРВОЕ ОТКРЫТИЕ»

Творчество видного советского писателя Николая Павловича Задорнова теснейшим образом связано с Сибирью и Дальним Востоком. В широко известных исторических романах «Амур-батюшка», «Далекий край», «Первое открытие», «Капитан Невельской», «Война за океан» он выступает вдохновенным певцом Дальнего Востока, ярко рисует его героическое прошлое, жизнь и быт населяющих его мужественных людей, любовно описывает самобытную суровую и могучую природу Приамурья, Приморья и Забайкалья.

Родился Н. П. Задорнов в 1909 году. Детство и юность его прошли в городе Чите. В конце 30-х годов, работая корреспондентом в Комсомольске-на-Амуре, он часто ездил в отдаленные районы, бывал в рыбацких селениях, нанайских стойбищах, нередко углубляясь в малообжитые места, в глухую тайгу. Беседуя с местными старожилами, будущий писатель интересовался прошлым края, жизнью крестьян, в свое время переселившихся на Амур из малоземельных губерний Центральной России, а также бытом, обычаями, преданиями местных народностей — гольдов (нанайцев) и гиляков (нивхов), населяющих Приамурье. Позднее он вспоминал: «...на моих глазах страна преображалась, народ в труднейших условиях создавал новую жизнь. Мне хотелось открыть малоизвестные картины истории нашего народа, показать, что и в былые годы в Сибири, в условиях борьбы с природой, русский человек выказал силу воли, ум, редкую энергию».

Очень много дала писателю встреча со старым нанайцем Иннокентием Духовским ста четырнадцати лет от роду, служившим когда-то проводником у русских в Приамурье и живо рассказывавшем о прошлом этого края. Ценнейшие исторические материалы были собраны в архивах и книгохранилищах Ленинграда, Москвы, Новосибирска, Читы, Якутска и других городов.

Книги Н. Задорнова о Дальнем Востоке начали выходить с 1941 года. Действие романов происходит в XIX веке, но писатель проникновенно говорит в них и о замечательных русских патриотах, землепроходцах Василии Пояркове и Ерофее Хабарове, еще в XVII веке открывших Приамурье и заложивших русские поселения на Амуре с центром в городе Албазин. Центральное же место в романах занимает образ выдающегося русского морского офицера и талантливого ученого Геннадия Ивановича Невельского, осуществившего в середине XIX столетия географическое исследование Приамурья и поднявшего там русский флаг.

Деятельность Г. И. Невельского была прямым продолжением славных подвигов русских землепроходцев XVII века. В романах «Далекий край», «Первое открытие» и «Капитан Невельской» Н. Задорнов отчетливо показывает эту преемственность, борьбу за выход к океану, которая развертывалась в сложных условиях тогдашней исторической обстановки.

Усилия русских патриотов-землепроходцев были близки народным интересам. Этого, однако, не понимали царские бояре, не сумевшие организовать в XVII веке переброску сил для защиты открытых и освоенных русскими земель па Амуре. Русские отошли в Забайкалье. Но среди забайкальских казаков была жива память о русских городах, о хлебопашестве и скотоводстве на Амуре. Кое-где еще сохранились следы дедовских заимок. Забайкальцы вспоминали, что «раньше жили на Амуре русские... маньчжура слышно не было. Маньчжур где-то там далеко жил, а китайцы — еще дальше за ним. У них там земля теплее, им не больно в ату стужу переселяться хотелось. Это нам тут теплей, чем в Якутске-то, а им холодно. Через хребты, с Руси, из Якутска все шли и шли русские»[1].

О временах, когда на Амуре жили светловолосые «лоча» (русские), когда в этом крае был свой хлеб и не притесняли население заезжие маньчжуры, вспоминали и гольды.

Николай Задорнов показывает в своих романах, что возвращение Приамурья России отвечало народным чаяниям. Гольды нуждались в защите от маньчжуров (промышлявших не только мехами, но и «живым товаром»), гиляки — от китобоев-пиратов. Русские из Забайкалья мечтали о переселении на более теплые, плодородные земли, освоенные когда-то их дедами.

Маньчжуры распространяли ложные слухи о наличии в устье Амура маньчжуро-китайских крепостей. Фактически же земли там оставались свободными. Но уже возникла угроза проникновения колониальных захватчиков. В романе «Далекий край» изображены французские миссионеры-иезуиты, которые под предлогом обращения «дикарей» в истинную веру вели разведку на Дальнем Востоке. Опасность вторжения иностранцев в Приамурье росла с каждым годом. Это понимали уже тогда патриотически настроенные русские люди, к которым принадлежал офицер-мореплаватель Г. И. Невельской. Действуя на свой риск, вопреки предписаниям правительства Николая I, он в 1849 — 1851 годах осуществил новое открытие Амура и возвратил Приамурский край России.

«Личность Невельского, — писал Н. Задорнов, — меня весьма заинтересовала. Он действовал как передовой человек, как патриот и мыслитель, который отчетливо видит будущее своей родины как страны, находящейся в теснейшей связи со всеми великими странами, лежащими в бассейне Тихого океана. Невельской создал целую школу моряков, практическую школу, и его экспедиция по своему значению была важней всех до того совершенных экспедиций на Востоке и на Севере нашей родины. Но это задевало и реакционных политиков и крупнейших вельмож науки, и о Невельском „забыли“. К таким ученым, как Невельской, не было должного уважения. Их ненавидели явные и тайные враги России, а также реакционеры, люди, не представлявшие будущего своей родины, никогда не бывавшие за Уралом, не видевшие ничего дальше своего столичного петербургского носа».

Начало романа «Первое открытие» застает молодого капитана за изучением архивных документов (в том числе записок Ерофея Хабарова), которые неопровержимо доказывают, что Приамурье два столетия назад было населено русскими, там возникло около десятка русских городов, развивалось хлебопашество. Старинные манускрипты, доклады, описи подтверждают мысль капитана: «Там не только китайцев, но и маньчжуров не было!.. Маньчжуры жили на юге, далеко от Амура, но как стали наши с Амура на них набегать, так все и началось... Первая битва у стен Ачанского городка! Маньчжуры были разбиты и ушли к себе на несколько лет. У них дорог на Амур не было! Тогда поселенец взялся за плуг»[2].

Маньчжуры, покорившие в XVII веке Китай, отказались от завоевательных планов на Севере. Вчитываясь в текст первого в истории русско-китайского Нерчинского мирного договора 1689 г., Невельской убеждался, что «наши дипломаты того времени... понимали лучше, чем современные петербургские, что нельзя отказаться от того, что было пахано, полито кровью в войнах. Оставили часть земель неразграниченными и оставили потомкам свое толкование этого пункта договора о неразграничонных землях!»[3].

Высокообразованный человек, глубоко осведомленный в международных делах (Невельской побывал в европейских столицах, при иностранных дворах, так как принимал участие в обучении морскому делу великого князя Константина), капитан ясно видел растущую колониальную экспансию западных держав, знал, что их китобойные суда давно уже бороздят русские моря на Востоке. Возникла реальная угроза захвата Приамурья иностранцами. Все это Невельской изложил новому генерал-губернатору Восточной Сибири H. H. Муравьеву, человеку дальновидному и энергичному, хотя противоречивому и сложному, «демократу и деспоту». Судьбы Невельского и Муравьева, позднее получившего титул Амурского, в дальнейшем тесно переплетаются. Губернатор понял, какое огромное значение мог бы иметь для Сибири и всей страны водный путь по Амуру, выход в Тихий океан. Но, согласно утверждениям тогдашних знаменитых мореплавателей и ученых авторитетов (таких, например, как И. Ф. Крузенштерн) устье Амура терялось в песках, а Сахалин якобы представлял собой полуостров, связанный с материком перешейком или песчаной мелью. Это «подтвердила» и экспедиция Гаврилова (1846), посланная с единственной целью — доказать несудоходность Амура.

Невельской же был убежден в необходимости новых исследований. Ради этой цели он добился назначения на идущий кругосветным путем на Камчатку транспорт «Байкал» (отплытие его состоялось в августе 1849 года).

Общественная обстановка в то время складывалась крайне неблагоприятно для новаторских дерзаний. Царствование Николая I, начавшееся разгромом декабристов, среди которых было немало передовых офицеров (в том числе моряков), ознаменовалось застоем во многих областях. Знаменитые мореходы Ф. Литке, Ф. Врангель, М. Лазарев, Ф. Беллинсгаузен и менее крупные (такие, как Лутковский, Козмин) были вовсе отстранены от дел или занимали военные и административные посты.

У царского правительства существовало особое предубеждение в отношении Амурской проблемы. Николаю I Восточная Сибирь, с ее тюрьмами, каторгой, политической ссылкой, представлялась огромным «ледяным мешком», куда империя складывает все свои «грехи». И он не хотел, чтобы дно этого мешка, каким виделась ему река Амур, оказалось распоротым. Эти мысли внушал царю тогдашний министр иностранных дел Нессельроде, который поддерживал тайные сношения с Англией и препятствовал усилению русского влияния на Востоке, доказывая, что Россия — «европейская страна» и восточные моря ей не нужны. Через Нессельроде получил разрешение на плавание по Амуру английский разведчик Остен.

Невельской тяжело переживал отсталость России в сравнении с Англией, паровые суда которой устремлялись во все океаны мира, в то время как его родина имела только парусный флот, дислоцированный в Балтийском и Черном морях. Среди друзей Невельского были члены кружка Петрашевского, и сам он, не будучи революционером, придерживался прогрессивных для того времени взглядов: «Чтобы иметь такие машины, чертежи и модели (как в Англии. — Л. Ш.), надо дать свободу и образование народу. А кто у нас будет чертить и заниматься механикой?.. Нужно устранить причины, которые убивают все здоровое в народе»[4]. Невельской изображен в романе хотя и требовательным, но демократичным командиром, чутко, заботливо относящимся к матросам — участникам экспедиции.

Заручившись моральной поддержкой Муравьева (которому так и не удалось добиться для Невельского «высочайшей» инструкции на опись Амурского устья), капитан прибыл на Камчатку раньше срока и выгадал время для исследований. Но паровую шлюпку он не смог достать, а бригом «Байкал» нельзя было рисковать из-за обилия мелей в лимане.

Исследование побережья Сахалина и многоверстного Амурского лимана маленькой группой моряков на гребных лодках, в сложных погодных условиях — один из героических эпизодов в истории русского мореплавания. Невельской впервые установил, что Сахалин — остров. Пригодный для судоходства фарватер Амура тогда же был обнаружен членами экспедиции. Подтвердилось убеждение капитана, что «огромная река, несущая такую массу воды»[5], не может теряться в песках, должна иметь выход в океан.

Писатель ярко изобразил душевный подъем героев, волнение и радость от сознания важности и значительности сделанных ими открытий.

Но смелого моряка, одержимого идеей возвращения Приамурья России, впереди ждали новые испытания, о которых рассказано в следующем романе Н. Задорнова — «Капитан Невельской».

Выдающийся советский писатель Вс. Вишневский высоко оценил «Первое открытие» как «настоящий исторический и патриотический роман», напомнивший о героизме наших землепроходцев и правдиво рисующий образ одного из лучших русских людей прошлого века.

Л. ШВЕЦОВА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГВАРДЕЙСКИЙ ЭКИПАЖ

Ты желаешь знать, что происходит у нас на Востоке; плавание началось... Дай бог полного успеха предприятию, великому последствиями.

Сергей Волконский[6]. Из письма к И. И. Пущину[7].

Глава первая

ЗАВЕЩАНИЯ ЗЕМЛЕПРОХОДЦЕВ И СТАРЫХ ВОЯЖЕРОВ

...мысль о вечном заключении ужасала меня в тысячу раз больше, чем самая смерть.

Василий Головнин[8]. Записки.


Капитан Невельской сложил листы, исписанные славянской вязью, и, склонив голову, некоторое время смотрел исподлобья с таким видом, словно что-то глотал.

Потом голова его быстро поднялась и лицо приняло властное, повелевающее выражение, словно в этой комнате, заваленной бумагами и книгами, были какие-то люди, с которыми он спорил, и зорко, со сдерживаемой неприязнью смотрел на них сквозь тяжелые, почти слепые стены полуподвала. Но в комнате никого не было.

«Кто знает все это? Кому и какое дело до этого? Страшна наша история! И не собрана, не записана как следует, никто не знает многих ее истин, которые дали бы свет новым поколениям. Историки, может быть, дойдут еще... Но когда? Дело не ждет...»

Капитан встал и, схватившись за голову, словно в приступе боли, повел рукой по лбу, как бы желая прийти в себя, и опять припал на локти, читал, теперь уже стоя, потом подвинул стул, встал на сиденье коленом, словно заполз на стол, растянувшись над древней развернутой картой. И долго опять читал, внимательно сверяя писанную славянской вязью старинную рукопись с чертежом, где север был внизу, а юг наверху. Как шли из Якутска, с севера на юг, лицом на солнце, так и чертили наши картографы.

За стенами не слышно ни шагов, ни звука голоса, ни стука. В глухой тишине, при ярком свете свечей можно работать бесконечно. Подсвечники и бра на стенах, на которые поднимались глаза, напомнили бы о роскошестве этого дома, построенного великим Росси... если бы не мысли, далеко уводящие от роскоши и от великих творений...

Андрюшкина, Игнашина, Монастырщина, Покровская, Озерная. Это названия деревень. Не крепости, не остроги, а деревни с землепашцами! Вот доклады, записки, описи... Вот — кучи бумаг!

Схватить и подняться на верхний этаж, кинуть на стол нашему канцлеру и министру иностранных дел! Ваше сиятельство! Там была Россия![9] Там были земли запаханы. Господа, наши предки не были грабителями, какими вы желаете представить их в подражание Пизарро[10]!

Капитан мысленно говорил с разными людьми. «Да, были несогласия, были преступления, дезертиры и сброд... Объясачивались народцы, по тогдашнему обычаю. Но разве в этом суть? Суть — это московские приказные бюрократы, что помощи туда не дали вовремя. А были города: на Тугуре, и еще напротив устья Амгуни, и еще выше Ачанский — вблизи устья Уссури, еще на Кумаре и на устье Зеи, наконец — Албазин... Более десятка русских городов было на Амуре! Кто знает об этом? В семнадцатом веке, ваше сиятельство! Ученые, составляющие нашу историю в подражание другим? Помилосердствуйте, окститесь! Что мы делаем? Наши дипломаты того времени, заключая договор с Китаем, первый договор в истории наших двух государств, понимали лучше, чем современные петербургские, что нельзя отказаться от того, что было пахано, полито кровью в войнах. Оставили часть земель неразграниченными и оставили потомкам свое толкование этого пункта договора о неразграниченных землях!»

«Там не только китайцев, но и маньчжуров не было! Маньчжур привлекли мы сами своими набегами с Амура в глубь Маньчжурии за хлебом, пока по нужде не завели своего землепашества. Есть и у нас такая замашка... Одни строили заимки, привозили семьи из Якутска. А другие ходили за хлебом в набеги! Путаница? Ничего подобного! Маньчжур не было потому, что им незачем было ходить на Амур, если у них в Маньчжурии тепло и там житница...»

А распроклятая московская приказная бюрократия не вымерла! Чем наша, петербургская спустя двести лет отличается от московской?

Печальная развязка получилась на Амуре! И все из-за тогдашних московских приказных бюрократов: дорого им было содержать Приамурье и высылать туда помощь. А не оттого, как утверждают настоящие петербургские приказные бюрократы, что будто бы не наступила еще тогда пора для нас владеть Амуром...»

Капитан разогнулся. В голове его давно жили картины далекого прошлого на Амуре.

Каждое чтение новых бумаг подогревало, поджигало его воображение. Иногда им овладевало чувство, похожее на отчаяние, сможет ли он, один человек, смертный, совершить все... Он знал: голова его горячая, а действовать надо со спокойствием — только так можно будет достигнуть цели. Круг людей, посвященных в его замыслы, расширялся. Нужна железная воля и хладнокровие. Давно ли, кажется, был он кадетом... Давно ли минуло детство?

«...Нужно судно по корме развалить, по одному футу с каждой стороны... Дядюшка говорит, что с грузами ничего не получится, грузы меня свяжут. А я все-таки совершенно изменю внутреннее расположение, чтобы груз, который назначен на Камчатку, лежал совершенно отдельно от моего груза. Тогда я экономлю время при выгрузке. Вместо балласта пусть лежат те артиллерийские орудия, которые назначены для отвоза в Петропавловский порт. Скрепить их, связать, и вот еще будет экономия места. Надо высчитать, если развалю бока, сколько всего кубических футов получится?

...Маньчжуры жили на юге, далеко от Амура, но как стали наши с Амура на них набегать, так все и началось...

Первая битва у стен Ачанского городка! Маньчжуры были разбиты и ушли к себе на несколько лет. У них дорог на Амур не было! Тогда поселенец взялся за плуг».

Мерещились полки маньчжурской конницы, подведенной под конец войн под Нерчинск, флотилия казаков с пищалями, бревенчатые стены, предательство приказных бюрократов, народное горе, уход народа с Амура в Забайкалье...

Довольно! Все одно и то же! Нет еще формального приказа о назначении, а надо действовать.

Он свернул трубкой бумаги, исписанные сегодня, сунул их во внутренний карман. Повернул ключ, отворил массивную дверь.

В соседней комнате сидел архивариус Баласогло[11]. На стене висели две шинели. Одна морская, с погонами, другая — чиновника министерства иностранных дел.

— Где ты только все эти бумаги добываешь? — сказал капитан, надевая свою шинель и застегиваясь на все пуговицы. — Я снял копии, что мне надо.

— У дегтя стоять да в дегте не вымазаться! — ответил Баласогло саркастически. — Хочешь, я сведу тебя в тайное наше хранилище, где уничтожается вся наша история... модными нашими медведями, одетыми на французский образец?

Кто знал там, наверху, в квартире министра иностранных дел и канцлера, и во всем этом новом и роскошном доме на Мойке, который набит сытым и довольным чиновничеством всех рангов, о том, что делается и что подготавливается здесь, в одном из самых глухих и тихих уголков здания? Может быть, со временем забегают, замечутся во всех этажах, побегут с бумагами в руках, кинутся в библиотеки, в архив...

— Александр, ты учишь китайский?

— Учу, Геннадий...

— Есть в нем корень с маньчжурским?

— Нет. Китайский язык суть моносиллабический[12], о чем я тебе не раз толковал. А маньчжурский близок нашему тунгусскому... «И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус...»[13] — продекламировал Баласогло. — Ты все ищешь свои доказательства? Сколько тебе еще надо? Открытие твое Китаю и его истории, может быть, не менее нужно, чем нам. Китайцы — гордая нация, и они еще маньчжур скинут. Только по причине необъятной своей численности, а также гордости и горячего ума они вечно ввергаются в противоречия между собой...

«Парадокс и нелепица! Толкуют в палатах, что есть карты Приамурья, доказывающие, что там теперь чуть ли не страна маньчжур! — думал капитан, шагая в злой ветер, в муть его белых снежных волн, несущихся от Невы. Сейчас улицы пустынны, а дворцы и министерства столицы выглядят замерзшими кораблями. — Маньчжуры завоевали Китай[14], сели на его престол, стали китайскими дворянами. Вот и вся загадка, почему маньчжур вдруг стали ученые европейцы именовать китайцами.

Доказать, что Амур не потерялся в песках, — первое. Что карты ложны... Что история забыта и ее надобно вспомнить и не лгать в угоду установившемуся мнению европейцев... Что право наше на землю, отнятую силой, — неотъемлемо на века! Что столица — гнездо бюрократии — зародыш гибели всякого живою дела. Они, подлецы, не понимают, в чем разница. Англичане ведут войну за опий, чтобы травить в Китае народ, это у них там нет, не было и не будет ни клочка земли. Впрочем, как я могу идеализировать Хабарова[15] или его преемников Толбузина и Бейтона[16], когда они главной цели себе не ставили, по тому времени и не могли ставить — они не понимали значения великой реки... Теперь социальные идеи о будущем человечества... А казаки шли и занимали то, что желали занять: где теплее и земля богаче...»

Ударил ветер со снегом. Глушит такой ветер даже моряка.

«Хватит про исторические бумаги. Надо нагели[17] сделать из кореньев. Когда железные нагели источатся, то корневые скрепки набухнут в морской воде и сольются с деревом.

Надо писать письма в Севастополь. Дядюшка дал рекомендацию к Михаилу Петровичу Лазареву[18]. В Финляндии строится корабль — копия лазаревского «Сухум Кале». Я буду командиром судна. Буду ли? А если я развалю бока? Взъерепенится адмирал? Он же сам проект составлял, говорят. Может быть, рангоут[19] надо уменьшить. Что-то мне по чертежу мачты очень велики кажутся. Надо осмелиться и написать прямо в Севастополь и спросить дозволения. Экий несуразный человек мой дядюшка Куприянов[20], а немало дельных от него советов».

Глава вторая

ПОЧЕМУ БЫЛИ НЕУДАЧИ?

«У нас стали перепечатывать европейские карты со всеми их нелепостями и ошибками. Вот теперь попробуй узнай, как получилось и почему! Почему и с какой целью первоначально явились ошибки на европейских картах?»

«Взял в библиотеке Географического общества описание путешествия Сарычева[21] и доклад недавно побывавшего в неразграниченных землях Миддендорфа[22]. Его доклад сам слыхал на заседании общества. Очень интересен был отчет. Надо его перечитать».

«Литке[23] — председатель общества. Когда-то и ему поручалось исследовать все заливы на юге Охотского моря, значит, и лиман реки Амура. А он туда не пошел...»

«После Сарычева плавал в тех морях Козмин[24]. Козмин — орешек, и ныне здравствует. Козмин чуть ли не двадцать лет тому назад искал места, удобные для основания порта на месте лучшем, чем Охотск. Уже, наверное, полсотни лет хотят Охотск перенести на новое место. Он знает охотские побережья как свои пять пальцев. Он-то и доставил сведения, что ни удские тунгусы, ни амурские гиляки[25] ни от кого не зависят... Он, наверное, и название это привез, откуда-то взял — гиляки...»

— Где быть Охотскому порту? Почему не могут его перенести, если он стоит на гнилом и нездоровом месте? — при встрече спросил Козмина капитан.

Козмин теперь подполковник, как все исследователи Востока, которым больше жить негде, живет в Петербурге в приличной квартире и ведет размеренный образ жизни. Старик? Не скажешь! Кремень! Какой был в тридцать, такой и теперь.

Козмин в годах, раздался вширь, как и все, кто смолоду носил в себе большую силу и, не зная отдыха, трудился.

Принял любезно. Простота его прикрывалась напускной строгостью. Но в лице, в глазах явился свет ума и доброго чувства, которые, видно, питались множеством знаний, добытых самим Козминым за долгую морскую службу. Ему отрадно было поделиться с Невельским, чем мог.

По сути дела, на нем многое стояло и теперь, хотя Козмин лишь столоначальник в гидрографическом департаменте. Но он заведует инструментальным кабинетом. Один из самых знающих моряков в государстве, как о нем говорили, а не известен никому, кроме начальства и лиц, с которыми соприкасается по служебным делам. «А знает он больше всех наших адмиралов! Иди к нему, иди...» — велел дядя Куприянов.

В 1815 году выпущен был Прокопий Тарасович Козмин из штурманского училища подштурманом и только на другой год произведен в штурманские помощники в чине унтер-офицера.

Невельской знал и уважал его как товарища и сподвижника Василия Головнина. Козмин ходил с ним на шлюпе «Камчатка» вокруг света. На Козмине «стояла» впоследствии вся экспедиция барона Врангеля[26] в Ледовитом океане. Козмин самостоятельно произвел опись берега Колымы до Индигирки и описал группу Медвежьих островов, где один мыс и река названы его именем. С Врангелем же вторично ходил вокруг света.

Но самое главное для Невельского не в этом. Козмина надо расспросить про то время, когда он, перейдя на службу в Российско-американскую компанию[27], был начальником экспедиции, ходившей на судне «Акция» на Шантарские острова. Там он сам встречал гиляков. Первый привез важнейшие известия.

Все это самые тяжелые вояжи. Самая трудная сторона морского дела лежала на Козмине. На Шантарах он открыл и описал два больших острова и в честь своего начальства, директоров компании, назвал их Кусовым и Прокофьевым. Но не это, не это главное.

Остров Кусова... Двухсотсаженные рыжие скалы среди кипящего Охотского моря. Увидит ли их капитан когда-нибудь?

Плавал Козмин и на пароходах по Балтийскому морю, а на парусных судах с моряками-аристократами, на которых, по первому впечатлению, показался ему похожим явившийся в инструментальный кабинет молодой капитан-лейтенант.

Козмин слушал его долго, все выслушал. Подполковник, но ведь штурманский, то есть из простых, терпеливых... они умеют слушать.

— Это все неверно! — сказал Козмин. — Этого нет ничего! — и несколько раз махнул рукой.

— Почему же вы молчите, если этого нет?

— То есть как-с... Поясните... Кстати, никто не молчит, поданы не раз были рапорты...

— А судьба их?

— Как и судьба всех бумаг! Исследуйте вид какой-либо касатки[28] или объясните научно о нем что-нибудь — и вас распубликуют во всей Европе и ваши коллекции поместят под стекло. А спросите Федора Петровича, почему он, имея все средства: судно, людей, инструкцию описать все южные заливы Охотского моря, а значит, и лиман, не пошел туда и не проверил мои доклады и рапорты? Чем это можно объяснить? Подумайте. А? Вот то-то!

Козмин вдруг рассердился.

— Пришлось бы опровергать Крузенштерна[29], на это Федор Петрович никогда не пойдет. Рыб описывать, моллюсков, водоросли? Пожалуйста! А спорить с учеными Европы, составившими карты, он не будет, так как честь науки для него на первом месте.

— Какая же это наука! — ответил Невельской. — А гиляки независимы? — вдруг спросил он.

— Вот пойдете и убедитесь сами. Тогда вспомните меня! Мне же никто верить не хочет... Кому скорей поверят: ученому или штурману? Императрица Екатерина, говорите, строила там острог? Значит, она знала, что земли там ничьи с тех пор, как нас силой выгнали из Албазина. Так ведь нас потом, на основании этих ложных карт, будут тысячу лет корить, что мы схватили не свое, те же европейские ученые...

— Я знаю больше. Мне сказывал адмирал Петр Степанович Лутковский, что вы с ним просили у правительства разрешения спуститься вниз по Амуру.

— Дважды просили...

Невельской плавал на Балтийском море с Лутковским, когда обучали великого князя Константина. Высокий, с плоским, бесцветным лицом, Лутковский всегда очень спокоен. Есть что-то сухое, чиновничье в его голосе, с кем бы он ни говорил. Англичане бывали в восторге от Лутковского и награждали его своим тяжелым вниманием. Может быть, угадывая родственную натуру?

Петр Степанович в Сибири своего замысла не осуществил и дела до конца не довел.

Козмин встречал гиляков, приходивших на охоту на Шантарские острова. Он узнал о их независимости, о том, что они власти не признают никакой и что Амур никому не принадлежит.

— Так и не довели вы дела до конца! — сорвалось с языка у Невельского, но он сразу же пожалел о вылетевших словах. Кажется, обидел Козмина, который ни в чем не виноват.

Хотел проститься, но подполковник стал в свою очередь его расспрашивать, устроил как бы целый экзамен.

Невельской отвечал про хронометры системы Паркинсона и думал, неужели судьба всех исследователей Востока одна — доживать свой век при должности в петербургской квартире на прошпекте?

Козмин пригласил молодого человека к себе домой, где рассказал ему много нужного и показал карты, рисованные гиляками на бересте.

Почему-то засели в голове слова: «Нелегкий путь вы избрали, Геннадий Иванович... Держитесь крепко...» И еще запомнил хорошо, как старый штурман сказал и шутливо и серьезно: «Только помните, Геннадий Иванович, что там надо целоваться с дикарями, таков их обычай приветствия, и предупредите своих мичманов, которых станете посылать на опись».

Еще Козмин сказал, что для тамошнего коренного населения, для гиляков и прочих народов должен быть смысл в нашем появлении более глубокий, чем получение стальных изделий или украшений.

— Миддендорф нашел проводника из гиляков[30], о котором пишет, что это гениальный выродок! — сказал Невельской.

Козмин сказал:

— Вы всегда найдете его, помните только имя, а он от вас никуда не денется. Если ходил с нашей экспедицией и услышит о вашем появлении — явится сам, где бы ни был. И другого гениального найдете. Это люди понятливые и переимчивые.

...Невельской сидит в расстегнутом мундире, видна нижняя рубашка. В форточку валит холод. Стол завален картами, пачками бумаг, записками, расчетами, чертежами... Журнал со статьей об отклонении компаса, книги Сарычева, Головнина, Крашенинникова[31], пачка бумаг, перебеленных писарским почерком, — копия доклада Миддендорфа, сделанного в Географическом обществе, копии бумаг из архива министерства.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6