Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Таран и Недобитый Скальд

ModernLib.Net / Юмористическая фантастика / Завозова Анастасия / Таран и Недобитый Скальд - Чтение (стр. 11)
Автор: Завозова Анастасия
Жанр: Юмористическая фантастика

 

 


Но сначала я поднялась наверх под тем предлогом, что мне надо было переменить платье. Платье и в самом деле нужно было снять. При одном взгляде на его подол в голову лезли всяческие нехорошие мысли.

Облачаясь в миленькое зеленое платье, я расспрашивала горничную о новых гостях. Робость и заикание у большей части слуг уже прошли, и девица с удовольствием поделилась со мной кухонными сплетнями. Вообще, я заметила, что слуги заметно приободрились, когда мы с Джеральдом невольно возглавили народную борьбу с оборотнем в графском облике. В нас видели чуть ли не спасителей человечества. Мне совсем не улыбалась такая перспектива, но я решила не разочаровывать местный наивняк. Эх, знали бы они, с кем связались…

Так вот, девица Сигни сообщила мне, что приезд сюда молодых людей аристократического замеса не был случайным, а являлся частью матримониальных планов бабули Бульдог. За этих двух невинных лохов мамаша хотела выдать своих Бульдожек. Услышав это, я заранее пожалела парнишек, попавших в логово Бульдогов. Бедняжки вряд ли догадываются, какая участь им уготована.

Переодевшись, я отпустила горничную и забежала к Джеральду. Тот уже развалился на своем старом месте и лежал, довольный как ублаженный поросенок. Тощий парень, ранее изображавший Джеральда, живописно докладывал Ларсену обстановку:

— Значит, лежу я. Вдруг слышу — в двери ключ скрипит. Я свечу погасил и р-раз — под одеяло! Слышу, вошел кто-то. Женщина, ей-богу! Платье по полу шелестело и шаги мягкие, неслышные. Как она наклонится надо мной, я весь обмер! Ну, думаю, пришел мне конец!

— Ты разглядел эту женщину? — перебил его Ларсен. — Видел ее лицо?

— Нет, — понурился парень. — Я ж свечу потушил. А когда она надо мной наклонилась, вообще глаза закрыл. Испугался, вдруг она мне тоже что-нибудь в шею воткнет. Ну я заворочался, простонал что-то, она и ушла.

— И это все? — грозно переспросил Ларсен.

— Все, — испуганно прошептал парень.

Я не стала дожидаться суровой расправы и выскользнула из комнаты. Опять неизвестная женщина! Господи, ну почему мы не додумались спрятать в спальне Джеральда какую-нибудь служанку? Она бы, даже умирая от страха, уж точно опознала бы нашу отравительницу. Кстати, эта фанатка Борджиа работает весьма кустарно. Оставляет иголки с отравой где попало, возвращается на место преступления как в дешевом детективе. Определенно, ей не хватает опыта. Наверное, не часто практиковалась.

Вот с такими мыслями я спустилась в гостиную, горя желанием встретиться с двумя камикадзе, желающими познакомиться поближе с семейством Бульдогов. Камикадзе оказались степенными молчаливыми шведами, слишком юными, чтобы погибнуть от Бульдожкиных зубок во цвете лет.

Увидев меня, графиня слегка скукожила свое “прелестное” личико, но нашла в себе силы мило меня поприветствовать. Граф привычно выложил зенки мне на грудь, правда, бабуля Бульдог глядела благосклоннее. В общем, тихий семейный вечер.

Меня представили потенциальным женихам. Титула первого самоубийцы я не запомнила, что-то очень денежное и почетное. Звали его Эрик, а фамилию я опять пропустила мимо ушей. Впрочем, Эрик тоже вряд ли запомнил, кто я и как меня зовут, потому что при виде моего роскошного бюста впал в традиционный ступор. Со вторым аристократом дела обстояли сложнее. Во-первых, я почему-то запомнила его титул (маркграф), имя — Карл Юхан и фамилию — Ульфельдт, что для меня было крайне нехарактерно. Во-вторых, он решительно отказался глядеть на мою грудь, а вытаращился мне прямо в лицо. Нет, там, конечно, тоже было на что поглядеть, но я не ожидала такого прокола. Видно, парнишка любит шнурковатых вешалок. Тут я ничем не могла помочь. Тело Ангелики осталось за пределами досягаемости.

Я скромно присела на диванчик рядом с бабулей Бульдог. Эрик Денежный Мешок тотчас же подсел ко мне и начал оказывать недвусмысленные знаки внимания. Это весьма огорчило бабулю Бульдог. Из боязни потерять с трудом завоеванное расположение графской тещи, я неделикатно отшила ухажера и отошла в угол. Бабуля Бульдог возрадовалась и засадила Эрика играть в карты с Бульдожками.

Второй самоубийца продолжал хранить угрюмое молчание, лишь изредка глядел мне прямо в глаза. Вот такие прямые взгляды я ненавижу больше всего, поэтому к Карлу Юхану мне пришлось повернуться, честно говоря, задом. Но даже в этой позиции я продолжала ощущать его пристальный взгляд.

Вечер обещал быть скучным. Граф забито молчал, только изредка косясь на мою грудь, графиня, зевая, вышивала крестиком какую-то сюрреалистическую картину, лицезрение которой привело бы в восторг любого психиатра. Бабуля, она же мама Бульдог с потомством и Эриком играли в карты. Я выжидала момент, когда можно будет подняться и уйти. Вдруг графиня спросила меня:

— Как себя чувствует ваш муж, баронесса? — при слове “муж” Карл Юхан почему-то вздрогнул.

— О, ему уже гораздо лучше! — сообщила я. — Его раны заживают очень быстро.

Графиня приподняла брови и быстро сделала несколько стежков:

— Но мне показалось, что сегодня утром ему было очень плохо. Горничная сказала…

— Глупая девица! — категорично заявила я. — Мой муж только потерял сознание на несколько минут.

— Ах, вот как, — протянула графиня и опять зарылась в свое вышивание.

Карл Юхан угрюмо мерил комнату шагами. Слава богу, что мама Бульдог увлеклась игрой и сняла тотальное наблюдение за молодым маркграфом. Глядя на его мрачное лицо, я все больше убеждалась, что ни одной из Бульдожек не затащить его к алтарю. При одном взгляде на этих милых, постоянно смеющихся девушек Карла Юхана пробирала очень заметная дрожь.

Наконец, он перестал кружить по комнате и подсел ко мне. Я развернула веер и сделала вид, что не замечаю его пристального взгляда. Швед оказался настырным и, в свою очередь, сделал вид, что не заметил, что я сделала вид, что не заметила его поползновений.

— Вы давно замужем, баронесса? Давно ли я замужем? Третий день, если быть честной. Но честной я быть не собиралась.

— Третий год, — ответила я, потупив глазки.

Маркграф принялся теребить пуговицу на камзоле. Я с интересом наблюдала, что из этого выйдет.

— Простите мою нескромность, но… вы счастливы? — Пуговица доживала свои последние минуты. Я так загляделась, что не сразу ответила:

— Да, очень. А вам какое дело?

Бэмс! Пуговка приказала долго жить, навсегда распрощавшись с камзолом. Маркграф внезапно замолчал. Я заметила, что графиня прислушивается к нашему разговору, хоть и пытается изобразить полное погружение в прелести вышивания. Карл Юхан угрюмо сопел рядом, так и не пытаясь возобновить прерванную беседу. Я зевнула и поднялась с диванчика. Карл Юхан вскочил тоже.

— Уже уходите, баронесса? — это граф робко подал голос из своего угла. Надо отдать должное дрессировке мамы Бульдог. Из прожженного бабника она из зятя чуть ли не импотента сделала. Теперь бедный граф со скорбно-философской физиономией прятался в глубоком кресле у камина и даже не помышлял о подвигах. Заслышав, что граф осмелился заговорить со мной, мамаша Бульдог так зыркнула на него из-за карт, что тот мгновенно стал похож на мышку, помирающую от разрыва сердца.

Воспользовавшись тем, что члены дружной семьи Маленбергов вернулись к своим домашним разборкам и перетиркам, я тихонечко удалилась, провожаемая взорами Карла Юхана и Эрика. Да, не вовремя барон собрался мстить графской семейке. С этакой кучей свидетелей продолжать паскудство в доме было бы полным идиотизмом. К тому же барон не отдавал никаких распоряжений насчет гостей. Надо ли нам удивлять их кактусами и дохлыми мышами или нет? Хотя мамашу Бульдог, наверное, ничем не удивишь. Бабуля навела бы порядок даже у нас в школе, а там подрывная борьба ведется по жестким правилам…

— Эй! — раздалось неожиданное сипение у меня прямо над ухом. Я подпрыгнула всей массой бархата и кружева, произведя маленькое землетрясение. Когда полы перестали дрожать, я накинулась на вьшезшего из темного угла Ларсена:

— Заикой меня хочешь оставить? Смотри, тогда придется мне жениха искать, а это задача весьма сложная.

Ларсен заговорщицки огляделся по сторонам и прошептал:

— Дура, я предупредить тебя пришел, чтоб ты ночью спать не ложилась. Вот что хочешь делай, а не засыпай.

Вот такие нефиговые пироги! Мало того что какой-то неграмотный алкаш с сомнительной репутацией называет меня дурой, так еще этот самый алканавт мне и спать запрещает. Я, разумеется, не могла стерпеть такое и ринулась в бой:

— С чего это мне нельзя поспать мои законные восемь часов? Я не могу всю ночь просидеть у окна, любуясь на полную луну. И потом, за дуру отвечать придется…

— Да выслушай ты, — чуть не взвыл Ларсен. — Ты правильно сказала, сегодня полнолуние. Если этот оборотень и в самом деле бродит где-то поблизости, лучше поостеречься.

— Ты заразился от слуг! — поставила я категоричный диагноз. — Нет тут никакого оборотня, просто кому-то жить скучно, вот он и замутил всю эту байду.

Последних моих слов Ларсен явно не понял, но сделал умное лицо. Я постоянно забывала, в каком веке нахожусь, и поэтому вплетала в речь шведской аристократки народную лексику. Звучало преуморительно. Любой лингвист прослезился бы и переквалифицировался в пародисты.

— Ты лучше слушай, что тебе говорят, — опять забубнил свое Ларсен. — Не ложись сегодня спать. Оборотня не боишься, так людей поостерегись.

Это звучало уже серьезней. В самом деле, если любой оборотень поседеет после встречи со мной, то я ничего не могу сказать о маньяке с наклонностями отравителя. Их даже психиатры понять не могут. Маньяков, я имею в виду. Так что с этой точки зрения предложение Ларсена обретало смысл.

— Ладно, чувак, заметано… То есть все понятно, постараюсь не спать, — я дружески хлопнула кучера по плечу, так что тот присел, а затем быстро исчез.

Я вошла в свою комнату. На кровати тусклым светом мерцал Ула. По зеленому личику и несанкционированно разъезжающимся глазам я поняла, что мой Хранитель находится в четвертой, самой тяжкой стадии опьянения. А именно: мается с похмелки. Я злорадно похихикала, Ула ответил мне тяжким стоном.

— Что, болит головенка-то? — осведомилась я. — Пить надо меньше.

— О-ох! — взвыл Ула. — Ой, помру!

Настало время использовать заветное средство бабульки из леса. Но перед тем как облегчить страдания Улы, я, как истинная дочь Евы (не доказано, конечно, но приятно), решила пошантажировать страдальца.

— А хочешь, облегчу твои страдания? — как бы между делом поинтересовалась я.

По его громкому бульканью и подвыванию я поняла, что хочет. И даже очень.

— Есть тут у меня одно средство… — задумчиво протянула я. — Мертвого поднимет. В принципе, нам это как раз и нужно. Но…

— Что “но-о”? — еле внятно проблеял Ула.

— Что мне за это будет? — поинтересовалась я точь-в-точь как ведьма из леса.

По лицу Улы было видно, что он охотно бы завязал мне уши бантом на темечке, но, к счастью, этого он сейчас сделать не мог. Он даже шевелился с трудом, вызывая стойкие ассоциации с жуком из детского стишка, который “упал и встать не может” и ждет, “кто ему поможет”. Ула всегда был сообразительным и понял, что сейчас помочь ему могу только я. Поэтому бедный Помощник просипел:

— Что хочешь. Проси, что хочешь, только сделай что-нибудь!

— Поклянись! — я растягивала удовольствие.

Ула начал синеть. Я так и не поняла, было ли это последствием похмелья или он хотел побагроветь от гнева. Наконец он выдавил:

— Честное слово Помощника! Мамой клянусь и пенсионной надбавкой!

— Вот и ладушки! — порадовалась я и протянула ему бабкину бутылку.

Ула тотчас же жадно приложился к ней и… Некоторое время все части его тела существовали отдельно друг от друга, причем глаза вылезли вперед метра на два. Рыжие волосы, раньше разлетающиеся красивым намеком на кудри, свились в потрясающий совковый перманент и встали перпендикулярно к голове. Остатки тела какое-то время со свистом летали по комнате, то сворачиваясь в трубочку, то разворачиваясь… Я так и присела. Одно дело видеть пьяным твоего собственного Хранителя, но похмелять его совсем другое удовольствие. Когда наконец Ула сконструировался вновь, его было не узнать. Эффект был такой же, как если бы примерный заяц-семьянин пошел в мощный загул и похмелялся бы ацетоном. Мало того, что чудо-средство бандитской старухи приделало Уле суперкудри, какие ни в одной рекламе не увидишь, так еще и глаза у него увеличились в полтора раза безо всякого хирургического вмешательства.

Дар речи к Уле вернулся тоже не сразу. Зато когда вернулся…

— Чувиха беспонтовая! Что за фуфло ты мне впарила?! Ты мне лупари нафиг на затылок вляпала!

— Фуфло?! — взвыла я. — Это суперпуперсредство для похмелки! Опробовано на людях!… У них, правда, глаза после этого на месте остаются. Но такой ты мне больше нравишься.

— Какой? — подозрительно нахмурился Ула.

— Пучеглазенький! — бесстыдно захихикала я. Ула испуганно потыкал пальцами в глаза, пощупал веки и надул губы:

— Кого ты из меня сделала? Такое ощущение, что я годами страдал от запора…

— Крайне непоэтичное сравнение! — обиделась я. — И потом ты сам просил, чтобы я тебя опохмелила.

— Я?

— Ты! Ты! — переходила я в наступление. — Бился тут в конвульсиях, клацал зубами как контуженный бобер, мамой клялся, что все для меня сделаешь.

— Моя мама давно ушла в сады Фрейи, — попытался отвертеться этот хитрюга.

— А еще ты пенсионную надбавку при этом поминал, — добила я малыша.

На это Уле ответить было нечего. Он грустно поник свежезаваренными кудрями и выдохнул:

— Ладно, я согласен. Что ты хочешь от меня?

Можете не верить, но опохмеленный недоангел зрелище весьма грустное и пошлое, как выразился бы Чехов. Бедный малый (Ула, а не Чехов) висел передо мной в воздухе как авангардный набросок невесты с картины “Неравный брак”. Ему б еще свечку в руки и венец мученика на торчащие кудри… Я собрала всю волю в кулак, ибо миловать балбеса не входило в мои планы, и сказала:

— Рассказывай, все, что знаешь о том, что тут происходит. И не забудь прояснить ситуацию с моим отвалом отсюда. Мне уже порядком надоело в этом частном дурдоме для буйнопомешанных шизофреников и озабоченных маньяков. Клянусь незапятнанной честью Клары Цеткин, у меня на груди уже мозоль образовалась оттого, что все кому не лень раскладывают свои зенки на ней!

Ула рассеянно посочувствовал, видимо, обдумывая, как выкрутиться из сложившейся ситуации. Еще бы, я же потребовала от него раскрытия великой бюрократической тайны! Наконец он неохотно раскрыл пухлые губки:

— Извини, фигня вышла. В общем, в архиве посеяли папку с записями о Маленбергах, так что у нас нет даже официальных сведений об этой семейке. Правда, ходят слухи, что папка была похищена, но эта версия не находит поддержки в верхах. Это означало бы признание несовершенства нашей системы безопасности “Ладан и Святая Вода”…

Супер! Значит, и здесь мне придется выкручиваться самой! Я мужественно задавила ростки паники в тонкой девичьей душе и мрачно выдавила:

— Продолжай.

— С отвалом тоже проблемы, — признался Ула, на всякий случай отлетая подальше. — Сейчас все силы брошены на создание коридора по перемещению Джеральда в Англию…

— Ну хоть одна хорошая новость! — обрадовалась я. — Скоро ли я обольюсь счастливыми слезами по случаю его отправки на историческую родину?

— Скоро, скоро, — поспешил порадовать меня Ула. — Отправим, проводим, все в лучшем виде, не сомневайся. А тебе пока придется подождать, но ты не сердись, ладно? — он заискивающе глянул в мои ясные глаза.

— Если я рассержусь, то ты об этом первым узнаешь, — пообещала я. — А что там с моим замком? Или ты псевдоготический сарай Маленбергов прикажешь считать замком? Это же деревенские потуги на красивую жизнь.

Ула выложил на лбу рядок морщин, означавших погружение в глубокое раздумье:

— Единственный намек на замок здесь — это название местности. Свартеборг — Черный замок. Кстати, он располагался как раз на том месте, где сейчас стоит церковь. Поскольку у меня очень мало сведений о здешних местах, я бы предложил тебе завтра обследовать церковь и окрестности…

— То есть ты хочешь сказать, — перебила его я, — что если неприятности не идут к нам, пора самим пойти к ним навстречу?

— Именно, — ничуть не смутившись, закивал Ула. — Предлагаю тебе действовать самой. Все равно коридор откроется только через несколько дней, а я даже еще толком не знаю, та ли это жизнь, которая нам нужна…

Я тяжело плюхнулась на кровать кучей бархата и батиста. К вечеру этого сумасшедшего дня от меня только и осталось, что куча тряпок. К тому же я не обедала и осталась без ужина по вине этого малахольного англичанина, который уже, наверное, нажрался всем тем, что послал ему добренький Ларсен с кухни. Остаться без обеда и ужина — испытание крайне тяжкое и неприятное, поэтому я начала обдумывать вероятность марш-броска в кладовку с последующим ее опустошением. Тут, к несчастью, я заметила заботливо накрытый столик, скромно стоящий у окошка. (Почему к несчастью, узнаете позже) Я возрадовалась, как голодная гиена при виде падали, и накинулась на еду. Ула грустно сглотнул слюну и примостился рядом, подперев щеку ладошкой.

— Присоединяйся, — прочавкала я.

— Не имею возможности, — вздохнул бесплотный дух.

Я пожала плечами и отхлебнула вина (чтоб у меня язык в трубочку скатался!). Интересно, а как Ула изыскал возможность напиться? Чтобы не молчать, я решила подыскать какую-нибудь тему для разговора:

— Ты не знаешь, что такое Бресарпс? — вспомнила я старую ведьму.

— Ах, это… — Ула грустно созерцал кучку пирожных. — Это такое место в Скандинавии, вроде Лысой горы в Малороссии. Все ведьмы собираются там на шабаш. Вообще-то полностью оно называется Бресарпс Баккар — Холмы Бресарпс.

Теперь понятно, почему старушка не испытывала желания видеть меня в Бресарпс. Я создала бы… как это лучше выразиться… конкуренцию деревенским колдуньям. Живое воображение тут же нарисовало меня на метле, окруженную топорами на изготовку и вопящую: “Хай, туса!!!”

Я вздохнула. Вполне возможно, я вообще никогда не выберусь отсюда, так что на закате лет можно будет слетать и в Бресарпс — проверить старушек на закалку и выносливость. А что, устрою там танец с топорами или народную игру “Лови топор! Что молчишь? Поймал?” Да, широкая у меня будет перспектива для развлечений…

Ула деликатно покашлял, показывая, что хочет что-то сказать.

— Чего изволишь, дух?

Дух изволил осведомиться:

— Ларсен говорил тебе, чтоб ты не ложилась спать?

— Говорил, говорил, — пробурчала я. — Вот вставлю себе спички в глаза и всю ночь буду лезгинку отплясывать. С выходом и ножом в зубах. А Джеральда посажу играть на ложках.

— Почему на ложках? — заинтересовался мой Помощник.

— Добавлю русской экзотики, — отрезала я. — Пусть слуги потом говорят, что в доме завелся танцующий барабашка с грузинскими корнями и русской душой. Или еще чего-нибудь покруче придумаю, — я потерла руками глаза и зевнула. — Вот елки, спать, как назло, хочется. Позвать, что ли, Мэри Джейн поболтать. Пусть расскажет про нелегкие будни суфражисток.

Ула заметно побледнел:

— Ты… хочешь позвать эту?.. Эту бабу с папиросой? Эту морально неудовлетворенную стерву с комплексом Розы Люксембург на фоне маниакально-депрессивного психоза и ярко выраженных садистических наклонностей?!

Я покивала важно:

— Ее, ее родимую. Только вот про Розу Люксембург ты загнул. По-моему, у нее был какой-то Карл. Какой, правда, не знаю. Ну Маркс, наверное. Больше вроде некому.

Ула истончился, погасил подсветку и забился в темный угол. Оттуда он принялся митинговать дрожащим голосом:

— Ты же обещала ее не звать! Смотри, уйду от тебя! Дадут тебе какого-нибудь средневекового домостроевца, он тебя научит любить и уважать простых парней!

Я слегка испугалась. Любить домостроевца не входило в мои планы.

— Да ладно, горячий скандинавский пацан, пошутила я! Выползай из уголка-то. Так и быть, не буду звать Мэри Джейн, своими силами обойдусь!

Ула, слегка вибрируя от пережитого ужаса, вылетел из угла, но приближаться побоялся. Он тихонько застыл у двери с укоризненно-испуганным выражением на личике. Точно такое выражение лица было у одной школьной практикантки, когда мы прислонили к двери швабру с намотанным на нее мусором (в прямом смысле этого слова) и бедной девушке “посчастливилось” открыть дверь. Помнится, тогда практикантка, отвопившись, сменила тему и послала всех… за журналом. Я решила последовать ее примеру и тоже сменила тему. Вполне миролюбиво я произнесла:

— Ну не хочешь говорить о Мэри Джейн и не надо! Давай лучше поговорим об оборотне. Как раз ночь на дворе. Вот ты считаешь, что все это правда или плод безудержной фантазии суеверного крестьянства?

Ула, как ни странно, начал поддерживать крестьян:

— Оборотень вполне может существовать, — профессорским тоном забубнил он. — В средние века, когда люди были в большем единении с природой, человеку было свойственно испытывать желание слиться с окружающей средой. Это способствовало пробуждению животных инстинктов в душах, не искушенных прелестями цивилизации…

Я замахала ручками, призывая лектора остановиться:

— Браво, мэтр, браво! Но, пожалуйста, ближе к делу.

— А если ближе, то фиг его знает, — неожиданно отступил Ула. — Все может быть. Я даже живого вампира видал, а оборотень тот же вампир, но с другими заморочками.

— Подумаешь, вампира! — фыркнула я. — А я химозу из второй школы видала, что, выкусил?

— Что, любопытный экземпляр? — приподнял бровки Ула.

— Ага, к счастью, вымирающий. Питается кровью невинно убиенных младенцев и закусывает концентрированной серной кислотой, — просветила я духа. — Но давай вернемся к оборотню. Если ты считаешь, что он может существовать, то кто он? Граф, графиня, кто-то из слуг? Лично я ставлю на графа. Он имел все шансы воткнуть Джеральду иголку в шею. Это, конечно, дело благое, но с точки зрения морали не совсем… принятое.

— А я думаю, что это кто-то из слуг, — не согласился со мной Ула. — Граф сам вряд ли бы стал марать ручки грязными делами. Другое дело поручить все преданному слуге…

Я зевнула так, что за ушами свело. Нет, пытка бессонницей — страшное дело. Уже сейчас я все готова была отдать за часок хорошего оздоровляющего сна. Как мне показалось, начал действовать закон подлости. Если все бубнят тебе на ухо: “Не спи! Не спи!” — обязательно вырубишься. Я еще раз зевнула и перебралась на кровать.

— Эй, не вздумай заснуть! — всполошился Ула. — Спать никак нельзя!

Я придержала пальцами слипающиеся веки. Спать в самом деле было нельзя, но так хотелось… Я незаметно постаралась доползти до подушки и укрыться там. Но Ула гундящей совестью тут же материализовался рядом:

— Ну че ты дрыхнешь? — заныл он. — Ну че это такое? Ты же не хотела спать, собиралась лезгинку отплясывать…

Уже в полусне я удивлялась сама себе, идиотка набитая! Ведь мне и правда сначала не хотелось спать. Я честно собиралась посумерничать с Джеральдом и немножко поудивлять графьев во мраке ночи, но сейчас удивился только Ула. Хотя скоро его оскорбленные вопли сменились странным попискиванием. Я не сильна в зоологии, но, по-моему, примерно так какие-нибудь ушастые летучие мыши сообщают о надвигающейся опасности.

— Происки врагов! — возопил он, рея над моей кроватью. Я уже отключалась, так что дальнейшее помнила смутно. Кажется, Ула вопил что-то о подсыпанном снотворном… Я еще раз обругала себя идиоткой и гиеной и надолго выключилась из общего ритма жизни…

По старой, давно сложившейся традиции, я, импровизированная спящая красавица, проснулась вовсе не от сопения аденоидного принца над комфортным гробом-полулюксом. Как водится, я опять лежала на холодном каменном полу, мордой вниз и мозгами наружу. Голова болела страшно. Я с трудом оторвала свой ноющий чугунок от спасительно прохладного пола и огляделась. Было даже не темно, откуда-то весело-вредно пробивался свет, по подвалу разгуливал миленький сквознячок, а в углу кто-то истошно всхлипывал хором. Этот-то хор меня и насторожил. Присмотревшись, я заметила большую шевелящуюся кучу тряпок в углу и несколько пар поблескивающих глаз.

— Здравствуй, глюк! — выдавила я. Вой усилился. Кто-то жалобно вякнул:

— Гляньте, очнулась!

Я обрадовалась. Гуманоиды, братья по разуму! С удвоенными силами я поползла на голоса. По мере приближения я отметила, что подвал, где мы сидели, был длинным и узким, а народу в нем гораздо больше, чем показалось мне вначале. Наконец обнаружилось, что подвал набит девицами, разной степени зачуханности и завывающими на разные голоса.

— Ты кто, милая? — раздался опять тот же голос самой смелой подпольщицы. — Богатая, видно…

— Богатая? Из аристократов? — оживилась какая-то кучка тряпок с правильным выговором. — Кто вы, назовите ваше имя? — на полусвет явилось длинноносое аристократическое лицо, правда со следами плебейской грязи.

— Меня зовут баронесса Магдалена Валленхельм, — просипела я. — А кто вы? Где я нахожусь?

Вытье усилилось. Под бэк-вокал этого импровизированного греческого хора длинноносая радостно сообщила:

— Как приятно встретить человека своего круга! Позвольте представиться — баронесса София Рюккель! К сожалению, не могу ответить на ваш первый вопрос — я и сама не знаю, где мы.

На свет выползало все больше девиц. Когда они все перестали мелькать и шевелиться, я пересчитала их. Десять. Я была одиннадцатой. Все девицы, как я уже упоминала, были грязными и зареванными. Лишь какое-то подобие бодрости сохраняла длинноносая София, но и она украдкой утирала слезы. Я сразу отметила одну странность во внешности девиц. Если всех этих детей подземелья отмыть, то они могли бы вполне сойти за родных сестер. Все девахи как на подбор были зеленоглазыми, грудастыми и вроде бы рыжими (точно сказать, конечно, не могу)… Да это же я, только неудачно клонированная! Во имя главного компьютера НАТО, сдохшего от вируса “Аленушка”! Я тоже зеленоглазая, рыжая дура с большой грудью!!! Я взвыла. Хор слаженно поддержал. Наревевшись, я почувствовала, что мои мозги готовы работать, и принялась резво обдумывать сложившуюся ситуацию.

Ну, то что именно этих грязнулек считают невинными жертвами кровожадного оборотня, я сообразила сразу. Только вот оборотень этот какой-то странный. Или, может, он блокадный. Еду в кладовку на черный день складывает. К тому же этот кладовщик-недоучка не отличается любовью к разнообразию, а собирает абсолютно одинаковых девиц. Может, он и правда хочет совершить революцию в клонировании? Какая там овечка Долли, когда тут сразу десять овец собрались под одной крышей и блеют.

— Давно вы тут? — спросила я девиц.

Десять голосов забубнили одновременно. Наконец путем сопоставлений и переругиваний мы установили, что первая девица пропала около трех месяцев назад, а предпоследняя (ею, кстати, оказалась София) — две или три недели назад. Кроме все той же Софии, девчонки были рабоче-крестьянского происхождения. Итак, вот что мы имели: девять штук простых девиц, плюс одна натуральная аристократка, одна липовая. Возраст — от шестнадцати до двадцати трех. Внешность — почти одинаковая, степень зареванности и запачканности варьируется от грязной до очень грязной, плюс одна беременная баба (жена кузнеца) в никаком состоянии. Состояние духа у всех девиц было одинаково плачевное. Поэтому я как самая бодренькая взяла командование на себя.

— Не реветь! — перво-наперво распорядилась я. — Нам надо обдумать, как отсюда выбраться!

— Да как же отсюда выберешься? — всхлипнула София. — Дверей-то нет. Вообще-то есть одна в углу, но она снаружи чем-то приперта или заколочена. Только вон дырка в потолке, нам через нее еду спускают. А так до нее не добраться. Пробовали уже.

Я посмотрела наверх. В самом деле, свет пробивался через дыру в потолке, в данный момент прикрытую какой-то тряпкой. Дыра была достаточно большой, чтобы через нее мог пролезть человек, но вот только потолок был высоко.

— А стучать, кричать, мычать, выть пробовали? — спросила я, уже зная ответ.

Меня заверили, что испробовано было все, вплоть до хорового пения неприличных частушек. Как положено, безрезультатно.

— Ну ничего, — бодренько произнесла я. — Мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. А пока скажите хоть, как вас всех зовут, чтобы мне не вопить в экстренной ситуации: “Эй, ты, слева! Да не ты, а та, что сбоку у правой стены!”

Девицы оживились и забормотали:

— Барбру… — самая грязная, сидит тут дольше всех.

— Грета…

— Лизбет…

— Ульва… — эта постоянно причитала и подвывала.

— Инга…

— Клара…

— Анна Мария Монсдаттер из Роннебю…

— Анна Мария Ольсдаттер из Варнабю… — Нет, мало того, что все девицы похожи друг на друга, так что в глазах двоится, у них и имена еще одинаковые!

— Лилли… — это беременная жена кузнеца. Она заметно приободрилась и даже подползла ближе. Вообще, эта стая дохлых куриц ожила с моим приходом и теперь возлагала на меня надежды на спасение. Похоже, куда бы я ни пришла, везде меня будут воспринимать как спасительницу, освободительницу и защитницу слабых. Планида у меня такая. Податься, что ли, в большую политику по возвращении в Россию?.. Там ума большого не надо, только чувство юмора и непрошибаемость. Эх, составлю конкуренцию Жириновскому…

— Что ты думаешь предпринять? — Это длинноносая красавица София вопросительно уставилась на меня.

Я вздохнула, посмотрела на дыру в потолке и спросила:

— А как вам приносят еду?

— Спускают на веревке в корзинах. — Это, кажется, Лилли подала голос.

— На веревке… — В моей голове забрезжила какая-то слабая идейка. Я закрыла глаза и сосредоточилась. Веревка, веревка… Внезапно на меня снизошло прямо-таки озарение, и мою воспаленную черепушку посетила МЫСЛЬ. Ну ничего гениального, но попробовать стоит.

— Когда приносят еду? — спросила я.

— Обычно вечером, когда темнеет, — ответила София. — А что?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24