Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ставка больше, чем жизнь (№4) - Провал

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Збых Анджей / Провал - Чтение (Весь текст)
Автор: Збых Анджей
Жанры: Шпионские детективы,
Военная проза
Серия: Ставка больше, чем жизнь

 

 


Анджей Збых

Провал

1

Слепой старик заиграл на потрёпанном аккордеоне и хриплым голосом запел: «Вернись, поцелуй, пролей горючие слёзы, а я подарю тебе алые розы».

Этого старика и его спутника – бедно одетого паренька лет шестнадцати – знали многие горожане. Их знали и крестьяне окрестных деревень, украдкой продававшие на городском рынке картофель и свёклу, а иногда достававшие для своих знакомых припрятанные в сене кусок сала, комочек масла или дюжину яиц.

Их знали и полицейские, которые важно прохаживались с заложенными за спину руками, готовые в любую минуту схватиться за пистолет.

Их знали и бабы, торговавшие из-под полы белым хлебом или другими мучными изделиями. Употребление белого хлеба и булок разрешалось только победителям – немцам, а нелегальная торговля изделиями из пшеничной муки грозила арестом и концентрационным лагерем. Такая же участь ожидала и тех, кто продавал мясо, которое через многих перекупщиков переправлялось в город, где действовала карточная система распределения продуктов.

Бродячего слепого старика, который играл на потрёпанном аккордеоне и пел грустные песни, и парнишку знали все, но никто не обращал на них особого внимания. Эта пара хорошо вписывалась в обстановку и облик оккупированного гитлеровцами города.

Стояла ранняя весна сорок третьего года. В то время по улицам городов бродило много нищих, бездомных полумузыкантов, полуартистов, одетых в потёртые армейские куртки и бесформенные головные уборы, напоминавшие конфедератки польских солдат.

«Живые символы побеждённой армии», – насмехались солдаты вермахта, проходя мимо и иногда бросая уличным музыкантам мелкие монеты.

Слепой старик только что закончил играть и петь. Потом, отложив аккордеон в сторону, он начал похлопывать себя по бёдрам окоченевшими от холода руками. Парнишка в это время собирал мелкие монеты, брошенные прохожими. Держа кепку, он ещё раз обошёл двор, но больше никто не бросил ему монет. Он поднял лежавший на земле аккордеон, подал старику трость и, взяв его под руку, скрылся с ним в тёмном подъезде.

Несколько крестьянских фурманок тряслось по булыжной мостовой главной улицы города. Вспотевший велорикша в гарусной шапке усердно нажимал на педали своего «такси». Развалившиеся в коляске унтер-офицеры вермахта хохотали, показывая пальцем на бегущую женщину. Она несла большую корзину, в которой из-под покрывала торчали пшеничные булки. Торговка бежала, не чувствуя под собой ног, расталкивая прохожих. Она выбила костыль у ковыляющего солдата, и хромой выкрикнул ей вслед проклятие. Но это проклятие мог услышать только пробежавший мимо солдата толстый полицейский. Он, сопя от напряжения, никого не замечал, кроме женщины, которая осмелилась торговать белым хлебом.

– Что случилось? – спросил слепой старик, услышав крики людей.

– Не поймал её толстый полицай! – ответил паренёк и даже присвистнул от удовольствия.

– Что случилось? – повторил ворчливый старик.

– О господи! – вскрикнул парнишка. – Полицай так спешил, что налетел на немецкого офицера. Ох и достанется же ему…

– Пойдём, – прервал его старик.

Паренёк послушно пошёл с ним. Они свернули на поперечную улицу, прошли мимо нескольких подъездов и остановились у небольшой лавки, торговавшей всем и ничем – липкой бумагой для мух, неизвестно кому нужной в это время года, шнурками, прищепками для белья, солёными огурцами.

– Всё в порядке? – спросил слепой старик.

Когда паренёк, внимательно осмотревшись вокруг, успокоил его, старик вошёл в лавку и, как будто неожиданно прозрев, прошёл уверенным шагом через всё помещение, подошёл к внутренним дверям, отодвинул полотняную штору.

Мужчина с кудрявыми волосами, увидев старика, отложил в сторону газету «Новый Курьер Варшавский», или, как его называли в народе, «Курвар», и вскочил.

– Наконец-то! – сказал он старику. – Давай!

Старик высыпал на стол горсть мелких монет, некоторые из них были завёрнуты в бумажку. Кудрявый мужчина развёртывал по очереди каждую бумажку, вынимал монету, внимательно осматривал листочек и бросал на пол. И только одна из последних бумажек, на которой было что-то написано, заинтересовала его. Он поднёс расправленный клочок к мигающему пламени карбидной лампы, прочитал его и сжёг. Затем пододвинул горсть монет, которые его не интересовали, к старику и с усмешкой заметил:

– Небольшой сбор у тебя сегодня, отец. – А потом добавил: – Позови паренька. Подкрепитесь немного, а после обеда пойдёте туда опять…

2

В кабинете оберштурмбанфюрера [[1] ] Гейбеля было темно и душно от табачного дыма. На креслах и стульях, собранных со всего этажа, сидели начальники служб безопасности городов и сёл округа.

– Господа, – начал шеф гестапо и внезапно замолчал, увидев в открытых дверях ещё одного из приглашённых, который осматривался в поисках свободного места. Гейбель указал ему кресло около себя: – Я уже подумал, Клос, что абвер не проявит особого интереса к нашему сегодняшнему совещанию.

– Наоборот, господин оберштурмбанфюрер, мой шеф, полковник Роде, придаёт большое значение борьбе с партизанами.

– «Партизанами»… – повторил Гейбель. – Послушайте только, господа, каким оригинальным языком говорит наш абвер! Но мы называем их иначе – лесными бандитами. Мы сражаемся с ними не на жизнь, а на смерть. И будем сражаться ещё более жестоко, для этого мы и собрались сегодня здесь…

Клос чуть не прыснул со смеху, но лицо его осталось неподвижным. Это бесконечное соперничество! Хотя в общем-то ничего плохого тут нет. Умело играя на антагонизме между службой безопасности и абвером, можно многого добиться.

Шеф Клоса, полковник Роде, ревниво относился к успехам Гейбеля. Он недолюбливал и этого гестаповца, и всемогущество службы безопасности, которая нередко преподносила ему неприятные сюрпризы. И не потому, что Роде был противником нацизма, нет, этого о нём нельзя было сказать. Чувство неприязни, которое испытывал Роде к шефу местного гестапо Гейбелю, напоминало состояние души старого аристократа, уже не имеющего большого влияния в обществе, но ещё гордящегося прошлым своего рода, знатностью фамилии, вынужденного, к сожалению, сидеть За столом рядом с выскочкой. Полковник Роде понимал, что их объединяли общие интересы рейха, ради которых он, старый прусский аристократ, должен был иногда унижаться, что не приносило ему ни радости, ни удовольствия.

Однако Гейбель не вёл себя как аристократ, который за столом, накрытым фамильным серебром, чувствовал себя властелином мира. Он обычно довольствовался кружкой пива в мюнхенской пивной, а отсутствие порядочности и умения вести себя в обществе старался восполнить своим высокомерием, спесивостью и агрессивностью.

Клос, внимательно наблюдая за этими двумя «властелинами мира», понимал, что, в сущности, они мало чем отличаются друг от друга. Оба они жестоки и беспощадны в подавлении всех, кто оказывает сопротивление нацистам, поэтому не имело особого значения, как они называли партизан, боровшихся против немецко-фашистских оккупантов. Каждый из них был готов со звериной жестокостью подавить партизанское движение и приписать себе успех, чтобы выслужиться перед фюрером.

– Вот район действия лесных бандитов, – послышался голос Гейбеля. – Не буду от вас, господа офицеры, скрывать, что их деятельность особенно усилилась после Сталинградской трагедии. Активность бандитских отрядов, – Гейбель подошёл к карте и потухшей сигарой показывал места, о которых говорил, – наблюдается в квадратах Е-5, Г-1, Ц-3. Следы местонахождения бандитов мы обнаружили в квадратах А-1, А-2, Г-4, где ещё месяц назад не отмечалось никаких инцидентов… Вопрос ясен: нужно положить конец наглости бандитов. Небольшие акции местного значения не приносят желаемого результата. Мы должны сконцентрировать наши усилия по борьбе с лесными бандитами. В ближайшую неделю начнём запланированную и детально разработанную операцию очищения нашего округа…

«Нужно предупредить командование партизанских отрядов, – подумал Клос, – особенно в квадрате А-2. Там находится Бартек со своим отрядом и радиостанция, через которую поддерживается наша связь с Центром. Возможно, операция против партизан начнётся через два-три дня, время ещё есть, чтобы предупредить товарищей, если только Гейбель сказал всё до конца. Но надеяться на это нельзя, на таком расширенном совещании он мог и умолчать о чём-то более важном. В подобных случаях обычно даётся конкретное указание непосредственно перед началом операции. А в данной ситуации, – думал Клос, глядя на сигару Гейбеля, блуждавшую по карте, – необходимо как можно быстрее передислоцировать в другое, более безопасное место радиостанцию и отряд Бартека. Сегодня же обо всём, о чём здесь говорили, нужно сообщить Филиппу. Он свяжется с отрядом Бартека. Лучше всего передать всё это вместе с данными о полигоне».

Из-за совещания у Гейбеля Клос не смог поехать на полигон, где проводились испытания нового тяжёлого танка. Но он понимал, что непременно должен туда успеть. Может, ему удастся сфотографировать, это новое бронированное чудовище – это был материал для информации штаба партизан и сообщения в Центр.

Кто-то прикоснулся к плечу Клоса.

– Закури, Ганс, – прошептал оберштурмфюрер Бруннер, протягивая ему кожаный портсигар с золотой монограммой.

Бруннер имел много золота, потому что оно легко доставалось ему. У него были золотые зубы, которые он вставил недавно, большой золотой перстень с печаткой, а на портфеле, портсигаре, служебной папке – золотые монограммы.

– Благодарю, – ответил Клос. Он закурил, с удовольствием вздыхая ароматный дым.

Этот Бруннер всегда вёл себя исключительно любезно по отношению к Клосу. Бруннер был единственным гестаповцем, к которому Клос обращался по имени и на «ты». Сначала Клоса беспокоило рвение, с каким Бруннер оказывал ему мелкие услуги. Клос боялся, не кроется ли за этим какой-нибудь подвох, но постепенно стал убеждаться в том, что Бруннер бескорыстен. Вместе с тем Клос всё же не исключал того, что этот гитлеровец себе на уме и может использовать дружбу в личных целях.

Бруннер не имел секретов от Клоса, не расспрашивал его о служебной деятельности в абвере, и это вполне устраивало Клоса.

Афишируя дружбу с Клосом, Бруннер тем самым подчёркивал свою неприязнь к Гейбелю, который не упускал случая, чтобы неодобрительно отозваться об абвере.

«А может быть, – подумал Клос, – Бруннер старается при помощи дружбы со мной выведать, над чем работает абвер?» Клос не исключал того, что Бруннер, раздобыв какую-то информацию, сразу же докладывал Гейбелю, хотя особых сенсаций в его рапортах быть не могло, поскольку обер-лейтенант Клос относился к категории тех офицеров, которые умеют держать язык за зубами…

Какая-то новая нотка в голосе Гейбеля оторвала Клоса от размышлений.

– Донесения наших агентов подтверждают данные радиопеленгатора, что на территории нашего округа действуют две агентурные радиостанции. Одну из них нам удалось обнаружить в квадрате А-2. Возможно, что противник передислоцирует радиостанцию в другое место, но об этом мы своевременно узнаем от нашего агента, внедрившегося в отряд этих бандитов. Мы могли бы ликвидировать вражескую радиостанцию уже сейчас, но пока не делаем этого, чтобы дать возможность нашему агенту обнаружить связи партизан с агентурой в городе, где они наверняка имеют своих информаторов…

«Видимо, Гейбель имеет в виду именно радиостанцию Бартека», – подумал Клос.

– Насколько я понял вас, господин оберштурмбанфюрер, – прервал он Гейбеля, – вы располагаете агентурой в партизанском отряде?

– Иногда и нам кое-что удаётся, Клос, – ответил за Гейбеля Рехот, его помощник.

– Я первый вас поздравлю, – без улыбки сказал Клос, – когда вы будете иметь радиостанцию в руках.

– Это мне нравится! Мы должны перед лицом испытаний забыть обо всех наших разногласиях и соперничестве. Ликвидация банд, в особенности тех, что наиболее опасны, которые не только совершают диверсионные акты, но и ведут разведку в нашем тылу, является общей задачей вермахта и службы безопасности! – Гейбель опустился в кресло, ожидая вопросов.

Дальнейшее Клоса не интересовало. Извинившись перед Гейбелем, он попросил разрешения уйти, объяснив это служебными обязанностями.

Войдя в коридор, Клос остановился около открытого окна и с наслаждением вдохнул чистый воздух.

– Действительно, там чертовски душно, – послышался голос за его спиной.

Даже если бы Клос не знал этого голоса, он всё равно почувствовал бы, что это Бруннер. Только Бруннер мог так бесшумно подойти с тыла. Бруннер любил подобные шутки и радовался, когда его неожиданно прозвучавший голос заставлял человека вздрагивать.

Клос не разделял таких шуток.

– Крадёшься как кошка, – заметил он с укором.

– Встретимся вечером, Ганс? Предстоит небольшой покер!

– Как всегда, у пани Ирмины?

– Да, завалимся к ней всей компанией, выпьем…

– Жаль, что не смогу, – ответил Клос. В его голосе прозвучало искреннее сожаление. Он хотел бы пойти к этой польке, которая всё больше интересовала его. Необходимо получше присмотреться к ней.

– Может быть, у тебя свидание? – спросил Бруннер.

– Ты же знаешь. – Клос беспомощно развёл руками, – что шеф прикомандировал меня к военному заводу.

– Что-то слышал. Кажется, испытание нового танка…

– Осторожно, Бруннер, – шутливо погрозил ему пальцем Клос. – Не пытайтесь вытянуть из меня военных секретов.

– Избави бог, Ганс, клянусь, это меня не интересует! – Бруннер громко рассмеялся.

«Пожалуй, слишком громко», – подумал Клос, медленно спускаясь по широкой лестнице здания гестапо.

3

Несмотря на беспокойство, с которым Клос вышел из кабинета Гейбеля, где ещё продолжалось совещание, он был в хорошем настроении.

Теперь он знал об облаве, которую немцы готовили против партизан, о той опасности, которая грозила его товарищам.

«Нужно немедленно предупредить об этом командование партизанских отрядов», – подумал Клос. Его беспокоил также гестаповский агент, подвизавшийся где-то вблизи радиостанции. Следовало сообщить товарищам и об этом.

Клос мысленно перенёсся в недавно прошедшие события.

Эта неделя была для него удачной. Инженер Мейер поступил легкомысленно, оставив его на пять минут в своём кабинете, где на письменном столе были разложены чертежи нового танка. Откуда мог знать инженер Мейер, что выделенный для его охраны офицер абвера использует эти пять минут для действий, не предусмотренных его служебными обязанностями?!

Небольшой, но очень точной микрофотокамерой, укрытой в пряжке пояса с надписью «С нами бог!», Клос успел заснять всё, что было необходимо. Специалисты вскоре получат её и используют по назначению. Не каждый день бывает такая удача!

Клос чувствовал, что на этот раз ему снова повезло. Поэтому он менее болезненно, чем обычно, переживал сегодня недобрые взгляды прохожих, которые боязливо уступали дорогу немецкому офицеру.

Он небрежно поприветствовал патруль, а потом, усмехнувшись, и полицейского в коричневом мундире. Усмехнувшись, потому что, увидев его, вспомнил позавчерашнюю сцену с другим полицейским, посиневшие губы которого задрожали от страха, когда Клос начал отчитывать его, не выбирая выражений. Полицейский тогда сразу же потерял уверенность, стал бормотать, что очень извиняется перед господином немецким офицером, что он преследовал торговку, которая…

– Это не повод, чтобы налетать на офицера! – прикрикнул тогда Клос на крепкого парня в полицейском мундире, готового расплакаться. Он потребовал у рьяного служаки документы, не спеша списал его фамилию и номер с услужливо поданного ему полицейского удостоверения. Слушая умоляющую просьбу полицейского извинить его, Клос подумал, что сейчас этот грозный блюститель порядка унижается перед немецким офицером, а вот с людьми, которые чем-то ему не угодили, он становится безжалостным. И когда Клос увидел, что прохожие с довольной улыбкой реагируют на инцидент с ненавистным полицейским, он получил истинное удовлетворение. Отпустил ретивого блюстителя порядка он только тогда, когда убедился, что женщина с булками, которую тот преследовал, скрылась…

Клос задержался около часовой мастерской и, пристально посмотрев на выставленные в витрине часы с двумя маятниками, проверил, правильно ли показывает время его «Омега».

Часы в витрине означали, что через несколько минут он может войти в подъезд дома номер 32, подняться на второй этаж и позвонить в дверь, эмалированная табличка на которой информировала, что зубной врач Ян Сокольницкий принимает пациентов ежедневно с десяти до семнадцати часов.

Если бы на витрине часовщика кроме часов с двумя маятниками был выставлен ещё и паяц с циферблатом на животе, Клос также сверил бы свою «Омегу», но прошёл бы мимо подъезда дома номер 32. Выставленный в витрине паяц, который для детей был развлечением, предупреждал бы разведчика о серьёзной опасности. Это означало бы, что или с Филиппом что-то случилось, или в опасности находится одна из линий связи, ведущей от Ганса Клоса, офицера абвера, к подпольной радиостанции.

Филипп, получая от Клоса добытые им агентурные данные, по специальному каналу связи передавал их на радиостанцию, которая информировала Центр, приближая день победы над фашистской Германией.

Около трех лет Станислав Мочульский, сотрудник советской разведки, активно действовал как офицер абвера обер-лейтенант Ганс Клос. Каждая неделя во вражеском окружении приносила ему новые испытания и давала бесценную информацию о планах и замыслах противника, требовала особой осторожности и хладнокровия, чтобы избежать подстерегающей на каждом шагу опасности. Он всегда помнил, что малейшая ошибка, допущенная им, неосторожно обронённое слово может означать провал, конец разведывательной работы в логове врага. Результаты этой работы на первый взгляд казались небольшими (не часто попадался инженер Мейер с новым танком!), но они помогали приблизить день победы.

Филипп был способным сотрудником, его опыт подпольной работы помог Клосу создать глубоко законспирированную сеть в тылу противника, которую нелегко раскрыть и тем более уничтожить.

Правда, нельзя было сбросить со счётов и обычную случайность. Клос уже давно работал в разведке и не мог позволить себе с пренебрежением относиться к случайностям, а потому старался предусмотреть и их.

Отогнав недобрые мысли, он нажал на звонок под эмалированной табличкой дантиста. Кто-то из пациентов, сидевших в приёмной зубоврачебного кабинета, открыл ему дверь и сразу же отошёл, увидев немецкого офицера.

– Спасибо, – произнёс Клос по-немецки и сел на свободный стул.

Мужчина с перевязанной полотенцем щекой отодвинулся, хотя места и без того было достаточно. В приёмной находилось не более десяти пациентов.

«Филипп, видимо, неплохой дантист. Где он научился этому ремеслу? – подумал Клос. – Ведь половину довоенной жизни он провёл в тюрьмах за коммунистическую деятельность».

Люди, ожидавшие приёма врача, сидели молча. Присутствие офицера в немецком мундире сковывало их.

«С каким удовольствием сбросил бы я этот ненавистный мундир! – подумал Клос. – Поговорил бы с этими людьми, послушал их забавные анекдоты о фюрере, узнал бы их мысли, услышал бы об успехах союзников на Восточном и Западном фронтах». И неважно, что эти сведения могли быть немного преувеличены и слишком оптимистичны. Главное не в точности этих сведений, а в том, что он, Клос, мог откровенно, не таясь, поговорить со своими соотечественниками, которые, как и он, ненавидели оккупантов. В их скрытых взглядах и в молчании Клос чувствовал невидимую стену между собой и этими людьми, измученными нелёгкой жизнью в оккупации. Он прекрасно понимал, что эта ненависть к немецким захватчикам останется до конца войны. А он ещё должен носить этот проклятый мундир, чувствовать себя в одиночестве, быть оторванным от родной среды, терпеть суровые взгляды соотечественников, которые видят в нём только офицера вражеской армии.

– Кто следующий? – спросил мужчина в белом халате и тут только заметил немецкого офицера.

– Пожалуйста, господин офицер, пожалуйста, – по-немецки сказал он, приглашая в кабинет обер-лейтенанта Клоса и беспомощно разводя при этом руками, как бы говоря ожидавшим пациентам: «Сами видите, иначе не могу».

– С удовольствием бы пробуравил ему зубки без бормашины, – проговорил мужчина с перевязанной щекой, когда за офицером закрылась дверь.

4

Приглашение Бруннера на покер было только предлогом. После нескольких выпитых бутылок коньяка ни у одного из немецких офицеров, находившихся в салоне Ирмины Кобас, не возникло особого желания садиться за карты.

Пани Кобас не скрывала, что выпитые бутылки – это только вступление к настоящему веселью, которое скоро начнётся.

Она порхала среди молодых офицеров, лучезарно улыбаясь и кокетничая. Её вечернее платье было глубоко декольтировано, однако не так вызывающе, чтобы кто-то из офицеров мог подумать, что пани Ирмина перешла дозволенные границы приличия. «Я женщина несколько легкомысленная, но весьма порядочная», – как бы стремилась подчеркнуть она.

Оберштурмбанфюрер Гейбель с минуту присматривался к Ирмине. В какой-то мере она интересовала его как женщина, но связывали их чисто меркантильные интересы. Правда, интересы не слишком легальные, однако не такие, чтобы могли скомпрометировать шефа местного отделения гестапо.

Инструкция тайной политической полиции не запрещала офицерам поддерживать контакты с поляками, а иногда даже способствовала этому в целях оказания взаимных услуг… Боже сохрани! Гейбель был опытным офицером полиции и не позволил бы себя поймать на компрометирующих его связях. А если благодаря посредничеству пани Кобас кто-то и вырвался из сырых подвалов здания сельскохозяйственной школы, где вот уже около трех лет размещается местное отделение гестапо, то, вероятно, эти люди не были особо опасными противниками рейха.

Гейбель усмехнулся, посмотрев на разрумянившуюся, разгорячённую от выпитого вина Ирмину Кобас, которая в это время включила музыку.

Послышались звуки танго. С обвораживающей улыбкой Ирмина обращалась к молодых офицерам, сердито покрикивала на неуклюжую служанку, которая разносила дымящийся бигос [[2] ].

Глядя на стены, обвешанные картинами, Гейбель удивился: в квартире этой обаятельной женщины настоящие произведения искусства висят рядом с мещанскими, невыразительными картинами. Тонкий профиль девушки в позолоченной раме – работа какого-то мастера девятнадцатого века (Гейбель так разомлел от выпитого коньяка, что не желал встать, чтобы прочитать имя художника), а рядом с этим шедевром – низкопробная картина: печальный гураль на фоне гор в Закопане или Кринице.

– Пустые бокалы?! – воскликнула пани Кобас. – Сейчас, господа офицеры, мы наполним их! – Она направилась к буфету за бутылками, а Гейбель подумал, что Ирмина, хотя она своё тридцатилетие отметила задолго до войны, выглядит ещё по-девичьи молодо и очень… очень…

– Не могли бы мы найти более укромное местечко? – обратился Гейбель к Ирмине, с пренебрежением посмотрев на молодых лейтенантов, которые начали петь какую-то заунывную песню, и поняв, что вскоре эти офицеры повалятся под стол, а те, что потрезвее, пойдут по улицам города в надежде встретить более интересное дамское общество.

Пани Ирмина согласно улыбнулась. Гейбель встал, взял её под руку, и они вышли из салона.

В небольшой комнате, где они сели на диван, стояли на комоде часы в стиле «рококо». Гейбель дёрнул за свисавший шнурок и с интересом прислушался к мелодичному бою часов.

– Восхищаюсь вашим вкусом, пани Ирмина. Видимо, эти часики дорого вам обошлись?

– Нет, это семейная реликвия, – ответила она.

– В таком случае, у ваших родных был хороший вкус… Если бы вы, дорогая Ирмина, располагали ещё какой-нибудь подобной вещицей… – Проговорил он, уверенный, что Ирмина Кобас всё сделает для него.

Дружба с шефом гестапо позволяла пани Кобас иметь значительно больше таких «семейных реликвий», чем могла вместить её пятикомнатная, по-мещански обставленная квартира.

– Итак, – продолжил Гейбель, – вернёмся к нашим общим интересам…

– Сколько? – спросила пани Ирмина, прищуривая глаз.

– Я проверил. Это богатые люди.

– Война разорила даже богатых… Так сколько же?

– Вам, дорогая Ирмина, известна цена таких услуг, – сказал Гейбель. – Впрочем, общественное положение её мужа… Словом, так: десять тысяч злотых и двести долларов… Люблю круглые суммы.

– Большинство мужей, а мужчин я хорошо знаю, – усмехнулась пани Кобас, – не дали бы за такую жену и ломаного гроша. А граф желает заплатить за неё, но у него нет такой большой суммы. Он просто разорится… Между тем вам, господин оберштурмбанфюрер, как и мне, хорошо известно, что жена его невиновна и для Германии не представляет никакой опасности.

– Это не совсем так. Невиновных людей не задерживают на словацко-венгерской границе.

– Она только хотела повидать своих интернированных родственников в Венгрии…

– Вы же знаете, дорогая пани Ирмина, что любая услуга стоит денег, – сказал Гейбель со вздохом. Его забавлял этот торг.

– Всё это так. Но я только посредник. Граф действительно не может заплатить такую большую сумму. Согласитесь хотя бы ради меня на восемь тысяч злотых и сто долларов. Поверьте, я сама никакой выгоды тут не буду иметь. Просто хочу помочь отчаявшемуся человеку, который так любит свою жену. Аристократия может вам пригодиться, она ещё не утратила своего влияния.

– Хорошо, я не стану торговаться из-за злотых, – проговорил Гейбель, – пусть будет восемь тысяч и сто пятьдесят долларов.

– Какой вы, господин оберштурмбанфюрер, неуступчивый, – сказала Ирмина. Она подошла к секретеру, открыла шкатулку, подала Гейбелю пакет с деньгами.

– Считать не буду, я верю вам, пани Ирмина, – сказал гестаповец, принимая пакет из её рук. – Графиня будет освобождена из-под ареста на этой же неделе, но, поверьте, я делаю это только ради вас, дорогая Ирмина.

– Постараюсь, господин оберштурмбанфюрер, раздобыть для вас каминные часы в стиле «рококо», – улыбнулась пани Кобас. – Теперь, как никогда, можно купить настоящее произведение искусства за меру картошки.

– А я для вас, дорогая Ирмина, приготовлю флакончик парижских духов. – Гестаповец крепко пожал и поцеловал ей руку.

В этот момент вошёл Бруннер.

«Этот болван никогда не научиться приличным манерам, – подумал Гейбель. – Мог бы и постучать».

– Где же ваш приятель Клос? – спросила пани Кобас без тени замешательства. – Вы обещали его пригласить на сегодняшний вечер!

– Мне кажется, пани Ирмина, Бруннер хочет испортить нам вечер служебными делами, – проговорил Гейбель.

Кобас поняла, что должна оставить их одних.

– Что случилось? – ворчливо спросил Гейбель Бруннера, когда она вышла.

– Я должен был снять дантиста.

«Идиот или предатель?»– подумал Гейбель, глядя на Бруннера. Три часа назад было установлено наблюдение за домом номер 32 по улице Глувной. Один из лучших агентов Гейбеля под псевдонимом Вольф после трехмесячной слежки установил, что в городе под чужим именем проживает известный коммунистический деятель. Но вот, наконец, установлен его адрес и можно терпеливо ждать, когда в расставленную сеть попадут люди, связанные с большевистской агентурой, а этот Бруннер, не соизволив даже предупредить своего шефа, снимает дантиста!

Не исключено, что дантист лично поддерживал связь с неуловимой радиостанцией, работа которой не давала Гейбелю спокойно спать.

– Что значит «должен был»? – раздражённо спросил он Бруннера. – Или, может быть, вам Бруннер, надоела спокойная жизнь в этом городе? Соскучились по Восточному фронту? Кто вас научил, Бруннер, так бездарно работать? Снимать объект после трехчасового наблюдения – это про сто идиотизм!

– Прошу вас, господин оберштурмбанфюрер, выслушать меня! Другого выхода не было. Мои люди засекли слепого музыканта, который нередко появлялся во дворе этого дома. Они наблюдали за ним из будки сторожа, который проболтался, что этот слепой музыкант приходит сюда два или три раза в день в сопровождении какого-то парнишки. Он играл на аккордеоне и что-то пел, из окон ему бросали завёрнутые в бумагу монеты. Чаще бросали из одного окна. Наши люди скрытно последовали за ним, чтобы выяснить, куда он пойдёт. Агент Руге справедливо предположил, что на листочках бумаги, в которые завёртывались монеты, могла быть зашифрована агентурная информация. Однако парень, сопровождавший слепого старика, заметил, что за ними следят. Тогда он вытащил из кармана старика какую-то бумажку и, делая вид, что прикуривает папиросу, поджёг её… Руге решил, что ждать больше нечего, и арестовал дантиста…

– Если всё это происходило на улице, то зачем было трогать дантиста?

– Видите ли, господин оберштурмбанфюрер, тот парень быстро исчез. Он убежал в соседний двор, а там был выход на соседнюю улицу. Его и след простыл. На том месте, где они стояли, мы подобрали полусгоревший клочок бумаги, тщательно осмотрели его. И что вы думаете?… Это действительно была агентурная информация, на которой сохранилось только несколько слов: «J-23» докладывает, что транспорт… танковой дивизии…» Теперь вы понимаете, оберштурмбанфюрер, что иного выхода у нас не было. Тот парень обязательно предупредил бы его. Не могли же мы ждать, пока дантист скроется!

– А музыкант? Он-то, надеюсь, от вас не убежал? А может ваш агент Руге позволил скрыться и ему?

– Когда начали стрелять по тому парню, старик что-то крикнул ему, когда же Руге подбежал, слепой был уже мёртв.

– Пойдёмте, Бруннер, – сказал Гейбель. – Разберёмся до конца в том, что вы натворили…

Ирмина Кобас не задерживала их. Она не стала напоминать Гейбелю о своей приятельнице графине, а Бруннеру – о его обещании пригласить к ней в дом симпатичного обер-лейтенанта Клоса.

– Нечего сказать, Бруннер, – недовольно ворчал Гейбель, захлопывая дверцу «мерседеса», – отличились вы. Как вы могли позволить сбежать тому щенку и прикончить старика, который нам очень пригодился бы?!

Бруннер молчал. Он хорошо знал своего шефа, возражать которому было бесполезно. Это могло ещё больше разозлить Гейбеля, и неизвестно, чем всё кончилось бы для Бруннера.

5

Клос не мог сосредоточиться. Он смотрел на шахматную доску, но, вместо того чтобы обдумать дальнейший ход игры с сидевшим напротив инженером Мейром, невольно старался подвести в памяти итоги прошедшего дня.

Прежде всего, совещание у Гейбеля. Перспектива потерять несколько часов в душном, прокуренном кабинете шефа гестапо не слишком-то радовала его. Но это на первый взгляд обычное совещание оказалось весьма полезным – он узнал об опасности, которая нависла над радиостанцией подпольной организации.

Из слов Гейбеля следовало, что СД удалось забросить его агента в группу обеспечения. Клос решил, что Филиппа он должен обязательно предупредить. Пусть даже ценой роспуска всей группы необходимо избавиться от гестаповского агента, который действует где-то вблизи от радиостанции. Только благодаря этой радиостанции опасная работа Клоса имела какой-то смысл.

Добытые с трудом, а иногда и с риском для жизни разведывательные данные передавались в Центр, а там сопоставление их с информацией, поступившей из других источников, позволяло определить обстановку на том или ином участке фронта, наличие сил и намерения противника. Случалось иногда, что возникала необходимость срочно передать по радиостанции добытые сведения. Так было и теперь, когда Клосу удалось узнать точные сроки испытаний модели нового тяжёлого танка инженера Мейера.

Необходимо было немедленно сообщить Филиппу о том, что эти мощные танки после испытания на полигоне демонтируют, не более суток они пробудут на заводских складах, а потом их отправляют вглубь Германии на доработку или в Рурский бассейн на военные заводы для серийного производства. И только массированный налёт советской авиации в указанное время может уничтожить все образцы этих танков вместе с документацией.

Время для радиопередачи было установлено – полночь. Значит, командованию оставались ещё целые сутки для подготовки к нанесению массированного бомбового удара, даже если бы испытания новых танков закончились сегодня. Филипп должен был успеть передать все эти данные в Центр. При своевременной информации Центра год упорной работы целого коллектива научных сотрудников, инженеров, военных специалистов под руководством Мейера пойдёт насмарку. А может быть, под бомбёжкой погибнет и сам создатель этого бронированного чудовища, ведь заводская гостиница размещается поблизости от заводских корпусов.

Клос ничего не имел простив Мейера. Этот сорокадвухлетний инженер, сгорбленный, как шестидесятилетний старец, не вызывал у Клоса антипатии, а, напротив, даже возбуждал сожаление. Его незаурядный талант был поставлен на службу войне, сумасбродным планам нацистов покорить весь мир. Мейер (могло случиться и так) был противником всего этого, но, создавая новое оружие, укреплял фашизм, даже если сам и не был фашистом…

– Ваш ход, господин обер-лейтенант, – прервал мысли Клоса Мейер.

– Думаю, – ответил Клос. – Кажется, я попал в тяжёлое положение, придётся отдать фигуру.

– Скажите честно, Клос, – спросил Мейер, – вы думали сейчас о шахматах? Ваши мысли были где-то далеко-далеко. Семья?

– Что-то в этом роде, – ответил Клос, удивлённый проницательностью этого бледнолицего немца.

– Закончим игру ничьей? – предложил Мейер, убирая фигуры с шахматной доски. – Мне тоже трудно сейчас сосредоточиться. А когда-то играл на первой доске.

– Ну что же, – согласился Клос, – пусть будет по-вашему, Мейер. После такого успеха… Генерал будет восхищён вашим детищем. Если и дальше всё пойдёт так хорошо, то через несколько месяцев ваш новый танк перестанет быть только образцом и его запустят в серийное производство. Вы должны быть счастливы, дорогой Мейер.

– Я был бы счастлив, если бы знал, что это приблизит конец войны хотя бы на один день.

– Вы хотели сказать, – Клос уголками рта изобразил какое-то подобие улыбки и пододвинул инженеру пачку сигарет, – вы хотели сказать, господин Мейер, «если мой танк приблизит хотя бы на один день нашу победу»?

– А разве конец войны – это не победа?

– Вы правы, господин Мейер. Конец войны может означать только нашу победу.

Мейер испытующе посмотрел на Клоса, затянулся сигаретой и прищурил левый глаз.

– Если бы я не узнал и не полюбил вас за эти несколько дней, Ганс, я готов был подумать, что вы меня…

– Проверяю? Или как там у вас говорят среди инженеров, испытываю? Нет! – искренне рассмеялся Клос. – Таких специалистов, как вы, господин Мейер, проверяет другая служба. Наилучшая рекомендация вашей преданности нашему общему делу – ваш новый танк.

– Да? – с иронией спросил Мейер. – А если бы я проектировал тракторы для нужд сельского хозяйства или портовые краны?

– Да-да, ведь портовые краны Мейера…

– Тридцать второй год! Как давно это было! Вы, Клос, интересовались портовыми кранами?

– В сорок первом году я должен был защищать диссертацию в политехническом институте в Гданьске.

– Хотели защитить европейскую цивилизацию? – В голосе инженера прозвучала недвусмысленная насмешка. И вдруг он спохватился: – Я хотел бы просить вас, Ганс… Могли бы вы кое-что сделать для меня?

– Постараюсь, если это в моих силах.

– Прошу вас сказать мне… но только правду. Вы служите в абвере, вам многое известно, вы знаете значительно больше, чем пишут в газетах. Скажите честно, что было в Гамбурге? Это для меня очень важно: мои жена с ребёнком и родители живут в этом городе.

– Вчера, – ответил Клос, – на Гамбург был налёт авиации противника. Я слышал об этом налёте, но, к сожалению, не знаю подробностей. У нас в Гамбурге отличная зенитная артиллерия – костяк нашей противовоздушной обороны, так что нет оснований о чём-то беспокоиться. – «Боишься, наверняка боишься, – подумал он с удовлетворением. – Твоя жена. Твои родители… А что было в тридцать девятом, когда фашисты бомбили Варшаву? Или в сороковом, когда они разрушали Лондон? Или в сорок первом, когда они уничтожали города и сёла России? Там тоже были чьи-то жёны, дети и родители. Тогда господин Мейер, видимо, также не любил войны, но только сейчас он почувствовал страх за своих близких…»

Клос не мог сказать Мейеру о своих родных, близких, могилы которых невозможно будет даже разыскать. У него было желание потрясти этого немца, постучать кулаком по его затуманенной геббельсовской пропагандой голове. А ведь этот ум породил много научно-технических идей, смелых проектов, он мог бы служить мирному, созидательному труду так же, как служит сейчас войне.

Ему было жаль этого человека, попавшегося в паучью сеть фашизма, из которой нелегко выбраться.

Вместе с тем Клос испытывал удовлетворение, что сейчас немцы почувствовали страх и смертельную опасность. Вера многих из них во всемогущество нацистской Германии пошатнулась.

– Вы не хотите сказать мне правду… – нарушил тишину Мейер. – Один унтер-офицер в нашей столовой, он тоже родом из Гамбурга, сказал мне по секрету, что было там. Девять часов продолжался непрерывный массированный налёт… Начали его ночью англичане, а закончили днём американцы. Наш дом находится невдалеке от порта. Вчера целый день телефон не отвечал. Видимо, нарушена связь в городе.

«Что я могу ему сказать? – подумал Клос. – Надо ли утешать его? Унтер-офицер, видимо, имеет информацию, слушает зарубежные радиопередачи. Каждому немцу вдалбливают, что это пораженческая информация. За слушание лондонского радио этому унтер-офицеру грозит Восточный фронт, а это наверняка претит его желанию».

Клос многое сделал бы, чтобы помочь тому унтер-офицеру, который перестал верить гитлеровской пропаганде. Он родом из Гамбурга – города рабочих. Там гитлеровцы всегда проигрывали – гамбуржцы голосовали за социалистов и коммунистов.

Сегодня утром Клос просматривал армейский бюллетень с грифом «Совершенно секретно» и знал, что в результате налёта английской и американской авиации город Гамбург превратился в руины.

– Может быть, действительно прервана линия связи, – ответил Клос, – но это ещё не значит, что ваш дом не уцелел. Скажите мне ваш адрес в Гамбурге, имена родителей, жены и ребёнка. Попробую дозвониться через армейскую линию связи.

Мейер написал несколько слов на листке бумаги, вырванном из блокнота, и подал его обер-лейтенанту.

«Сегодня в полночь, – подумал Клос, – Филипп передаст по рации в Центр добытые сведения о новом тяжёлом танке немцев, а результатом этой передачи будет массированный налёт советской авиации на испытательный полигон и заводские ангары».

Уничтожение многомесячных трудов немецких специалистов во главе с Мейером по производству нового оружия было в тот период главной задачей Ганса Клоса.

– Проклятая война, – сказал Мейер, глубоко вздохнув. Потом, немного успокоившись, начал перебирать свои бумаги на письменном столе. И когда Клос был уже у выхода, он услышал дрожащий голос Мейера: – Вы должны, Клос, сказать мне правду! Только правду, умоляю вас!..

6

Паренёк плакал, не стыдясь слёз.

– Останусь здесь, – говорил он, вытирая рукавом щеки.

– Хорошо, останешься, – успокаивал его Бартек. – Пока останешься, а потом что-нибудь придумаем. Ешь, – пододвинул он ему тарелку горячего супа.

– Если бы я сразу прибежал к лавке, а не мотался по улицам, то предупредил бы Филиппа, а так…

– Иначе ты поступить не мог, – сказал Бартек. – Хорошо, что успел предупредить часовщика.

– Он выставил в витрине паяца, – сказал паренёк. – но разве это теперь поможет Филиппу?

– Перестань хныкать, – оборвал его Флориан, тот самый кудрявый мужчина, который принимал донесения от слепого старика в лавке.

Этот на вид суровый человек хотел своей строгостью помочь парнишке, на плечи которого легла непомерная тяжесть.

– Выспись, – сказал Бартек парнишке, бросив на деревянный сундук кожух.

В соседней избе, самой большой в лесничестве, в которой они находились уже третий месяц, радиотелефонистка Анка готовилась к передаче.

– Прежде всего передай последнюю информацию Филиппа, ту, от «J-23», – сказал Бартек.

– Постараюсь передать всё. – Анка начала уверенно постукивать телеграфным ключом.

Бартек какое-то время приглядывался к девушке, как будто хотел ещё что-то сказать, потом осторожно пододвинул два стула к окну, сел и указал место Флориану.

– Молодец! Успел нас предостеречь, – сказал он. – Арест Филиппа никак не связан с операцией, которую готовят немцы против партизан. В противном случае… – Он замолчал на полуслове.

– Ты имеешь в виду «J-23»? – спросил Флориан. – Кто он на самом деле?

Бартек пристально посмотрел на Флориана. Вопрос этот насторожил его. В рапорте Филиппа ясно сказано: «Не исключено, что в отряде действует провокатор, агент гестапо». А если это так, то у провокатора было достаточно возможностей, чтобы сообщить гестапо об отряде и выдать всех товарищей. Однако пока что ничего подобного не произошло. Что же означало предостережение Филиппа? Подозревал ли он кого-нибудь конкретно? К сожалению, Филипп больше ничего не скажет.

Под пристальным взглядом Бартека Флориан немного смутился. Хорошо знакомым Бартеку жестом он взъерошил кудрявую голову.

– Извини, Бартек, – сказал он, – глупо было спрашивать, кто такой «J-23»…

Эти слова Флориана успокоили Бартека.

– Сегодня, – сказал он, – Филипп должен был получить от «J-23» информацию о более точном времени бомбардировки испытательного полигона. «Тётя Сюзанна» ждёт от нас этого сообщения. К сожалению, от него мы ничего не получили.

– Есть ли возможность спасти Филиппа?

– Об этом подумают в штабе. Я знаю только одно: без человека, который встречался с Филиппом, мы не можем даже надеяться на это. Нам необходима помощь «J-23».

– Если его тоже ещё не раскрыли, – мрачно проговорил Флориан.

– Будем надеяться на лучшее. Ещё сегодня встречусь с руководством соединения. Меня вызывают на совещание. Удобный случай, чтобы предупредить товарищей из других партизанских отрядов о готовящейся операции СД. До моего возвращения ты принимаешь командование отрядом. В случае чего, ты знаешь, куда его вывести. Надо усилить дозоры со стороны железной дороги. Сейчас нужно быть особенно бдительными.

– Слушаюсь, – по-армейски вытянулся Флориан.

Анка закончила передачу, закрыла шкаф, в котором хранилась радиостанция, подошла к Бартеку:

– Что будем передавать в полночь? Выделен дополнительный сеанс. «Тётя Сюзанна» напомнила, чтобы мы непременно сообщили точное время бомбардировки полигона.

– Подумаем, как это лучше сделать, – сказал Бартек и похлопал её по плечу. – Если не получим необходимые сведения от «J-23», то свяжемся через три дня на резервной волне. А в полночь передадим, что произошёл провал. Арестован Филипп, а может быть, и «J-23». – Бартек прижал девушку к себе и нежно поцеловал. – Будем надеяться на лучшее, – сказал он уже в дверях. – Я ещё застану вас здесь, ждите…

7

– Янек, Янек! – кричала старушка, укутанная клетчатым платком, высовываясь из окна переполненного до отказа вагона узкоколейки. – Опоздает глупый мальчишка, опоздает! – голосила она.

До смешного маленький паровозик подал еле слышный гудок, вздрогнул, с большим усилием потянул за собой несколько вагончиков.

Паренёк лет пятнадцати бежал вдоль состава. Паровоз уже набирал скорость. Янек схватился за поручень последнего вагона, на мгновение повис, и наконец ему удалось взобраться на подножку.

– В порядке, – сказал Клос, глубоко вздохнув. – Успел сесть.

Старушка взглядом поблагодарила его и, как бы желая выразить признательность, передвинула в сторону свой узел, который давил ему на ногу.

В вагоне было тесно. Одежда, в которую облачился Клос, соответствовала облику оккупированного города. Благовоспитанный полковник Роде, шеф Клоса, открыл бы рот от удивления, если бы увидел своего офицера в полушубке с барашковой оторочкой, в бриджах, сапогах и кепке, небрежно сдвинутой набекрень.

Клос редко переодевался в гражданскую одежду. Это было слишком опасно. Правда, появление немецкого офицера в мундире на улицах города генерал-губернаторства было не менее опасным. На всякий случай Клос обеспечил себе надёжное алиби: позвонил Роде и сообщил: гестапо предполагает, что в окрестном лесу действует партизанская радиостанция. Жаль, если Гейбель ликвидирует её, а не абвер. Роде проглотил эту наживку, и тогда Клос сказал ему, что попытается добраться до этой радиостанции, опередив гестапо.

Роде одобрил намерения своего офицера, но на всякий случай предупредил Клоса, что тот делает это под свою личную ответственность.

Ну что же, завтра придётся доложить шефу, что радиостанцию, к сожалению, обнаружить не удалось. Получив это сообщение, Роде наверняка скривится и скажет, что он с самого начала не верил в успех этого предприятия. А если полковник будет в хорошем настроении, то похвалит Клоса за отвагу.

Но Клос должен найти радиостанцию, и сегодня же к ночи. Ему известно, что последний сеанс радиопередачи – в полночь.

Необходимо, чтобы его информация о времени выезда инженера Мейера с его новыми танками успела дойти до Центра. Там должны точно знать, когда направить бомбардировщики, чтобы превратить военный завод вместе с танками в развалины.

Узнать точно дату выезда инженера Клосу помог неожиданный случай. Спустя полчаса после того, как Клос покинул завод, он позвонил Мейеру и сказал ему, что армейская линия связи с Гамбургом так перегружена, что только в конце недели он сможет получить сведения о судьбе его семьи.

– К сожалению, слишком поздно, – ответил Мейер. – В четверг рано утром мы выезжаем. – Говоря это, инженер не мог даже предположить, что одной этой фразой он превращает завод вместе со своим новым оружием в груду дымящих развалин.

И для того чтобы это осуществилось, Клосу нужно было отправиться в лес и разыскать отряд Бартека.

Его гражданская одежда ни у кого не вызывала особого подозрения. Он преобразился в молодого человека, который вполне мог сойти за мелкого торговца.

Выезд Клоса в лес был последней возможностью спасти положение. Решился он на это только тогда, когда по дороге к Филиппу, как обычно, задержался около витрины часовщика, чтобы проверить время. Однако точное время в витрине часовой мастерской показывали не только старинные часы с двумя маятниками, по и уродливый паяц с циферблатом на животе.

Клос, не оглядываясь, прошёл мимо подъезда дома номер 32, остановил проезжавшего велорикшу и распорядился везти его в предместье города. Необходимо предупредить Филиппа. Но, подъезжая к домику, в котором у своей тётки проживал Филипп, Клос заметил чёрный «опель», так хорошо известный ему. В этой машине обычно ездил Бруннер. Хорошо заплатив велорикше, который, видимо, с удивлением подумал, зачем немецкому офицеру понадобилось эта прогулка, Клос снова возвратился в центр города.

Из первой попавшейся аптеки Клос позвонил по телефону. Ему ответили, что пан Козёл выехал навестить больную бабушку и неизвестно, когда возвратится. Это был сигнал тревоги.

«Удалось ли Филиппу скрыться? – подумал Клос. – Какие звенья связи оказались прерванными? Случайный ли это провал, или результат тщательно подготовленной облавы гестапо?»

Он многое дал бы за то, чтобы получить ответ на эти вопросы. Хотелось верить, что явка у часовщика в безопасности. То, что часовщик успел выставить в витрине мастерской паяца, ещё не подтверждает этого. Если гестаповцы раскрыли конспиративные связи, то они могли взять часовщика, а в его мастерской оставить засаду.

«Другого выхода нет, – рассуждал Клос. – Нужно рисковать – поехать в лес и встретиться с Бартеком. Тогда таким путём можно будет передать информацию об отъезде Мейера, которую так ждут в Центре».

Он надеялся, что с помощью Бартека ему удастся восстановить прерванные связи разведывательной сети. Клос понимал, что слишком велик риск. Его тревожила мысль о намерениях гестапо начать операцию против партизан. Клос, правда, не очень-то верил хвастливым словам Гейбеля, но он не мог не принимать во внимание всё то, что слышал на совещании в гестапо.

Люди, охраняющие радиостанцию, были старательно подобраны и тщательно проверены, а Бартек достаточно осторожен. Он не станет держать в своём отряде того, кто возбудит хотя бы малейшее подозрение. Однако откуда эта уверенность у Гейбеля? Он знал гораздо больше, чем сказал на совещании…

«А может, – похолодел Клос, – всё это совещание было организовано Гейбелем, чтобы проверить меня?» Может, этому гестаповцу уже известна настоящая роль, которую играет Клос, и сейчас он пытается старательно продуманными действиями нанести решающий удар по разведывательной сети и посмотреть, как он, Клос, будет на это реагировать?

Нет, это исключено. И не потому, что у Гейбеля не хватает полицейского опыта для разработки и осуществления подобной операции, а потому, что если бы вся сеть была провалена, то первым арестовали бы его, Клоса.

Это было бы для Гейбеля слишком большой победой. Клос не мог бы тогда простить себе этой непоправимой ошибки…

– Возьмите, – предложила старушка Клосу яблоко. – Угощайтесь! Тоже едете до Трокишек?

Клос в ответ буркнул что-то невразумительное. Старушка расценила это как нежелание разговаривать и больше не трогала его.

В переполненном вагоне было тихо, никому из пассажиров не хотелось разговаривать. Лампа, подвешенная к потолку, придавала лицам людей необычный оттенок.

Клос вынул сигарету, закурил и заметил, что в пачке осталось только две штуки. Видимо, Курт позаимствовал. Его ординарец много курил и периодически таскал сигареты из пачки офицера. Наверное, Курту не хватало тех сигарет, которые ему выдавали. Клос закрывал глаза на поступки Курта. Он был уверен, что на Курта можно положиться. Когда Клос, уже переодетый в гражданскую одежду, выходил из дома, он встретил на лестнице Курта.

– Вы, господин обер-лейтенант, выглядите как настоящий партизан, – заулыбался ординарец. – Вам этот наряд идёт даже больше, чем мундир…

Был ли в этих словах скрытый намёк на то, что Курту что-то известно? Но эту мысль Клос тут же отмёл. Солдат сказал то, что взбрело ему в голову в тот момент. Курт почти не скрывал своего пренебрежения к армейскому мундиру.

Клос вспомнил, как вчерашним утром он ехал на заводской машине-амфибии на полигон, где испытывали мощную броню нового танка Мейера. На краю полигона, около зарослей, Клос приказал Курту остановить машину. Ему потребовалось не более двух минут, чтобы вынуть из тайника миниатюрный фотоаппарат и три раза щёлкнуть затвором.

Когда Клос вышел на дорогу, застёгивая мундир, Курт улыбнулся: «Господин обер-лейтенант скрылся за кустами, чтобы спрятаться от меня, а там, – показал он на приближавшуюся к танку группу людей, – вы могли бы запечатлеть нечто более интересное – целый штаб во главе с генералом. Я и сам с удовольствием сделал бы это…» «Что?!» – удивился Клос. «Я хотел бы поглазеть на генерала», – ответил откровенно Курт. Клос должен был призвать его к порядку. Но Курт не обратил особого внимания на выговор, сделанный ему Клосом. Он знал, что если бы обер-лейтенант хотел причинить ему неприятность, то мог бы сделать это уже давно.

Год назад Клосу было поручено разобрать два персональных дела солдат вермахта, у которых были найдены юмористические журналы, издаваемые польским подпольем на немецком языке. Солдаты, которым предъявили найденные у них журналы, в один голос утверждали, что они впервые видят «это свинство». Однако в деле Курта, паренька из Бытома, Клос обнаружил несколько любопытных записей: был арестован за анекдоты, несовместимые с честью немецкого солдата; получил предупреждение с рекомендацией о направлении на Восточный фронт за разговоры на польском языке.

Видимо, Курт не питал особой любви к Германии Адольфа Гитлера. И когда Клосу удалось как-то замять это дело, он взял солдата к себе в ординарцы. Перед этим он показал Курту компрометирующие его материалы. Самым маленьким наказанием, которое ожидало Курта, был бы штрафной батальон на Восточном фронте.

Курт понял, что обер-лейтенант спас его. Теперь он преданно служил своему офицеру. Был очень внимательным ординарцем, старался не задавать лишних вопросов. Между ними сложились почти товарищеские взаимоотношения, и Курт высоко ценил это. Он не дал бы втянуть себя в какую-либо авантюру против своего обер-лейтенанта. Клос неоднократно убеждался в этом.

Паровоз пыхтел не подъёмах, дёргался, выбрасывая красноватые искры. Состав двигался медленно, колёса постукивали на стыках рельсов.

Клос, прижавшись лицом к окну, всматривался в быстро густеющую темноту. Мелькали стволы деревьев и заросли кустов… Нет, Курт ни при чём. Клос отбросил все подозрения относительно Курта. Однако же Филипп арестован. Как это могло произойти? Случаен ли провал? Или это дело рук агента гестапо?… Тут было над чем подумать…

Он любил Филиппа, ценил его спокойный, выдержанный характер, умение владеть собой, интуицию и способность быстро ориентироваться в обстановке и принимать решения.

Когда-то, в доме его тётки, они сидели вместе до полуночи. Филипп тогда посмотрел на часы с сказал: «Вот и ещё один день прошёл, как подарок судьбы».

Клос отдавал себе отчёт, что Филипп живёт в постоянной тревоге, как бы ожидая чего-то худшего. Это требовало от него колоссального нервного напряжения. Не каждый мог бы так жить. Сам Клос не выполнил бы, наверное, ни одного задания Центра, если бы не верил в свою счастливую звезду и не решил бы, что после войны обязательно защитит диссертацию в политехническом институте в Гданьске. Он был абсолютно уверен, что ему удастся добиться этой цели.

После совещания у Гейбеля Клос поспешил к Филиппу, чтобы предупредить его об опасности, которая нависла над подпольной организацией. Когда они встретились в зубоврачебном кабинете, Клос пообещал ещё напомнить о себе, если удастся узнать о сроках окончания испытаний нового танка Мейера. «Информацию передам по назначению», – ответил тогда Филипп. Потом он попросил Клоса, чтобы тот вскрикнул, и, заметив его недоумевающий взгляд, объяснил: «Пациенты в приёмной удивятся, если ты не вскрикнешь от боли, сидя в кресле зубного врача».

Дверь вагона открылась, и внутрь ввалился тот самый паренёк, который в последнюю минуту успел вскочить на подножку вагона отходившего поезда.

– Янек! – воскликнула старушка в клетчатом платке. – Успел! А я уж думала, и что я буду делать со своими узлами без тебя?!

– В Трокишках – жандармы, – объявил Янек, тяжело дыша.

– Облава! – истерически крикнул кто-то. – Тормоз! Нужно остановить поезд!

– Тихо, – успокоил их Янек, – сейчас начнётся лес, там и остановим.

В вагоне началась суматоха. Люди принялись стаскивать с полок узлы и чемоданы, роняя их на других пассажиров, создавая ещё большую сумятицу и толчею…


Клос выскочил из вагона вместе со всеми. Он перешёл железнодорожное полотно и скоро обогнал своих спутников, которые с вещами тянулись через лес в сторону посёлка, подальше от железнодорожной станции, где орудовали жандармы.

Он быстро осмотрелся – за ним никто не шёл. Через небольшую просеку Клос углубился в заросли, вынул карту и компас. Посветил себе карманным фонариком, выбрал направление и двинулся по бездорожью.

8

Яркий, слепящий свет ударил ему в лицо. Филипп сощурил глаза.

– Выходи! – приказал гестаповец.

Филипп, опираясь руками о стены тесной и тёмной камеры, попытался встать. Ноги не повиновалась, были как ватные, локти скользили по выкрашенным масляной краской стенам. Грубый толчок гестаповца, схватившего Филиппа за воротник пиджака, заставил его поднялся. Филипп сделал один шаг, другой… Дотронулся до опухшего лица, которое было в ссадинах и кровоподтёках. Зашатался от слабости.

– Быстрее, быстрее, шевелись! – прикрикнул гитлеровец, выталкивая его в коридор.

Дверь камеры захлопнулась за ним. С противоположной стороны коридора два гестаповца волокли за ноги стонавшего мужчину. Его голова подпрыгивала на неровностях цементного пола.

Филипп с большим усилием поднимался по грязной узкой лестнице, пытаясь считать ступеньки: семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Гестаповец постучал в какую-то дверь, открыл её, толкнул Филиппа внутрь помещения.

Внезапно Филипп перестал слышать свои шаги – ковёр приглушал все звуки. Он насторожённо осмотрелся. Глубокие кожаные кресла, мягкий свет, дубовая мебель, большой письменный стол под портретом Гитлера.

– Прошу садиться, – услышал он тихий голос и только тогда заметил сидящего за столом мужчину в чёрном мундире. Это был оберштурмбанфюрер Гейбель. Филипп почти упал в кресло.

Гестаповец встал из-за стола, подошёл ближе к заключённому, присмотрелся к его изуродованному лицу. Теперь и Филипп заметил большие кровавые пятна на своём пиджаке. Лицо его ныло от боли.

– Бруннер! – крикнул Гейбель.

Из-за портьеры бесшумно появился Бруннер.

– Что вы с ним сделали? – спросил Гейбель. – Кто вам позволил? Избили человека до полусмерти. Прошу вас выйти из кабинета, я ещё поговорю с вами… Извините за столь грубое обращение, – сказал Гейбель, наклонившись над Филиппом.

– Что? – спросил Филипп, которому показалось, что он ослышался.

– Извините, – повторил Гейбель. – К сожалению, мы не сами подбираем сотрудников, работаем с такими, каких нам присылают. Закурить не желаете? Я хотел бы с вами спокойно поговорить. Но, если вы очень устали, мы можем отложить наш разговор до завтра…

Он подал дантисту сигареты и огонь и только потом закурил сам.

– Я не люблю, когда избивают людей, – тянул Гейбель, – и мне не хотелось бы снова отдать вас в руки моих сотрудников. Я лично предпочитаю деликатную беседу. Люблю разумные беседы между разумными людьми. Могу ли я считать вас разумным человеком, доктор?

– Да, – ответил Филипп, с наслаждением затягиваясь сигаретой.

– Я рад, – сказал Гейбель. – Назовите ваше имя, фамилию…

– Сокольницкий, Ян Сокольницкий, – ответил Филипп. Избитое лицо болело, и он говорил с большим трудом.

– Я спрашиваю о вашей настоящей фамилии, – усмехнулся Гейбель, а когда Филипп не ответил, добавил: – Однако вы, я вижу, не хотите быть разумным человеком. Но я не теряю надежды. – Оберштурмбанфюрер подошёл к письменному столу и открыл лежавшую на нём папку. – Вы, кажется, недооцениваете нас, – сказал он, – пан Сокольницкий, извините, пан Филиппяк… – Гестаповец пристально посмотрел в глаза измученного заключённого, втиснутого в кожаное кресло, и, не заметив в них ни тени заинтересованности, начал читать: – «Юзеф Филиппяк, родился 9 мая 1900 года в Лодзи. В 1924 году приговорён к тюремному заключению за коммунистическую деятельность на четыре года, в 1929 году – на пять лет, следующий приговор в 1936 году – восемь лет. Партийная кличка – товарищ Филипп». Верно?

– Я – Ян Сокольницкий, – с трудом ответил Филипп.

– Мы оба знаем, что это не так, что ваш паспорт фальшивый. Зачем вы упорствуете, доктор? Я лично питаю уважение к побеждённому противнику. Как я понимаю, вы проиграли. Нет смысла упираться. Нам всё известно. Ваша подпольная организация провалена. Искреннее признание смягчит вашу участь и подтвердит вашу лояльность, пан Филиппяк. Вещи, найденные во время обыска в вашем зубоврачебном кабинете, служат достаточным доказательством вашей подрывной деятельности.

– Мне ничего не известно об этих вещах, – сказал Филипп – Этот кабинет я снимал ежедневно на несколько часов.

– Не будем детьми, пан Филиппяк. Если вы сообщите имена своих сообщников и укажете, кто конкретно доставлял вам агентурную информацию, мы сохраним вам жизнь. Жизнь, а не свободу, конечно, ибо вы участвовали в заговоре против великой Германии… Ну так где находится радиостанция?

– Не знаю никакой радиостанции.

– Кто передавал информацию о движении наших войск?

– Не знаю, – повторил Филипп.

– Кто такой Янек?

Дантист упорно молчал. Гейбель пристально посмотрел на него, потом нажал кнопку звонка. И когда вошёл гестаповец, чтобы увести заключённого, Гейбель сказал:

– Хорошенько подумайте, пан Филиппяк. Даю вам время до завтра.

Как только за Филиппом закрылась дверь, из-за портьеры вышел Бруннер.

– Ничего существенного он не сказал, – пробурчал Гейбель.

– Если бы вы, господин оберштурмбанфюрер, позволили нашим парням ещё раз обработать его… – Бруннер пододвинул кресло к столу шефа, вынул кожаный портсигар с золотой монограммой и предложил Гейбелю.

– Я обязан доложить группенфюреру, – сказал Гейбель, беря сигару.

– Он должен понять, что у нас не было другого выхода.

– На вашем месте, Бруннер, – проговорил Гейбель, – я бы не очень на это уповал. Когда вам удалось завербовать Вольфа, мы надеялись, что нам удастся многое сделать. А что из этого получилось? Хорошо, что Вольф ещё не раскрыт в подпольной организации, куда он внедрился.

– Вольф старый агент, – сказал Бруннер. – Он работал ещё в политической полиции.

– Нужно признать честно, Бруннер, – продолжал Гейбель, – что мы испортили всё дело. Если бы не поторопились с арестом этого дантиста, то могли бы сделать значительно больше. Ликвидировать их агентурную явку в кабинете дантиста после всего лишь двухчасового наблюдения – это была большая ошибка, допущенная нами. Вы должны понимать это, Бруннер.

– Больше никого схватить не удалось? – спросил тот. Гейбель отрицательно покачал головой:

– Вольфу ещё предстоит как следует там поработать.

– Как, всё начать сначала? – удивился Бруннер.

– Не обольщайтесь, Бруннер. Чтобы локализовать Филиппяка, вам потребовалось четыре месяца. Теперь они будут более бдительными. Да, ещё одно: Вольф утверждает, что в кабинет дантиста иногда приходил какой-то немецкий офицер. Интересно, не правда ли?

– Всё может быть, а почему бы нет? Я сам вставлял золотые зубы в гетто. Тот жидовский дантист был настоящим мастером своего дела. Интересно, кому он теперь вставляет зубы?.. А может, есть смысл подключить к этому нашего приятеля Клоса? – усмехнулся Бруннер.

– Я тоже об этом думал. – Гейбель поудобнее развалился в кресле. – Но если мы втянем в эту историю абвер, то, следовательно, должны будем разделить с ним наши успехи. Я бы не хотел этого…

– Конечно, господин оберштурмбанфюрер, лучше делиться с ними нашими неудачами, – закончил мысль шефа Бруннер. – Позвольте мне ещё раз попробовать вытянуть из этого Филиппяка нужное нам признание.

– Только прошу вас, Бруннер, осторожнее, не до последнего вздоха. Нам мертвец не нужен, а тем более – нашему шефу. Группенфюрер предупредил, что этот Филиппяк может понадобиться ему в Варшаве, – добавил Гейбель. – Они там думают, что мы здесь, в провинции, плохо работаем. – Эсэсовец косо ухмыльнулся: у него вдруг возникло желание доставить неприятность Бруннеру.

– Что же, Бруннер, если потребуется переправить дантиста в Варшаву, я поручу это вам, – сказал он. – Вы же сами говорили, что группенфюрер должен понять нас. Вот вы лично и доложите, почему мы так поспешили с арестом Филиппяка. Думаю, что лучше вас, Бруннер, этого никто не сможет сделать…

В это время Филиппа уже доставили в камеру, бросили на жёсткий топчан.

«Что с Янеком? – подумал он, теряя сознание. – Откуда гестапо известен псевдоним Клоса?»

9

Ганс Клос два часа бродил по лесу, пока его не остановил повелительный окрик:

– Стой! Кто идёт?

Луч карманного фонарика осветил его лицо. Клос произнёс пароль, и остановивший его партизан сказал:

– Пойдёмте со мной.

Они шли приблизительно полчаса, потом из полумрака начали возникать контуры домиков.

В одном из них Флориан проводил совещание. Только что было получено сообщение: на железнодорожной станции Трокишки жандармы устроили облаву. Не связано ли это с предостережением о концентрации немецких войск? Наблюдательные посты необходимо выдвинуть ещё дальше на линию Трокишки – Домброва. Флориан приказал объявить во всех отделениях отряда состояние боевой готовности и предупредить людей о смене места стоянки.

– У меня двое раненых, – доложил Рудольф. – Это те, с узкоколейки, что с ними делать?

– Как стемнеет, отправь раненых в Рудки. Там их укроют наши люди. Не исключено, что отряду при отходе придётся форсировать Вислу. Поэтому необходимо подготовить все средства для переправы. Есть ещё вопросы? – спросил Флориан для порядка. Но вопросов не было, и командиры начали подниматься.

В избу вошёл старший дозора Куба. Он сопровождал незнакомого человека в полушубке. Это был Ганс Клос.

– Этого человека задержали в лесу, – начал докладывать партизан, – он назвал пароль и потребовал проводить его к командиру отряда. – Куба по-армейски вытянулся и прищёлкнул каблуками.

– Слушаю вас, – сказал Флориан. – Что вы хотели сообщить?

Клос показал взглядом на присутствовавших и, когда партизаны вышли, сел на табурет, пододвинутый Флорианом:

– Где Бартек? Я хочу говорить с ним.

– Я замещаю Бартека, можете говорить со мной.

– Я пришёл по поручению пана Козела.

– В порядке, – сказал Флориан. – Но тогда вам действительно лучше говорить с Бартеком, он скоро вернётся.

– Что значит «скоро»? – Клос посмотрел на часы. – Я должен увидеть его до полуночи.

– Понимаю. Но вам придётся подождать. Хотите есть? Могу предложить что-нибудь холодное, огня не разводим. А может, вы устали с дороги и хотите отдохнуть? – В дверях он заметил Анну: – Проводи нашего гостя наверх… Познакомьтесь – это наша Анка.

– Янек, – сказал Клос, пожимая руку девушке. – Если Бартек не придёт до половины двенадцатого, прошу разбудить меня несмотря ни на что.

Флориан остался один. Он очень хотел сейчас, чтобы Бартек побыстрее возвратился, потому что понимал: в случае облавы гитлеровцев придётся передислоцировать отряд.

«Уже половина десятого, – подумал Флориан. – Что же это за человек?.. Он назвал себя Янеком… Когда-то к нам приходила от Филиппа агентурная информация с такой подписью. Но это, возможно, совпадение. Имя Янек очень распространено в Польше. Необходимо, чтобы Анка сожгла все ненужные бумаги, в полночь наш отряд снимется с этого места».

В полуоткрытых дверях появился незнакомый тщедушный мужчина в гольфах.

– Что нужно? – спросил Флориан.

– Пан командир, позвольте мне отлучиться из отряда. Необходимо пополнить запасы продовольствия.

Перед отъездом Бартек запретил кому бы то ни было отлучаться из отряда, и потому Флориан возразил:

– Куда идти на ночь глядя? Разве комендантский час вас не касается? Пойдёте утром, если Бартек разрешит.

Говоря это, Флориан пытался вспомнить фамилию тщедушного снабженца.

– Я патриот, пан командир, каждый это подтвердит. Лесничий Рудзиньскии наговорил что-то на меня, поэтому и не отпускаете? Он мой тесть, зол на меня и всегда пытается подложить мне свинью. А с комендантским часом я как-нибудь справлюсь. Не могу больше ждать, мой товар, который я закупил в городе, испортится.

– Хватит, пан Заенц, – наконец вспомнил его фамилию Флориан. – Командир приказал никого из отряда не отпускать до его возвращения, и я обязан выполнить этот приказ.

Заенц вышел. Флориан решил немного вздремнуть, но тут вошли Анка и белобрысый мальчишка.

– Что случилось? – спросил сонным голосом Флориан. – Бартек возвратился?

– Этот парнишка хочет сообщить тебе что-то важное, – сказала Анка Флориану. – Поговори с ним.

– Ей богу, я не ошибаюсь! – с волнением воскликнул парнишка. – Поверьте мне, командир, вы же знаете, я никогда не обманывал.

– Никто и не думает, что ты обманываешь, – сказала Анка. – Но ты мог ошибиться.

– Ну перестаньте же! – с раздражением сказал Флориан. – О чём, собственно говоря, идёт речь? Выкладывай всё по порядку.

Паренёк, волнуясь, начал рассказывать о том, как два дня назад, на улице Глувной, полицейский преследовал торговку булками, на полном ходу грубо расталкивая прохожих. Он пнул даже хромого солдата, а потом в азарте преследования чуть не сбил с ног немецкого офицера, который остановил полицейского и строго его отчитал. Пригрозил даже пожаловаться на него начальнику полиции.

– Ну и что из этого? – не понял Флориан.

– Он утверждает, – сказала Анка, – что тот немецкий офицер и наш гость Янек, которого я только что уложила наверху спать, – один и тот же человек.

– Я присмотрелся к нему, когда он уже уснул, – добавил паренёк. – Тогда на улице, когда он отчитывал полицая, я стоял от него в пяти шагах.

«Этого ещё не хватало! – подумал Флориан. – И почему это Бартек так долго не возвращается?.. Значит, так. Янек хотел с ним встретиться, правильно назвал пароль. Это с одной стороны. Но с другой – провал Филиппа. Что теперь известно гестапо?! Неужели это новый удар?» – подумал Флориан и приказал позвать Франека и ещё двух парней, а потом привести и гостя.

– Что случилось? – спросил Клос, мгновенно проснувшись, когда девушка дотронулась до его плеча. – Вернулся Бартек? – И тут он заметил что-то тревожное в её взгляде и увидел партизан, которые держали оружие наготове.

– Нет, Бартек ещё не вернулся, – ответил Флориан. – Но мы хотели бы с вами поговорить.

– Это он, тот самый немец, я узнал его! – порывисто проговорил паренёк, стоявший рядом.

– Документы! – строго потребовал Флориан.

– Я жду Бартека, назвал пароль. Разве этого вам недостаточно?

– Возьмём сами, – сказал партизан с рябинками на лице.

Его рука молниеносно оказалась в кармане Клоса и наткнулась на пистолет. Партизан вынул его, бросил на стол. Паренёк подбежал к столу:

– Это для меня!

– Оставь, – сказал Флориан. – Предъявите ли вы документы добровольно?

– Я уже сказал, что ожидаю Бартека, – повторил Клос. – И вам также рекомендую подождать.

Клос оказался в довольно сложной ситуации. Он не мог сказать им всего, но и не должен был допустить, чтобы документ, который он взял с собой на всякий случай, если повстречаются немцы, попал в руки партизан.

Однако неожиданно его схватили стоявшие около него партизаны, а паренёк быстро ощупал карманы его куртки и вытащил офицерское удостоверение, блокнот и пропуск.

Флориан, приблизившись к карбидной лампе, прочитал:

– «Все немецкие гражданские, полицейские и военные власти обязаны оказывать обер-лейтенанту Гансу Клосу всяческую помощь, какую он потребует при выполнении специального задания. Полковник Роде». Ну и что ты теперь скажешь? – Флориан помимо воли перешёл на «ты».

– То, что уже сказал: я должен увидеться с Бартеком. Дело срочное.

– Что за специальное задание поручил тебе полковник Роде?

Клос молчал. Не скажешь, ведь, что он Янек, тот самый «J-23», который доставляет для их радиостанции наиболее ценную разведывательную информацию! Этот небольшой партизанский отряд имел задание осуществлять его радиосвязь с Центром.

Об этом Клос не мог сказать им даже в обычной обстановке, а тем более сейчас, когда ему известно, что в отряде находится предатель, агент гестапо.

«Раз агент существуют, – подумал Клос, – то он будет стараться помочь мне. Вряд ли он допустит, чтобы партизаны расстреляли немецкого офицера на его глазах. Он знает, что Гейбель не простит ему этого».

А если в отряде нет агента, если в опасной для отряда ситуации партизаны решатся на ликвидацию задержанного офицера? Но Клос надеялся, что они всё-таки дождутся Бартека. А если Бартек не вернётся до утра? Если потребуется срочно передислоцировать отряд? Не будут же они таскать его с собой?!

– Дело ясное! – сказал партизан с рябинками на лице. – Чего с ним возиться? В расход его!

– Отведи задержанного в подвал, – распорядился Флориан. – Да хорошенько охраняй! И без приказа – не трогать…

– Дело твоё, – заметил партизан, – но я на твоём месте… – Пистолетом он подтолкнул Клоса к двери.

– Ты прав, – сказала Анка, когда они с Флорианом остались одни, – мы должны подождать Бартека.

– Что-то здесь не так, – проговорил Флориан. – Ведь там, в абвере, не дураки сидят. Если бы они засылали агента в партизанский отряд, то обеспечили бы его такими документами, которые не вызывали бы у нас сомнений.

– Он хотел увидеться с Бартеком до полуночи! – вдруг как бы вспомнив о чём-то, воскликнула девушка. – Не он ли…

Флориан сразу её понял, но покачал головой:

– Да, но мы не нашли при нём никакой информации.

Лесник Рудзинский вошёл в избу без стука, молчаливый и, как всегда, чем-то недовольный. Он поставил перед Флорианом и Анкой кувшин с парным молоком.

– Пейте, пока тёплое, – сказал он. А через минуту добавил: – Пан комендант Бартек будет недоволен тем, что вы отпустили из лагеря…

– Кого? – спросил Флориан. Он сразу подумал о Гансе Клосе, офицерское удостоверение которого держал в руках.

– Да того проходимца, моего зятя, значит, Заенца…

– Снабженца? Я запретил ему отлучаться из лагеря.

– Однако в лагере его нет, – ответил Рудзинский. – Как только схватили того шваба, парни, наблюдавшие за Заенцом, поднялись наверх, чтобы послушать, как вы с ним будите разговаривать, а он, видимо, в это время и удрал… Но товар свой оставил.

– Что это за товар? Проверьте.

– Обыкновенная свинина, – флегматично ответил Рудзинский. – Но покажите мне другого такого торговца, который оставляет свой товар и убегает…

– Он ваш зять?

– То-то и оно, – ответил лесник, – не я его выбирал. По правде говоря, не зять это, а просто дрянь. Перед войной водился с полицаями, люди болтали разное, но народ просто так болтать, не будет…

Флориан оттолкнул Рудзинского и выбежал из избы.

– Сейчас же, немедленно организуйте розыск этого торговца! – крикнул он подбежавшим партизанам. – Усильте дозоры на подходах к шоссе, он наверняка убежал в ту сторону. А о его побеге я с вами поговорю!… А ты куда? – крикнул он Анке. – Возвращайся сейчас же на своё место! Подготовь радиостанцию к передаче, через полчаса – твоё время. Сообщи, что новостей пока нет. Переходим на другую программу. Ясно?

10

Подпольщики подождали, пока из дома Ирмины Кобас вышли последние, изрядно выпившие немецкие офицеры. Через минуту неповоротливая служанка поднялась этажом выше, где, как было установлено раньше, она имела комнатку. И только после этого они поднялись по лестнице и позвонили.

Кобас открыла дверь. Она была уже в халате, на лице ещё оставалась не смытая косметика. Заметив в руках неизвестных оружие, Кобас попыталась захлопнуть дверь, но один из пришедших молодых мужчин, тот, что повыше, успел вставить ногу в образовавшую щель. Поражённая Кобас от страха даже не крикнула.

Они вошли в квартиру.

– Я… Я… – начала бормотать женщина. – У меня нет никаких денег…

– Дома одна?

– Да… Но я действительно…

– Нам не нужны ваши деньги, – сказал один из молодых мужчин, заметив удивление на её лице, которому расплывшиеся остатки косметики придали комический вид.

– Значит, вы хотите, – проговорила она шёпотом, – нет… Я ничего плохого не сделала, только занимаюсь торговлей… Я помогаю людям… Вы не имеете права… Не можете…

– Можем, – сказал высокий мужчина. – Можем, но не будем, по крайней мере, в этот раз. Мы хотим поговорить с вами, пани Кобас, исключительно в интересах помощи людям. Может быть, вы пригласите нас в комнату?

– Да-да, конечно, Панове, пожалуйста, – заискивающе проговорила Кобас, с трудом приходя в себя от страха. Она поняла наконец, что эти парни пришли не грабить и не убивать её. – Извините за беспорядок в квартире.

И действительно, её небольшой салон, где она принимала немецких офицеров, выглядел так, как будто здесь недавно пронёсся ураган.

– Сами, панове, видите, они ведут себя как свиньи, – сказала Кобас и начала плакать. Слёзы потекли по её щекам, ещё больше размазывая остатки косметики.

Небольшого роста мужчина подошёл к буфету, взял недопитую бутылку коньяка, поискал взглядом рюмки. Не нашёл чистых и поднёс бутылку ко рту, отпил немного и передал её высокому напарнику.

– Кто вы, панове? – спросила сквозь слёзы Кобас.

– Видите наши визитные карточки? – показал высокий пистолеты. – Большего сказать не можем, вам достаточно и этого. Мы, пани Кобас, хотели бы помочь вам сделать небольшой бизнес. Надеемся, вы не будете возражать…

– Каким образом? – осторожно спросила Кобас.

– Наш приятель, Ян Борецкий, пошёл как-то на приём к дантисту. И случилось так, что врача арестовали. Вместе с ним были взяты и его пациенты, в том числе и наш приятель. Его нужно освободить.

– Понимаю, – сказала пани Кобас. – Но не знаю, смогу ли помочь вам в этом. Спрячьте оружие, я боюсь его, – уже спокойнее попросила она.

– А вы, пани Кобас, подумайте, мы за ценой не постоим.

– Вижу, вы парни деловые. Только зачем нагнали столько страху? – проговорила Кобас. – За услуги они берут большие деньги. В вашем случае – от пятидесяти до ста тысяч. Часть в злотых, а остальные в долларах или фунтах. Иначе не будут и разговаривать. Вместо денег может быть золото, например старинные ювелирные изделия, а в некоторых делах и это не помогает.

– Ну что же, мы согласны, – ответил тот, который был поменьше ростом. – Вот вы, пани Кобас, и заплатите столько, сколько они потребуют. Для вашего спокойствия могу добавить, что наш приятель не имеет ничего общего с тем дантистом. На этом листочке – все его данные: фамилия, имя, место рождения, место работы…

– У вас с собой эти деньги или драгоценности? – Ирмина Кобас приняла предложенную ей сигарету, прикурила, затянулась ароматным дымом.

– Всё это имеется у вас, пани Кобас, – ответил тот же мужчина. – Заплатите им из своих запасов.

– Вы хотите, чтобы я лишилась всех сбережений? – громко рассмеялась она. – Я не так глупа, как вы думаете, панове. Вы забываете, какое сейчас время. А потом ищи ветра в поле.

– Вы, пани Кобас, не совсем нас поняли, – вежливо сказал высокий мужчина. – Вы заплатите свои деньги, и никто вам их не возвратит.

– Хотите разорить меня, бедную одинокую женщину? Вы что, давали мне эти деньги? Я честным трудом всё это нажила! – она сделала широкий взмах рукой, указывая на мебель и картины.

– Не преувеличивайте, пани Кобас, – снова сказал мужчина пониже ростом. – Не только трудом… Состояние ваше нажито способами, недостойными честной польки…

– Чего вы хотите от меня? – прервала его Кобас.

– Заплатите подоходный налог, пани Кобас, – докончил он. – Выдадим вам на это квитанцию, пригодится после войны.

– Я постараюсь, но не знаю, смогу ли найти такую сумму.

– Такие деловые разговоры, как сегодня, – усмехнулся мужчина пониже ростом, – мы начинаем всегда с бритья головы виновницы. Но, учитывая, что вы, пани Кобас, приняли условия и готовы помочь в освобождении нашего приятеля, мы отступаем от этого обычая. Я уже не говорю о других мелочах, например о том, что в случае необходимости мы сожжём не только эту уютную квартирку, но и ваш магазинчик. Уверен, вам не хотелось бы этого. Думаю, что вы всё поняли и не будете вынуждать нас идти на крайность. – Мужчина вынул из кармана пистолет, подбросил его и поймал на лету.

– Постараюсь сделать всё, что в моих силах, – ответила Кобас.

– Я был уверен, что мы поймём друг друга и придём к соглашению. Вы, пани Кобас, весьма рассудительная женщина. Видимо, мы не должны напоминать вам, что наше задание срочное. – Незнакомец направился к дверям. – Да, вот ещё что. – Он повернулся и пристально посмотрел в лицо Кобас – Если вы надумаете сообщить о нашем сегодняшнем разговоре оберштурмбанфюреру Гейбелю или кому-то другому из своих немецких приятелей, то советую сразу же выбросить эту мысль. Жаль будет, если пани Кобас не доживёт до конца войны, правда?

– За кого вы меня принимаете? – воскликнула Кобас с возмущением. – Ведь я полька! Каким образом я должна сообщить вам о выполнении задания?

– Мы сами обратимся к вам, – учтиво поклонился ей мужчина уже у двери. – Прошу нас не провожать, дорогу мы знаем…

Ирмина Кобас осталась в прихожей одна. Она дотронулась ладонью до лица, поплотнее закуталась в халат. От волнения и усталости она всё ещё дрожала. Закрыла дверь на все три замка и массивную цепочку.

11

Клос сидел в углу полутёмного подвала на каком-то ящике, который партизан с рябинками на лице подсунул ему ударом ноги.

В подвале хранился картофель, огороженный досками. Клос машинально взял одну из картофелин. Он делал вид, что слушает партизана, который уже в течение часа не замолкал ни на минуту. Украдкой разведчик посмотрел на часы. До полуночи оставалось четверть часа.

– Думаешь, шваб, тебе удастся спастись? – спросил партизан. – Не рассчитывай на это. Отправишься на тот свет ещё сегодня. Я тебя вот из этого немецкого автомата и прикончу. А ты знаешь, откуда у меня этот автомат? Одна такая же дрянь, как и ты, по пьянке стреляла из него по детям, как по воробьям… Теперь этот жандарм из Гутиска давно уже в аду вместе с чертями. Я помог ему отправиться в пекло, а автомат взял, чтобы добивать всякую фашистскую нечисть.

Клос решительно встал. Партизан умолк, выпрямился, внимательно следя за движениями Клоса и направив на него автомат.

– Позови командира! – потребовал Клос. – Хочу ему кое-что сказать.

– Мог с ним поговорить и тогда, когда он хотел этого, а сейчас сиди и молчи. Командир занят, у него дела поважнее, чем заниматься с каким-то недобитым фрицем!

«Да, ситуация! – подумал Клос. – Если командир действительно куда-то ушёл, то мне некому сказать, что я „J-23“. А Бартек, видимо, ещё не вернулся. Иначе я не сидел бы здесь в подвале, под охраной этого разговорчивого парня, который держит меня под прицелом автомата».

Клос, расстроенный, снова сел на ящик, сунул руку в карман, вынул сигареты и спички, закурил. Партизан с завистью втянул в себя дым табака.

– Кури, кури, – пробурчал он, – это твоё последнее удовольствие. Я должен был отобрать у тебя и сигареты. А вот если бы я был на твоём месте, а ты на моём, то ты, дрянь…

Клос снова сунул руку в карман, вынул пачку сигарет и бросил партизану. Парень схватил её на лету. Он взял в рот сигарету, начал похлопывать руками по своим карманам в поисках спичек, а автомат зажал между коленями.

Клос снова полез в карман, достал спички и сорвался с места. Партизан не успел даже сообразить, что произошло, как почувствовал, что прижат к полу.

Одного удара Клосу было достаточно, чтобы выбить оружие у парня и сдавить ему горло. Партизан захрипел и потерял сознание. Клос своим шарфом связал ему руки и осмотрелся, стараясь найти что-нибудь такое, чем можно было бы связать и ноги.

Нашёл какую-то верёвку, прочно связал своего пленника, поднял его автомат, отряхнулся. После борьбы с парнем сил у Клоса не убавилось, хотя партизан был физически крепким. Вот когда пригодилось Клосу умение пользоваться приёмами дзюдо, которым научил его во время шестимесячной подготовки инструктор!

Клос решил пробраться к радиостанции. Когда он первый раз разговаривал с Флорианом, то заметил тянувшиеся от шкафа провода антенны.

Выйдя из подвала, Клос поднялся наверх. Его беспокоила тишина в коридоре. Он слегка приоткрыл дверь комнаты, в которой должна была находиться радиостанция. Через полуоткрытую дверь заметил девушку, с задумчивым видом сидевшую на кровати. Неподалёку от двери стоял стол, на котором лежали его документы и пистолет.

Клос толкнул дверь и направил дуло автомата в сторону радистки. Девушка вскочила и потянулась к столу. Но Клос оказался проворнее. Он схватил пистолет и документы, спрятал их в карман, а дулом автомата указал девушке, чтобы она подошла к шкафу.

– Стреляй! – крикнула Анка. – Почему не стреляешь, ты… – Девушка запнулась, как бы подыскивая более подходящее слово для этого ненавистного ей немца.

– Жаль время, – спокойно сказал по-польски Клос. – Через три минуты, пани Анка, ваше время передачи. Прошу взять карандаш, записать всё, что я скажу, и зашифровать. И не медлите! Начинаю: «От „J-23“…

– От «J-23»… – повторила девушка и радостно рассмеялась: – А мы-то думали…

– Торопитесь! Прошу записывать: «Объект, упомянутый в предыдущей информации, должен быть подвергнут массированной бомбардировке не позднее ночи со среды на четверг. Обязательно и непременно в это время. Фотокомплект, касающийся дела „М“, в пути».

«Мне ничего не оставалось, как довериться этой девушке, – подумал Клос, когда Анка шифровала донесение. – Просто не было иного выхода».

– Закончили, пани Анка? – спросил он громко.

Девушка кивнула. Она подошла к шкафу, где размещалась радиостанция, открыла дверь, надела наушники. Ключ радиопередатчика ритмично застучал.

– Всё в порядке, – с облегчением сказала она через несколько минут. – «Тётя Сюзанна» подтвердила приём.

– Доложите Бартеку, что завтра я буду ждать его в пункте три. Он знает, где это. – Клос повернулся к двери, за которой послышался какой-то шум, приподнял автомат. В дверях появился Бартек.

– Я так и думал, что ты приедешь, – сказал он, поздоровавшись с Клосом. – Тревожился за тебя. Боялся, что Филипп…

– У Филиппа провал, он арестован гестапо. – Клос присел на кровать и закурил сигарету.

– Филипп арестован? – удивился Бартек. – Я и не знал… Его нужно срочно спасать!

Клос забыл обо всём, что с ним произошло здесь до прихода Бартека. Всё необходимое передано в Центр. Он был убеждён, что бомбардировка военного завода, где испытывается новый танк инженера Мейера, будет осуществлена вовремя.

Теперь предстояло решить не менее сложную задачу – освободить Филиппа. Но как?

Бартек с минуту тихо разговаривал с Анкой, потом присел возле Клоса.

– Мы уходим отсюда в полночь, – сказал он. – людей, которые видели тебя, Ганс, я на всякий случай откомандирую в другой отряд. Постарайся что-нибудь узнать о Филиппе. Штаб решил, что если представится возможность, то мы должны пойти на риск, чтобы освободить его.

Бартек проводил Клоса до шоссе.

– Пока не знаю, смогу ли я сделать что-нибудь для Филиппа, – сказал, прощаясь, Клос, – но на всякий случай мне необходимо иметь под рукой в городе четырех отчаянных парней. Желательно, чтобы они говорить умели по-немецки. Если Филиппа будут перевозить куда-нибудь в другое место, что вполне вероятно, я дам тебе знать. И помни о связи со мной. Мне больше не хотелось бы искать тебя так долго в лесу. Не забывай, что офицеру абвера не всегда можно отлучиться на такое длительное время.

Расстались они у шоссе, договорившись о следующей встрече.

Когда Клос дошёл до железнодорожной станции Трокишки, уже начало светать. Подходил первый поезд.

Он благополучно добрался домой. Не стал будить Курта, который спал на кухне. Даже через закрытые двери было слышно, как ординарец похрапывает. На столике около кровати стоял приготовленный и давно остывший ужин и лежала записка, что звонил оберштурмфюрер Бруннер, который просил господина обер-лейтенанта связаться с ним.

Но только вечером Клос выбрал время, чтобы позвонить в гестапо.

Перед этим он должен был представить подробный рапорт своему шефу Роде о неудавшейся экспедиции, как он выразился, в лес. В результате практического обследования на месте он установил, что в этом лесном массиве значительной группировки партизан не должно быть. Не обнаружил он также и следа какой-либо радиостанции.

Роде, видя, что Клос от усталости еле держится на ногах, отослал его отдыхать.

– Когда вы, господин обер-лейтенант, отдохнёте, позвоните оберштурмбанфюреру Гейбелю, – сказал полковник. – У него к вам какое-то дело, но сначала отоспитесь. Пусть в гестапо не надеются, что офицер абвера по их первому зову прибежит к ним. О беседе с Гейбелем потом доложите мне. Итак, последовав совету полковника Роде, Клос сначала как следует выспался, потом не спеша принял ванну и пообедал. И только после этого позвонил Гейбелю.

Оберштурмбанфюрер пригласил Клоса к себе в гестапо. Он был настроен воинственно.

– Я хотел бы сообщить вам Клос, что агенты Советов чёрт знает сколько времени работают под самым носом у абвера!

– А также и под носом у гестапо, – парировал Клос. – Вы, господин оберштурмбанфюрер, раздобыли что-нибудь интересное?

– Сейчас сами оцените. Мы схватили старого коммунистического деятеля, который, видимо, каким-то образом связан с этой бандитской радиостанцией.

– Он признался в чём-нибудь?

– Вы что, не знаете коммунистов? Они просто фанатики, всё отрицают, даже факты!

– Я думал, – сказал Клос, – что вам, господин оберштурмбанфюрер, удалось уже раскрыть всю их подпольную сеть, а не только одного агента…

– К сожалению, в наши руки, кроме этого дантиста, никто пока не попал. Их система предупреждения работает весьма оперативно.

– Может быть, вы поторопились с арестом этого дантиста?

– А вы считаете, что я должен был ждать, пока он скроется? Нет, мы выбьем из него всё, что нам нужно! А если нам это не удастся, то из него вытянут всё в Варшаве. Вскоре отправим его по требованию группенфюрера. Правда, я подумал, не стоит ли вам, господин Клос, перед отправкой дантиста в Варшаву побеседовать с ним? Может, вам удастся что-нибудь узнать?

– Как вы напали на его след? – спросил Клос. – Случайно?

– В гестапо не бывает случайностей. У меня более способная агентура, чем в абвере. Мой опытный агент Вольф в течении двух месяцев, как гончая собака, вынюхивал его след. Этот дантист, конечно, скрывался под вымышленной фамилией. К нему приходили лечить зубы также и немецкие офицеры… Мы с Бруннером убеждены, что из него можно выколотить весьма интересные сведения.

– А этот ваш агент… Вольф, или как там его настоящее имя… Знает только о дантисте или и о тех немецких офицерах?

– Кое-что знает, – процедил сквозь зубы Гейбель. – Но абвер, а тем более вы, Клос, должны бы поинтересоваться этими офицерами вермахта.

Бруннер вошёл без стука, подталкивая кого-то в дверь. И только по светлому пиджаку, покрытому рыжеватыми пятнами крови, Клос понял, что это – Филипп.

– Где ты пропадал, Ганс? – весело спросил Бруннер.

– Обследовал окрестности, – спокойно ответил Клос. Он заметил во взгляде Филиппа странный блеск – Сказал этот бандит что-нибудь? – спросил Клос, указывая на дантиста.

– Это фанатик, – ответил Гейбель. – Бесполезно упираться, пан Филиппяк, – обратился он к дантисту. – Нам и так всё известно. Янек, о котором вы так упорно не хотите говорить, уже в наших руках. Не верите? Может быть, показать вам этого Янека? Но тогда у вас не останется шанса выжить. Ну так как, хотите, чтобы сюда привели вашего сообщника?

Жестоко истерзанный гестаповцами человек вдруг начал как-то необычно дрожать и шевелить распухшими губами. И только через минуту Клос понял, что Филипп смеётся.

– Приведите Янека, приведите, – смеясь, прошепелявил он (гестаповцы выбили у него передние зубы).

Этот неожиданный смех арестованного вызвал раздражение и замешательство у Гейбеля. Оберштурмбанфюрер рванулся с места, остановился посредине кабинета, не зная, что делать дальше. Выручил его Бруннер. Он широко открыл двери, вытолкнул Филиппа и крикнул конвоирам:

– Отвести в камеру!

12

Всё случилось так неожиданно, что Клос забеспокоился, успеет ли он на встречу, которую назначил ему Бруннер у Ирмины Кобас.

В этот раз на выпивке в домашней обстановке должны быть только они двое и хозяйка. Бруннер намеревался пить эту ночь до пяти утра, пока не начнёт светать, а потом ему предстояло отправиться в Варшаву для сопровождения опасного преступника.

Этим «преступником» был Филипп, и, таким образом, оставалась единственная возможность спасти его, когда его повезут в Варшаву.

Быстро выйдя из гестапо, Клос сел в коляску подвернувшегося велорикши и велел везти его к дому Ирмины Кобас. Подождав, пока парень отъедет, разведчик миновал дом, в котором проживала Кобас, и вошёл в магазин с вывеской «Галантерея». К счастью, Бартек был уже здесь. С ним пришли и те четыре парня, о которых просил его Клос.

План, придуманный Клосом, был простой, но рискованный. Он постарается напоить Бруннера, потом отправит его домой, а там его будут ждать переодетые в немецкие мундиры парни Бартека. Они отберут у Бруннера планшет с золотой монограммой, в котором находятся все документы, в том числе командировочное предписание о выезде в Варшаву и распоряжение начальнику тюрьмы, где содержится Филипп, о выдаче его Бруннеру.

Парни Бартека должны обезвредить Бруннера и ждать его водителя, который обычно заезжал за офицером домой. Водителя также следовало связать, а затем воспользоваться его машиной.

План действительно казался простым, но только на первый взгляд. Любая непредвиденная случайность могла помешать его выполнению. Например, в проходной тюрьмы мог в это время дежурить охранник, который лично знал Бруннера.

Арестованных обычно возят в легковой машине на заднем сиденье между двумя гестаповцами, а за легковой машиной следует полугрузовой «опель» с эсэсовцами. Поэтому было необходимо кроме группы, выделенной для похищения Филиппа, иметь ещё и отряд, который атаковал бы конвой и позволил легковой машине беспрепятственно скрыться.

Бартек в подобных операциях не был новичком. Он знал, как поступать в таких случаях. Клос и Бартек прекрасно понимали, что другой возможности спасти Филиппа не представится, поэтому необходимо было рисковать, но рисковать разумно.

Договорились, что группа Бартека будет ждать в магазине, который находится на полпути от дома Кобас до квартиры Бруннера. В случае каких-либо непредвиденных обстоятельств Клос успеет их предупредить.

Оставив Бартека, который должен был теперь в течение нескольких часов организовать две независимые друг от друга операции, Клос чёрным ходом вышел из магазина. Он был уверен, что Бруннер уже находится у Ирмины Кобас, но оказалось, что он пришёл первым.

Кобас обрадовалась приходу Клоса. Усадила его в самое удобное из своих кресел, подала кофе и коньяк. В течение пятнадцати минут она неустанно щебетала, кокетничая с обер-лейтенантом.

– Хорошо, что вы, господин обер-лейтенант, пришли раньше Бруннера, – услышал он новые нотки в её голосе. – Я хотела обратиться к вам с небольшой, но важной для меня личной просьбой.

– Если смогу, то пожалуйста.

– Я знала, что господин обер-лейтенант не откажет мне… Я хотела бы попросить о некоторой помощи. Вопрос, конечно, весьма деликатный, но могу заверить вас, что всё останется между нами. Видимо, вы слышали, – приблизила она своё лицо к Клосу, – об аресте дантиста Сокольницкого?

«Провокация? – мелькнула мгновенная мысль у Клоса. – Какая грубая работа! Зачем именно мне, офицеру абвера, она задаёт этот вопрос? Может быть, она агент Гейбеля? Пожалуй, нет! Она слишком болтлива и недостаточно умна для такой роли. Он просто поддерживает с ней дружеские связи на почве личных спекулятивных отношений. Но тогда что хочет Кобас от меня, почему её просьба связана с арестом Филиппа?»

– Слышал, – ответил он. – Ну и что из этого?

– В приёмной дантиста арестовали моего родственника, мужа моей кузины. Его имя Ян Борецкий. Это скромный, ни в чём не повинный человек, он никогда не вмешивается в политику. Работает служащим, у него трое детей… У него нет ничего общего с этим дантистом, просто разболелись зубы, вот он и пошёл тогда к этому врачу…

– Вы обратились не по адресу, пани Ирмина, – усмехнулся Клос. – Вы же прекрасно знаете, что такими делами занимается гестапо. Вам следует попросить Гейбеля или Бруннера.

«Неужели она принимает меня за идиота? – подумал Клос. – Хитрит пани Кобас. Делает вид, что дантист Сокольницкий её не интересует, а речь идёт якобы только о каком-то Яне Борецком. К этой дамочке следует в будущем хорошенько присмотреться».

– Гейбель и Бруннер – ведь это ваши друзья. Они лучше поймут вас. Если бы вы, дорогой обер-лейтенант, только замолвили словечко…

– Да, но вы, пани Ирмина, знаете их лучше, чем я!

– Моя кузина для спасения своего мужа ничего не пожалела бы… Отдала бы целое состояние.

– Понимаю, – строго ответил Клос, – вы хотите меня подкупить… Не ожидал я этого от вас, пани Ирмина. Мне ничего не остаётся, как уйти и сообщить об этом Гейбелю. – Клос встал, как будто бы действительно намеревался уйти.

– Господин обер-лейтенант, – Кобас была искренне поражена, – кто же здесь говорит о подкупе? Поверьте, я совсем не имела в виду вас, но те, из гестапо…

– О чём вы, пани Ирмина? – холодно проговорил Клос. – Вы хотите сказать, что немецкий полицейский аппарат – продажный? – Его всё больше забавлял этот разговор.

– Что вы, боже сохрани, господин обер-лейтенант, я не то хотела сказать! Я немного нервничаю, сама не знаю, что говорю. Хотела бы только помочь своей кузине, но не знаю, как это сделать. Прошу вас, не уходите, ведь вы договорились с Бруннером провести сегодняшний вечер у меня. – Звонок в дверь она восприняла как спасение. – Это Бруннер! Наконец-то! – радостно воскликнула она и умоляющим жестом приложила палец к губам.

Однако это был не Бруннер. Человека, которого Кобас проводила в комнату, Клос где-то видел, но только он никак не мог вспомнить где.

Кобас представила их друг другу:

– Вы не знакомы, панове? Это мой приятель, пан Заенц, тоже промышляет торговлей… А это обер-лейтенант Клос. Видимо, у пана Заенца срочное дело к оберштурмфюреру Бруннеру… Прошу вас подождать, он вскоре будет здесь.

– Рад познакомиться, – сказал Клос, – с благоразумным поляком. – Он лихорадочно пытался вспомнить, откуда знает фамилию этого человека и где встречал его.

– Очень мило, что господин обер-лейтенант считает меня благоразумным человеком, – спокойно ответил Заенц.

– Человек, который имеет дело с Бруннером, не может быть иным. Мне кажется, что я где-то уже…

– Да, это очень забавно, – ответил Заенц. – Мне ваше лицо, господин обер-лейтенант, тоже откуда-то знакомо. Да и чего удивительного, ведь наш городок небольшой, могли где-то и повстречаться.

Заенц потихоньку потягивал коньяк. Кобас вышла на кухню, чтобы приготовить кофе. У её прислуги был свободный день.

– Кажется, вспомнил! Мы с господином обер-лейтенантом имеем общих знакомых, – наигранно весело сказал Заенц. – Представьте себе, – продолжал он непринуждённым тоном, – мы лечим зубы у одного и того же дантиста!

– Что вы говорите? Это просто удивительно! – Рука Клоса не дрогнула. Он поднял рюмку коньяка и в этот момент вспомнил: это же снабженец, которого он видел в лесу, в партизанском отряде Бартека. Значит, это он… – Нет, пожалуй, я всё-таки вас не припоминаю, – ответил Клос.

– Господин обер-лейтенант, когда вы приходили к дантисту, то не обращали внимания на сидевших в приёмной пациентов. Или, может… я ошибаюсь? – Заенц как будто бы пожалел о сказанном. – Прошу прощения, господин обер-лейтенант, я вынужден покинуть вас. Необходимо ещё завершить кое-какие торговые дела.

– Но ведь вы хотели дождаться Бруннера, – вмешалась Ирмина Кобас. – А господин обер-лейтенант такой милый человек, и заверяю вас, пан Заенц, что он лично ничего не имеет против поляков.

– Да, догадываюсь, – неопределённо ответил Заенц, и эти слова прозвучали для Клоса как угроза. – И всё-таки я должен уйти, – закончил он.

К счастью, в дверь позвонил Бруннер. Клос пододвинул кобуру с пистолетом под руку, чтобы в случае необходимости можно было быстро выхватить его.

– Я должен с вами срочно поговорить, – сказал Заенц, едва Бруннер вошёл в комнату.

Но оберштурмфюрер отмахнулся от него. Он был слегка пьян, видимо, где-то уже выпил.

– Оставь меня в покое, Вольф, нашёл время для разговоров! Твоя сенсация может подождать и до завтра.

– Очень прошу вас, оберштурмфюрер, дело безотлагательное!

– Сначала выпей с нами. Ты, Вольф, заслужил это. Как ты думаешь, Ганс?

– Конечно, пан Заенц всегда успеет доложить тебе, Отто, – ответил Клос и усадил Вольфа в кресло.

– Друзья мои, мы должны сегодня напиться как следует. Завтра я уезжаю в Варшаву. Предстоит тяжёлый разговор с группенфюрером, такой, что врагу бы не пожелал… – Бруннер пододвинул к себе бутылку коньяка…

Пили молча. Бруннер что-то бормотал себе под нос. Заенц сидел насторожённый, напряжённый, сосредоточенный. Несколько раз он напоминал Бруннеру, что хочет о чём-то доложить ему.

– Пан Заенц! – произнёс громко Клос. – Вы пренебрегаете нами, не хотите выпить вместе с немецкими офицерами?

– Ты прав, Ганс, – поддержал его Бруннер. – Пей, Заенц, пей, Вольф, за наше здоровье! За свою сенсацию! Ирмина, музыку! Клос, дружище, прошу тебя, позвони моему шофёру, чтобы он подъехал за мной не к дому, а сюда. Однако подожди, я сам, пожалуй, позвоню. – Еле держась на ногах, он подошёл к телефону. – Ругге! Ты болван, Ругге! – крикнул он в телефонную трубку. – Подъезжай сюда, я тебе говорю, сукин сын, подъезжай сюда, я здесь, у Ирмины Кобас, знаешь, где она живёт? Как только приедешь, поднимайся наверх, получишь шнапсу.

– Я должен уйти! – вскочил Заенц.

– Никуда ты не пойдёшь, – с угрозой сказал Клос. – Пей!

И когда тот, отказываясь, затряс головой, Клос снова силой усадил его в кресло и заставил выпить водки. Потом он снова и снова наливал рюмки и заставлял Заенца пить, следя, чтобы тот пил до конца, и не давая ему закусывать.

– Господин Бруннер! – воскликнул Заенц. – Я не могу больше пить!

– Пей! – крикнул Клос, пододвигая ему стакан с водкой.

– Пей! – захохотал Бруннер.

Клос наклонился и рывком выдернул телефонный провод из розетки. Заенц, шатаясь, приблизился к Бруннеру:

– Я должен пойти к Гейбелю, прошу вас, господин оберштурмфюрер, отпустите меня. Этот Клос… – Внезапно он замолчал: Клос стоял напротив него с бутылкой водки.

– Что этот Клос? – спросил он с угрозой и прижал горлышко бутылки к губам Заенца. Заенц закашлялся и оттолкнул бутылку резким движением руки.

– Он… – начал Заенц, но не успел закончить: Клос ударил его в подбородок. Ещё два удара, и Заенц свалился на пол.

– Эта свинья, – сказал Клос недовольным тоном, – облила мне мундир! Не уважает немецких офицеров.

Но Бруннер не слушал его. Шатаясь, он направился в ванную.

– Что вы с ним сделали? – спросила Кобас. – Господин обер-лейтенант, что произошло? Вы всегда были таким спокойным!

«Снова риск, и риск безрассудный!» – с отчаянием подумал Клос и ответил по-польски:

– Через три дома отсюда находится галантерейный магазин. Прошу вас, пани Ирмина, немедленно пойдите туда, трижды стукните в окно и передайте записку.

Ирмина Кобас от удивления широко раскрыла глаза. Она была поражена, услышав польскую речь и необычную просьбу немецкого офицера.

Клос вырвал из блокнота листок и написал: «Всё перенести в квартиру пани Кобас, которая передаст вам эту записку. Она проводит вас к себе. Необходимо обезвредить обоих немецких офицеров и дождаться шофёра Бруннера. Мужчину в штатском – ликвидировать, это агент гестапо Вольф. Поставил подпись – „J-23“ и вручил записку Ирмине Кобас.

– Если вы кому-нибудь проболтаетесь… – начал он и замолчал, заметив, что Ирмина Кобас всё поняла и готова выполнить его поручение.

Выпроводив её, он налил рюмку коньяка и выпил.

Бруннер в это время находился в ванной, подставив голову под струю холодной воды.

Заенц лежал на полу без сознания.

Клос напряжённо ждал Бартека с его людьми. Ждать, к счастью, пришлось недолго. Бартек, как всегда, был аккуратен.

– Бартек тогда забрал Ирмину с собой в лес, – ответил Филипп. – Но она пробыла в партизанском отряде недолго. Мы достали ей новые документы и перебросили в Варшаву. При нашей помощи она открыла лавку на Керцеляке. Торгует поношенной одеждой и разными мелочами, а потихоньку скупает для нас у итальянцев и немцев оружие и собирает необходимую информацию. Она снова сколачивает состояние. Эта женщина не пропадёт.

Клос улыбнулся и на прощание крепко пожал руку Филиппу.

13

Через два месяца Клос должен был встретиться с человеком по фамилии Стефаньский.

Когда разведчик прибыл по сообщённому ему адресу, он увидел Филиппа.

Они долго моча пожимали друг другу руки. Клос рассказал Филиппу о событиях того вечера, от которого зависела их судьба.

После успешной операции партизан по освобождению Филиппа Бруннер получил от своего шефа Гейбеля солидную взбучку. Оберштурмбанфюрер обвинял Бруннера чуть ли не в предательстве. Но, спасая свою шкуру, оберштурмбанфюрер доложил группенфюреру в Варшаве, что дантист Филипп убит при попытке к бегству.

Все ценные картины и антикварные вещи из квартиры Ирмины Кобас, которую объявили соучастницей бандитов, сначала были переданы в распоряжение гестапо, а потом вывезены в Магдебург, к жене Гейбеля.

Агент Гейбеля предатель Вольф был убит на месте.

– К сожалению, – закончил свой рассказ Клос, – не знаю, что стало с Ирминой Кобас. Мы очень благодарны ей за оказанную помощь. Если бы Кобас не отнесла той записки Бартеку, то… лучше и не говорить о том, что могло бы случиться.

Примечания

1

Чин в войсках СС, соответствующий чину подполковника – Прим. ред.

2

Национальное польское кушанье из мелко рубленного мяса и тушёной капусты. – Прим. ред.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4