Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дорога на Москву

ModernLib.Net / Алесь Кожедуб / Дорога на Москву - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Алесь Кожедуб
Жанр:

 

 


Алесь Кожедуб

Дорога на Москву

Часть первая

Поросёнок в самолёте

1

В университет я поступил в те времена, когда за поступление ещё ничего не платили.

– Так куда ты собрался? – спросил отец, когда я показал ему аттестат об окончании школы.

– На филфак, – сказал я.

– И что ты нашёл в этой литературе, – вздохнул он. – Значит, в экономисты не хочешь?

– Не хочу.

Отец, как, впрочем, и все отцы, мечтал, чтобы сын пошёл по его стопам. Бухгалтер, старший бухгалтер, главный, наконец, – что может быть лучше?

– Знаешь, как меня уважают? – спрашивал он.

Я согласно кивал. Его действительно уважали во всех организациях, где он трудился. Квартиру, правда, не давали, отчего из Ганцевич он уехал в Речицу, а оттуда в Новогрудок, но к уважению это не имело отношения.

– А в военкомате ты что обещал? – посмотрел он мне в глаза.

В десятом классе меня и ещё нескольких ребят вызвали в военкомат на собеседование.

– Если захотите поступить в высшее военное училище, – сказал майор, – мы дадим каждому направление. А это стопроцентная гарантия. Вопросы есть?

– Есть! – по-военному подскочил я. – Как быть со здоровьем?

– Что у тебя? – поморщился майор.

– Годен к нестроевой, левое ухо плохо слышит.

– Отправим в военно-политическое, – сказал майор. – Там уши не нужны.

Я сел на место.

Нам всем выдали направления в различные училища страны. Я был распределён в Харьков, однако ехать туда не собирался. Мне больше нравилась литература.

– Ну что ж, поступай как знаешь, – покорился отец. – У меня там знакомых нет… Хотя, Голенчик на истфаке работает! Надо встретиться перед экзаменом.

На вступительные экзамены в Минск мы полетели на самолёте. Это был мой первый полёт, и я, конечно, волновался. Просторы стратосферы тогда манили нас не меньше океанских пучин, Ихтиандр и Ариэль были безусловными кумирами. Пожалуй, Ихтиандр мне нравился чуть больше, поскольку его друзьями были дельфины, а не какие-то там вороны.

Новогрудский аэродром оказался большим лугом за городом. На нём стоял маленький дом с локатором, рядом АН-2. В народе его называли «кукурузником».

– А где самолёт? – спросил я, вертя головой.

– Вот он, – показал отец на «кукурузник». – Часа за два долетим.

– А взлётная полоса? – всё ещё не верил я своим глазам.

– Где-то здесь, – тоже посмотрел по сторонам отец.

Из домика вышли два человека. «Лётчики!» – догадался я.

– Ветер сегодня сильный, – сказал один из них.

– А ты против ветра взлетай, – пожал плечами второй.

«В Новогрудке всегда сильные ветры, – подумал я. – Неужели они этого не знают?»

– А что будет, если взлетать по ветру? – громко спросил я отца.

– Дунет в задницу – и перевернёт! – подмигнул мне первый лётчик.

«Шутит», – подумал я.

Пассажиры по одному забрались в самолёт. Нас было двенадцать человек.

– Хорошо, что не тринадцать, – пересчитал пассажиров по головам лётчик. – Тётка, что это у тебя в мешке?

– Порося, – сказала тётка.

Поросёнок, услышав, что разговор идёт о нём, пронзительно завизжал.

«Зачем она летит в Минск с поросёнком? – подумал я. – Мне вот на вступительные экзамены надо».

– Смотри, чтоб не выскочил, – сказал лётчик. – Вылезет из мешка – весь самолёт обделает.

– Стоило становиться лётчиком, чтоб за поросёнком убирать, – хмыкнул я.

Отец ничего не сказал.

– Граждане пассажиры! – объявил лётчик. – Возьмите по бумажному пакету из карманов на сиденьях. Станет плохо – блюйте в него. Ну, с Богом!

«Кукурузник» громко застрекотал, несколько раз скакнул на кочках и взлетел. Высота полёта была не больше километра, и я хорошо видел в окошко хутора среди полей, ровные полосы дорог, стада коров на лугу. Самыми неприятными были встречи с руслами рек. «Кукурузник» падал в них, как в бездонные ямы.

– Зря я позавтракал, – сказал отец, судорожно расправляя пакет. – Целую сковороду жареной картошки с яичницей съел…

Его стошнило.

– Надо было на автобусе ехать, – сказал я, стараясь не смотреть на него.

– На автобусе шесть часов трястись, – ответил он, вытирая с глаз слёзы. – Тут всего два…

Он опять наклонился к пакету.

Меня подташнивало, но я пока держался. Другие пассажиры сидели, тоже уткнувшись в пакеты. Не тошнило одну тётку с поросёнком.

– У, чтоб ты сдох! – бормотала она. – Куды пополз? Сиди, говорю…

«Кукурузник» ухнул в очередную яму и с трудом выкарабкался из неё.

«А если бы гроза? – подумал я. – Не пришлось бы экзамены сдавать…»

Но гроза в этот день в Беларуси не случилась, и мы благополучно приземлились в минском аэропорту.

– Порося живое? – спросил лётчик, снимая наушники.

Поросёнок в мешке хрюкнул.

– Что ему, паразиту, сделается, – хриплым голосом сказала тётка.

Её, похоже, затошнило только сейчас: позеленело лицо, затряслись руки, платок сполз с головы на плечи.

– Тогда всё в порядке, – усмехнулся лётчик.

Бледные пассажиры потянулись к выходу. Хуже всех выглядел отец. В каждой руке он держал по бумажному пакету. Я тащил сумку и чемодан.

Какое-то время мы посидели на скамейке в скверике.

– Больше не полечу, – сказал я. – Пусть в этих «кукурузниках» поросята летают.

– У меня с детства плохой вестибулярный аппарат, – согласился отец.

Мы поднялись и направились к троллейбусной остановке. Брат отца дядя Вася жил на другом конце Минска, но меня это не пугало. Наоборот, троллейбус теперь мне представлялся самым комфортабельным видом транспорта из всех существующих на земле.

2

С Голенчиком мы встретились в его комнате в общежитии.

«Оказывается, и преподаватели живут в общаге, – с любопытством оглядывался я. – Но это, если без жены. А с женой и детьми?»

– Мои пока в деревне у родителей, – сказал Николай Гаврилович. – С квартирами тут совсем беда.

– Всюду беда! – рубанул рукой воздух отец. – Я вот сына пристрою – и в Хадыженск.

– Куда?! – опешил я.

– В Краснодарский край. Там в Белореченске Толя Кучинский живёт. Купил дом с виноградником, живёт и в ус не дует. Будем к нему в гости ездить.

– Откуда у тебя деньги на дом? – хмыкнул я.

– А мне в техникуме две комнаты с кухней дают, – гордо сказал отец.

В Новогрудке у нас тоже были две комнаты с кухней и такая же должность. Но отец жил по своим законам математики, и объяснить, чем хадыженские две комнаты с кухней лучше новогрудских, мог только он.

– Там климат, – сказал отец. – Псориаз замучил. Врачи сказали – или меняй климат, или образ жизни. Лучше климат.

– И когда переезжаете? – спросил я.

– В сентябре.

В принципе к переездам я привык. Когда мне было десять лет, из Ганцевич мы переехали в Речицу. Там года три пожили на съёмных квартирах и отбыли в Новогрудок. Сейчас тоже прошло три года.

– А мама? – спросил я.

– Куда она денется.

Мама против всех этих переездов протестовала, но не настолько сильно, чтобы им помешать.

– Значит, решил на филфак? – вмешался в наш разговор Голенчик.

– Упёрся, как баран! – сказал отец. – Я ему говорю, давай в нархоз, у меня там все знакомые, от лаборантки до ректора, а он уставится в книжку и молчит.

– На филологическом тоже хорошее образование, – сказал Николай Гаврилович. – Что у тебя по математике?

– Четыре.

– А по истории?

– Пять.

– Думаю, поступит, – посмотрел на отца Голенчик. – Скажу ребятам из приёмной комиссии, чтоб не сильно придирались. Но у нас и так не придираются. На филфаке хлопцев мало.

На эти последние слова я не обратил внимания, но, как выяснилось позже, именно они имели решающее значение.

– А кем он после филфака будет? – спросил отец. – Учителем. Разве можно учителя сравнить с бухгалтером?

– Время покажет, – закряхтел Голенчик, закуривая папиросу. – Я тоже не думал, что окажусь в этом общежитии. В Ганцевичах давно был?

– Давно, – махнул рукой отец. – Хочу вот с сыном съездить.

– Ты же в Хадыженск собрался, – усмехнулся я.

– Лучшие годы там прошли, – не слыша нас, посмотрел в окно Голенчик. – Теперь думаю: зря оттуда уехал.

– Давай по грамульке, – сказал отец, доставая из авоськи бутылку водки. – Закуска есть?

Николай Гаврилович взял с подоконника два стакана, вынул из тумбочки полбуханки засохшего хлеба, кусок сала и луковицу.

– Ты как? – посмотрел на меня отец.

– Пейте сами.

Тогда я был ещё равнодушен к водке, впрочем, как и к вину. И не знал, что лучшая в мире закуска – хлеб, сало и луковица.

Взрослые выпивали, вспоминая своих ганцевичских друзей, я же думал о предстоящих экзаменах. Вероятно, университетские требования чем-то отличались от школьных, но чем? По той же истории, например, кроме учебника и пособия для поступающих в вузы я прочитал множество романов и повестей из дополнительного списка. Имеет это значение или нет? А даты? Вроде, все вызубрил, но какая-то из них может и вылететь из головы. Про английский язык лучше вообще не думать. Это был самый трудный из всех языков мира, может быть, за исключением китайского.

– Не бойся! – потрепал меня по плечу Николай Гаврилович. – Главное, напиши как следует сочинение, а там оно само пойдёт. Я вот из деревни приехал, и ничего, со второго раза поступил.

«Почему не с первого?» – чуть было не спросил я, но сдержался.

– Поступишь – и сразу уедем в Хадыженск, – сказал отец. – Хороший городок, про климат я и не говорю. Два часа поездом до Туапсе.

– А что в Туапсе? – спросил я.

– Море, – ответил отец.

И мне сразу же захотелось на море.

Мои родные Ганцевичи хоть и находились в полесской глубинке, но в них была железнодорожная станция с эстакадой, на которой вкусно пахло свежеспиленным деревом. А станция – это поезда, и каждый пацанёнок в Ганцевичах знал, что можно сесть в поезд и укатить в Москву или на море. В нашей огромной стране было куда уехать. Мы и песни тогда распевали про поездки. «Едут новосёлы, рожи невесёлы, кто-то у кого-то стырил чемодан. В чемодане было два кусочка мыла, полкило печенья, килограмм конфет. Ой ты, зима морозная, тёща туберкулёзная…»

Гимн Советского Союза в нашем исполнении тоже был связан с поездкой: «Союз нерушимый свалился с машины…» То есть кто-то куда-то ехал, но по дороге упал.

Кстати сказать, Новогрудок проигрывал Ганцевичам с Речицей именно в том, что в нём не было железной дороги. Потому и пришлось лететь в Минск на самолёте, чёрт бы его подрал. Этот «кукурузник» ещё долго будет мне сниться.

– Как ты думаешь, зачем она везла в Минск порося? – спросил я отца.

– Кто? – вытаращился он на меня.

– Тётка из самолёта.

– Не знаю, – взял в руки стакан отец. – Люди часто такое могут учудить…

– Хоть стой, хоть падай, – согласился с ним Голенчик. – Мне тоже надо было оставаться в школе, а не в аспирантуру лезть. Сейчас жил бы в Ганцевичах, по грибы ходил…

Мне по грибы ходить не хотелось. Может быть, ловить рыбу, но это можно делать и на море.

– Море так море, – вздохнул я. – Может, и поступать надо в какой-нибудь Краснодар?

Отец и Николай Гаврилович непонимающе уставились на меня.

– Шучу, – усмехнулся я.

– Поступишь, – успокоил меня Голенчик. – Ты думаешь, здесь одни гении учатся?

– Я вообще институт экстерном кончал, – сказал отец. – Друзья по преферансу в Ганцевичах заставили. Не поступишь, сказали, в институт, не станем с тобой в карты играть.

– Ради этого не то что в институт – в академию рванёшь, – засмеялся Голенчик.

Взрослые допили остатки водки, и мы с отцом ушли из общежития.

– Поможет? – спросил я отца на улице.

– Обязательно! – выпучил он глаза. – У нас в Ганцевичах дал слово – держи.

В Ганцевичах уже давно не жили ни мы, ни Голенчик, но я отцу поверил.

3

На время вступительных экзаменов мне дали место в общежитии, которое располагалось на Парковой магистрали.

– Хороший дом, – сказал отец, когда мы по мосту через Немигу подошли к массивному зданию.

– Похож на сундук, – кивнул я.

Парковая была уютным бульваром, засаженным старыми акациями. Вокруг приземистого общежития возвышались высотные новостройки, одной из которых, как узнал я позже, была гостиница «Юбилейная». Через дорогу наискосок виднелся новенький Дворец спорта.

– Заселяйся и готовься к экзаменам, – строго сказал отец. – Какой у тебя первый?

– Сочинение.

– Ну, это ты напишешь, – похлопал он меня по плечу. – Если что, я у Васи.

– Ладно, – сказал я.

Я знал, что отец уже рассчитался в техникуме. Если бы не мои экзамены, он давно махнул бы в Хадыженск, но отцовский долг заставлял торчать в Минске. Ничего, зато повидался с братом, который недавно женился во второй раз.

– Тётя Мария не ругается? – спросил я.

– А что ей ругаться? – удивился отец. – Мы с Васей не скандалим. Он уже и пьёт меньше.

Я знал, что дядя Вася мало пить не умеет, однако промолчал.

В комнате, куда меня привёл комендант, за столом, застланным большой географической картой, сидели два здоровых мужика в спортивных штанах и майках и играли в карты.

– Третьим будешь? – спросил один из них.

– Не играю, – соврал я, засовывая под кровать чемодан с вещами.

– Так и мы не играем, – вздохнул он. – Куда поступаешь?

– На филологический.

– Где девок много? – оживился второй. – Это правильно. Может, и нам туда, а, Коля?

– Договорились на географический, значит, на географический, – буркнул Николай. – У тебя одни бабы на уме.

– А что бабы? – подмигнул мне его напарник. – Если бы надо было выбирать между жратвой и бабами, я бы сначала их выбрал.

Я мысленно согласился с ним.

– Отставить баб! – сказал Николай. – Где эти хреновы Соломоновы острова?

Стукаясь лбами, они стали водить негнущимися пальцами по Атлантическому океану.

Я поднялся с кровати и показал, где находятся Соломоновы острова.

– Ты, может, и Каймановы знаешь? – покосился на меня Николай.

Я показал Кайманы.

– Видал, Лёха? – отодвинулся вместе со стулом от стола Николай. – Это тебе не за бабами бегать.

– Любую страну можешь показать? – спросил Лёха.

– В принципе да, – сказал я.

– Ну и чего ты на филфак попёрся?

– Так ведь баб много, – напомнил я.

– Ну да…

Географы пялились на меня, как на обезьяну в зоопарке.

– После армии поступаете? – сменил я пластинку.

– Конечно. А ты, значит, сразу после восьмого класса? – ухмыльнулся Николай.

Он наступил мне на больную мозоль. Ни статью, ни габаритами я не дотягивал до университетского абитуриента.

– Ничего, были бы кости, мясо нарастёт, – утешил меня Лёха. – Толку, что мы по Чехословакии на танке гоняли.

– Чехословакию я с закрытыми глазами покажу! – развеселился Николай. – Про интернациональный долг, выполняемый советскими военнослужащими, слыхал?

– Слыхал, – сказал я.

Я действительно знал, что наши войска вошли в Чехословакию для наведения там конституционного порядка, но смутно догадывался, что не все этому в Чехословакии обрадовались.

– И что слыхал? – продолжал допрос Николай.

– Наводим. Правда, «Голос Америки» про бунты передавал.

– Ты слушаешь «Голос Америки»? – изумился Николай.

– Иногда.

Я сел на кровать и стал рыться в чемодане. Этот разговор мне уже не нравился.

– Да ладно, мы сами слушаем, – пришёл мне на помощь Лёха. – Но мы этих засранцев даже пальцем не тронули. Их немцы давили.

– Немцы кого хочешь научат, – кивнул Николай. – А из чехов какие партизаны? Дерьмо.

– Наш танк на мине подорвался, – вспомнил я.

– Никто его не подрывал! – уставился на меня бешеными глазами Николай. – Вывели на дорогу детей и перегородили живым щитом. Танк из-за поворота выскочил – а тут дети. Какой-нибудь немец и не подумал бы тормозить. А наш свернул в сторону и в пропасть. Теперь понял, что такое интернациональный долг?

– Понял, – сказал я.

– Я бы не свернул, – хмыкнул Лёха.

«Ещё как свернул бы, – подумал я. – Не зверь же, чтобы детей давить».

– Всё, читаем географию, – отдал приказ Николай.

Он лёг на кровать с учебником в руках. Минут через пять из-под книги, закрывающей лицо, послышался храп.

– Сержант? – кивнул я на Николая.

– Старшина! – уважительно поднял указательный палец вверх Лёха.

– Поступит, – с завистью сказал я.

– Куда он денется, – хмыкнул Лёха. – У тебя что в школе по географии было?

– Пять, – удивился я.

– У меня четвёрка, – посмотрел в окно Лёха.

Я понял, что выше «трояка» по географии Лёха в школе не получал.

– А почему всё-таки на геофак? – шёпотом спросил я.

– Самый низкий конкурс в университете. Одна целая одна десятая.

– Это как?

– На десять мест одиннадцать претендентов.

«Как бы ты не попал в эту одну десятую, – подумал я. – Хотя мужик хороший».

– Для тех, кто после армии, льгота, – сказал Лёха и тоже закрыл лицо учебником.

«Тихий час», – понял я.

4

На сочинении я выбрал свободную тему. Писать о духовных исканиях Пьера Безухова или свободолюбивых мотивах в лирике Пушкина мне было скучно.

– За свободную тему пятёрок не ставят, – сказала девушка, сидевшая рядом со мной.

– Почему? – обидчиво спросил я.

– По капусте и по кочану. Нужны знания, а не самовыражение.

«Ишь, нахваталась, – покосился я на длинные ноги девицы, обвитые, как чулками, рулонами шпаргалок. – Интересно, трусы у неё тоже бумажные? И зачем шпаргалки на сочинении?»

– Здесь записаны основные мысли, – сказала девица.

– А темы? – спросил я.

– Пушкин, Толстой, Достоевский, – быстро перечислила она. – Кто-то из них обязательно попадётся. Очень удобные шпаргалки.

Девица задрала юбку и продемонстрировала ослепительно белые трусики.

Я вздохнул и принялся строчить о том, что в жизни всегда есть место подвигу. Девица, ежеминутно заглядывая под юбку, стала переписывать высказывания критиков о творчестве Пушкина. Получалось это у неё со скрипом. На мои восемь страниц у неё вышло две с половиной.

– Прочитаешь? – спросила она и слизнула языком мелкие капельки пота над верхней губой.

Я исправил две грамматические ошибки и поставил пять запятых.

– Ты и вправду грамотный? – посмотрела на меня в упор светло-голубыми глазами девица.

– Вот здесь стиль корявый, – показал я.

– Так в шпаргалке написано! – обиделась девица.

– Как хочешь, – пожал я плечами.

Мы сдали сочинения.

– Тебя как зовут? – спросил я.

– Лена.

– Откуда приехала?

– Из Киева.

«Хорошие абитуриентки выросли в Киеве», – подумал я. Она была на голову выше меня. Впрочем, и в нашем десятом «Б» в Новогрудке половина одноклассниц тоже были выше меня на голову.

– Когда объявят результаты? – спросил я.

– Послезавтра.

Срывая на ходу с ног шпаргалки, Ленка ускакала к папе, дожидавшемуся её у входа. Было видно, что бумажные подвязки ей изрядно надоели.

За сочинение я получил «четыре».

– И у меня «четвёрка» – подошла ко мне Ленка, когда я вылез из толпы абитуриентов, облепивших стенды с результатами экзамена. – Я же говорила, что за свободную тему «пять» не ставят.

– Дальше тоже будешь по шпаргалкам сдавать? – поинтересовался я.

– Конечно! – удивилась она. – Особенно английский. Если дотяну, конечно.

Про английский мне говорить не хотелось.

– Какой у нас проходной балл? – спросил я.

– Девятнадцать! – округлила она глаза. Рот у неё при этом тоже принял форму буквы «о».

– Тебе и шестнадцати хватит, – хмыкнул я.

– Почему? – опешила она.

– С такими ногами с одними «тройками» примут.

– Нахал!

Ленка показала мне язык и убежала.

У окна я вдруг увидел Костю. С ним мы учились в одной школе с пятого по восьмой класс в Речице.

– Здорово! – хлопнул я его по плечу.

– И ты на филфак? – обрадовался он. – Я смотрю – одни девки кругом, даже поговорить не с кем.

– Шурик! – вдруг услышал я за спиной.

Я повернулся и не поверил своим глазам. Передо мной стоял Игорь Задерковский, который был нашим соседом в Ганцевичах. С ним было связано одно из самых больших разочарований в моей жизни. Однажды Игорь пришёл к нам домой и показал новенький портфель.

– Завтра иду в школу! – похвастался он.

– Я тоже пойду в школу, – сказал я, хотя был на два года младше Игоря.

– Тебя не возьмут, – засмеялся он.

– Возьмут! – засопел я.

Мы жили в одном доме с директором школы Сергеем Ивановичем, и я был уверен, что в школу меня примут в любой момент. Однако в школу отправился один Игорь, мне лишь пообещали её на следующий год. И хотя я читал и писал лучше Игоря, он шёл классом впереди меня.

– Тоже поступаешь? – спросил я.

– В прошлом году одного балла не хватило, – сказал Игорь. – Опять «трояк» по сочинению схватил.

– Плохо, – покачал я головой.

– Айда на улицу, – вмешался в наш разговор Костя.

Мы спустились по лестнице в вестибюль.

– Смотри, какая деваха! – толкнул меня в бок Костя.

– Это Ленка из Киева, – сказал я.

– Эй, баскетболистка! – помахал он рукой. – Шпаргалки из трусов видны!

– Сам дурак! – огрызнулась она.

– На таких ногах все даты поместятся, от Рюрика до двадцатого съезда, – позавидовал Костя. – Чернила хорошо смываются?

– Не твоё дело.

Ленка обижалась, но не так сильно, как могла бы.

Мы пошли по Ленинскому проспекту в сторону ГУМа.

– Если поступлю, – сказал Костя, – моя училка по русскому удавится.

– Мария Семёновна? – вспомнил я.

– Ну да. Она мне ставила то «два», то «пять». Один раз болваном обозвала.

– За что? – спросил Игорь.

– Стихи к годовщине Октябрьской революции накатал.

– Плохие? – засмеялся я.

– В том-то и дело, что хорошие. Она считала, что я всегда списываю сочинения. А тут стихи.

– Стихи из книжки списать можно, – сказал Игорь.

– Не, там видно было, что самодельные. На городском конкурсе первое место занял.

«Поэт», – с завистью подумал я.

– А я даты по истории путаю, – пожаловался Игорь.

– Их все путают, – сказал я.

– Не скажи, – вздохнул он. – У меня что турецкая война, что японская – один чёрт.

– А ты на экзамен с баскетболисткой иди, – посоветовал Костя.

– Думаешь, даст списать? – посмотрел на меня Игорь.

– Даст, – сказал я.

– В Речице давно не был? – спросил меня Костя.

– Давно. Рыба на глизах ловится?

– Куда она денется? – удивился он. – Приезжай, места покажу. Сомы по три пуда попадаются.

Глизами на Днепре назывались глинистые обрывы, под которыми стоят лещи и подусты. Впрочем, я на них ловил и окуня, и краснопёрку, и ерша-носаря.

– Мои собираются на юг переезжать, – вздохнул я. – На других реках теперь буду ловить.

– Поступим – все реки будут наши, – уверенно заявил Костя. – Главное, историю проскочить.

Экзамена по истории абитуриенты боялись пуще всего. Именно на нём экзаменаторы резали несчастных абитуриентов, как мусульмане барашков во время курбан-байрама. Приставят нож к беззащитному горлу, чик – и готово. Уноси барашка, вернее, абитуриента. Он такой же агнец на заклании, как и они.

5

Литературу я сдал легко. Но так и должно было быть, всё ж библиотеку прочитал.

– Какую библиотеку? – разинула рот Ленка, когда я ей сказал об этом.

– Обыкновенную, – пожал я плечами. – Хотя нет, техникумовская меньше городской.

– Объясни толком! – рассердилась она.

Когда Ленка, скосив тёмный глаз, смотрела на меня сверху вниз, она походила на лошадь. Овал лица, тяжёлая грива волос, изгиб долгой спины и длинные ноги не оставляли сомнений – на гербе Ленкиных предков когда-то красовалась лошадь. Возможно, чистокровный арабский скакун.

– В Новогрудке, – объяснил я, – у меня был ключ от техникумовской библиотеки. Я приходил туда и брал любую книгу. Даже «Золотого осла» мог взять.

– Ключ украл? – пропустила мимо ушей слова об осле Ленка.

– Почему украл? – обиделся я. – Отец работал в техникуме преподавателем. Библиотекарша меня любила, потому что в день я прочитывал пять книг.

Здесь я прилгнул. Конечно, пять книг в день у меня не получалось. Две проглатывал, но и то не всегда. А библиотекарша меня любила, во-первых, потому, что я был сыном преподавателя, а во-вторых, книги я глотал аккуратно, в отличие от тех же студентов. Вот их библиотекарша тихо ненавидела, она сама мне в этом призналась.

– И что, всю школьную программу одолел?

Ленка теперь походила на букву «о» не только глазами и ртом, но и телом.

– Да я все романы Уэллса прочитал! – хмыкнул я.

– «Войну миров»? – блеснула она эрудицией.

– У него куча романов об английской жизни. Их намного больше, чем фантастических.

Ленка оглядывала меня, как музейный экспонат. С виду ничего особенного, а поди ж ты.

Кстати, позже выяснилось, что по глотанию книг я отнюдь не чемпион. Попадались уникумы, которым книга легко заменяла еду и женщин. Я к ним не принадлежал. Но даже эти уникумы не читали роман в девяти томах «Великий Моурави».

– Как, говоришь, фамилия автора? – чесал уникум за ухом.

– Анна Антоновская.

– Про что?

– О героической борьбе грузинского народа против турецких захватчиков.

– Нет… – отводил глаза уникум.

Мне нравилось уничтожать уникумов этим романом. Во-первых, никому ничего не говорила фамилия автора. Во-вторых, никто не знал значение слова «моурави». И в-третьих, раздавленные девятитомной массой эпопеи уникумы больше не издавали ни писка.

Ленку я о Великом Моурави не спросил. Всё-таки ей было далеко до уникумов.

– Я снова «четвёрку» получила, – похвасталась она.

– Молодец, – сказал я. – Костю с Игорем не видела?

– У Кости «пять», у Игоря «тройка», – отрапортовала она.

– Поступят, – сказал я.

– А история?!

От ужаса у Ленки расширились глаза, и она стала очень красивой.

Да, с историей у любого человека могли возникнуть проблемы. Клио, как мне стало ясно позже, была самой капризной из муз, и заслужить её расположение было сложнее, чем любой из античных богинь, не говоря уж о богах. Впрочем, все древние боги были простоваты, и обмануть их не составляло труда проходимцам вроде Одиссея. Но и на старуху бывает проруха, вспомним хотя бы таких любимчиков Клио, как Нерон, Герострат, Чингисхан или Кортес. О Гитлере я вообще молчу.

Так вот, с историей у меня были своеобразные отношения. Я любил не саму науку историю, состоящую из огромного перечня больших и малых событий, а её толкование профанами, к которым, несомненно, принадлежали писатели. Я с удовольствием читал описания исторических событий Прусом, Яном или Дюма, не придавая особенного значения достоверности этих описаний. Вполне понятно, что история представлялась мне излишне романтизированной особой, похожей одновременно на Венеру, Клеопатру и царицу Савскую. Все они были как прекрасны, так и непостижимы. А главное, в каждой исторической персоне была загадка, которую хотелось разгадать.

Экзамен по истории принимали два преподавателя, молодой и не очень молодой.

– Ну, что у вас там? – устало спросил преподаватель постарше.

– Крымская война, – сказал я. – И Февральская революция.

– Давайте про войну, – распорядился он.

– Крымская война произошла в 1854–1856 годах… – бодро начал я.

– Каких-каких годах? – перебил меня второй экзаменатор.

– В тысяча восемьсот пятьдесят третьем, – поправился я.

В принципе Крымская война была мне знакома, особенно подвиги матроса Кошки. Я читал не только рассказы Льва Толстого, но и «Севастопольскую страду» Сергеева-Ценского, которая, конечно, была меньше «Великого Моурави», но не такая уж и маленькая. О подвигах Нахимова, Корнилова и Тотлебена я мог рассказывать долго. Однако развернуться мне не дали.

– Даты путает, – сказал молодой экзаменатор, беря в руки «зачётку». – «Четвёрка», и то с натяжкой.

– Он же филолог, – возразил его напарник. – Для филолога знания вполне приличные.

– В каком году произошла Февральская революция? – спросил молодой.

– В феврале семнадцатого, – пожал я плечами. – И не революция, а переворот. Революция была в октябре.

– Вот! – оживился не очень молодой экзаменатор. – Политически грамотный абитуриент, что для филолога даже странно. Я думаю, надо ставить «отлично».

– Да он в Крымской войне плавает! – порозовел от негодования молодой.

«Сам ты плаваешь, аспирант хренов, – подумал я. – О Великом Моурави, небось, и слова не сказал бы».

– А что нам говорил Николай Гаврилович? – посмотрел на него старший товарищ. – Кто будет виноват?

У меня в голове всё смешалось. «Кто виноват?» – это ведь роман Чернышевского. Я честно пытался его прочитать, но дальше сотой страницы дело не шло. Хотя сейчас, наверное, это не имело особенного значения.

Пауза угрожающе затягивалась.

– Хороший роман, – сказал я.

– Какой роман? – уставились на меня оба экзаменатора.

– Николая Гавриловича, – упавшим голосом сказал я.

Преподаватели расхохотались.

– Так и быть, «пятёрка», – расписался в «зачётке» аспирант. – Про Николая Гавриловича он хорошо сказал.

– Его все знают, – кивнул второй экзаменатор.

Уже на улице я вспомнил, что Голенчика тоже звали Николаем Гавриловичем.

– Я же говорил, что будет «пятёрка», – сказал отец, заглянув в «зачётку». – Коля слов на ветер не бросает.

«Коля так Коля, – подумал я. – Хотя о Крымской войне я мог им до вечера рассказывать. Может, и впрямь надо было на истфак поступать».

6

После третьего экзамена в общежитии стало просторнее.

– А где Лёха? – кивнул я на аккуратно застеленную кровать.

– Домой уехал, – буркнул, не отрываясь от учебника, Николай.

– «Двойка»? – не отставал я.

– По географии, – зевнул старшина. – А у тебя, небось, одни «пятёрки»?

– По сочинению «четыре».

– По сочинению?! – изумился Николай. – Ты что, писать не умеешь?

– Умею, – сказал я, – но не так, как надо.

– Это ещё хуже, – отложил книгу географ. – У меня как раз сочинение осталось.

– Если географию сдал, и сочинение напишешь, – сказал я. – У меня вот английский.

– Что, не ферштейн?

– Ферштейн-то ферштейн, – вздохнул я, – да язык больно противный.

– Иностранные все противные, даже чехословацкий, – согласился Николай.

Я хотел было сказать, что чехословацкого языка не существует, однако старшина меня опередил.

– И что ты такой тощий? – спросил он, оглядывая меня. – Был бы потолще, сходил бы вместо меня и сочинение накатал.

Я чуть не подавился хлебом.

– Шутю, – снова взял он в руки учебник. – Морды у нас разные.

«Не только морды», – подумал я.

На экзамене по английскому языку я с грехом пополам прочитал и перевёл предложенный текст.

Экзаменаторши, больше похожие на студенток, переглянулись.

Одна из них что-то спросила по-английски.

– Откуда вы приехали? – перевела её напарница.

– Фром Новогрудок, – гордо сказал я.

– Вот и расскажите о нём.

Я приободрился. Англичанка полгода заставляла нас учить текст о первой столице Великого княжества Литовского, и в конце концов его выучил не только я, но и Палкин, для которого английский язык ничем не отличался от китайского.

Я отбарабанил всё, что знал про Грэйт Лисьюэниэн принсипэлити. Не забыл и Адама Мицкевича.

– Молодец, – сказала экзаменаторша, говорившая со мной по-русски; она и с виду была симпатичная. – Поставим «пятёрку», чтобы прошёл по конкурсу.

Вторая экзаменаторша пожала плечами.

«Мымра», – подумал я.

Я вышел из аудитории и сразу наткнулся на Ленку.

– А у меня «пять»! – показала она мне язык.

– У всех «пять», – сказал я, оглядываясь по сторонам. – Игоря не видела?

– У него «три», у Кости «четыре». Оба поступят.

– Откуда ты знаешь?

– У Игоря дядя в ЦК работает. А у Кости как раз проходной балл. С нами такой красивый мальчик будет учиться!

– Какой ещё мальчик?

– Из Сочи.

Это было интересно. Впрочем, мальчики, пусть даже сочинские, меня интересовали гораздо меньше, чем девочки, пусть даже дылды.

– А почему ты в киевский университет не стала поступать? – спросил я.

– У них украинский язык, – вздохнула Ленка. – Это же кошмар!

– Здесь тоже белорусский, – усмехнулся я.

– Белорусский гораздо легче, – посмотрела на меня, как на маленького, Ленка. – Как говорят, так и пишут. Ты когда-нибудь слышал украинскую мову?

Я пожал плечами.

– То-то! – погладила меня по голове Ленка. – А мы поступили!

И она чмокнула меня в темечко.

– Но-но! – вырвался я из её мягких рук. – С сочинским будешь целоваться.

Ленка покраснела. Я понял, что попал в точку.

«Ну и ладно, – подумал я, – на курсе не меньше ста девиц. Неужели подходящей не найдётся?»

– Найдётся, – кивнула Ленка. – Пойдём есть мороженое.

Мы вышли на улицу. По дороге к нам присоединились Костя и чернявый парень с красивыми глазами навыкате. «Сочинский», – догадался я.

– Это Саня, – представил его Костя. – Ну что, отпразднуем?

– Я хочу «ленинградское», – сказала Ленка.

– А я «вермут», – ухмыльнулся Саня.

Мы зашли в кафе «Весна» на проспекте и распили бутылку белого кислого вина.

– У нас вино гораздо лучше, – сказал Саня. – Первого сентября домашним угощу.

– Нам же учиться надо! – округлила глаза Ленка.

– Одно другому не мешает, – пожал плечами Саня. – В Сочи бархатный сезон начинается.

«Ну и сидел бы на пляже, – подумал я. – Впрочем, одно действительно не мешает другому. Хорошо, что мы всё-таки не уехали в Магадан».

До Хадыженска отец всерьез обсуждал идею переезда в Магадан. Там ему предлагали квартиру, хорошую зарплату плюс северные надбавки. Я развернул карту СССР, которая лежала у нас на шкафу, скрученная в рулон, и нашёл этот самый Магадан. Он располагался в очень хорошем месте. Берег Охотского моря, далее Тихий океан, там и до Америки рукой подать. Но всё же что-то меня настораживало. «Слишком большие расстояния между населёнными пунктами», – наконец догадался я.

– Ну и что? – пожал плечами отец. – Главное, чтоб дороги были.

– Дорог тоже немного, – сказал я.

Отец посмотрел карту вместе со мной.

– Н-да, далековато, – почесал он затылок. – Зато золото добывают.

– И рыбы полно, – кивнул я.

– Совсем сдурели? – выглянула из кухни мама. – Что старый, что малый. Это же у чёрта на куличках, и даже дальше.

Она махнула рукой, всхлипнула и скрылась в кухне.

– Началось… – пробурчал отец. – Зато жили бы, как люди.

– Там зэков много, – сказал я, оглянувшись на дверь кухни.

– Откуда ты знаешь? – тоже покосился на дверь отец.

– В книжках читал.

Отец вздохнул и свернул карту. Книжки он не читал, однако догадывался, что не всегда в них пишут глупости.

7

В Новогрудке всем классом мы собрались на Замковой горе. Вернее, предполагали встретиться всем классом, однако пришли лишь те, кто поступил в институт. Из двадцати выпускников нас набралось двенадцать.

– Не так мало, – сказал Саня Гарбацевич.

– Директор школы говорит, что это рекорд, – поправила его Люся Ковалёва, поступившая в ленинградский мединститут.

Люся была отличницей, и её поступление туда никого не удивило. Но в нашем классе среди поступивших оказались и обычные «хорошисты». Ребята рассказывали о Ленинграде, Киеве, Харькове, Гродно. Я, Борька Гончаров и Ира Кононович предпочли учиться в Минске.

– Только Москву не взяли, – сказал я.

– Кому она нужна? – выпучил глаза Гарбацевич. – Пусть её татары берут.

Мы рассмеялись.

Я по привычке оглядел с горы город и далеко открывшиеся окрестности. Вроде всё то же самое. Черепичные крыши, по окраинам типовые новостройки, дальше поля с перелесками и хуторами. Западный край. Адам Мицкевич отсюда уехал в Европу. Почти все мы отправимся на восток. Вернётся ли кто-нибудь из нас назад?

– А мне жалко расставаться, – сказала Люся. – Я привыкла к нашему городку.

Отец Люси был командиром одной из воинских частей, которых здесь было в избытке, и ей в принципе было всё равно, в России жить, на Украине или в Белоруссии, но вот поди ж ты – привыкла.

– Надо в последний раз на Свитязь съездить, – сказал Борька.

– Почему в последний? – хмыкнул Саня. – Мы на озере ещё много раз побываем.

Я на Свитязи был перед вступительными экзаменами. Взял учебники по истории и английскому, сел в автобус, приехал, выбрал тихое местечко и раскрыл книгу. Но готовиться мне не дали. Неподалёку расположилась шумная компания парней и девчат, раздались гулкие удары по мячу.

– Саня, иди к нам! – помахала рукой одна из девушек.

И только тут я узнал в этой ярко-рыжей красавице свою одноклассницу Свету Шабетник. Открытый купальник подчёркивал все выпуклости и округлости её ладного тела, парни пялились на неё, раскрыв рот, Светка не попадала рукой по мячу и чуть не падала от смеха. На самом деле она неплохо играла в волейбол, но здесь, на озере, мяч валился у неё из рук.

– Ослабла после экзаменов? – спросил я, становясь рядом с ней в круг.

– Каких экзаменов? – скосила она на меня смеющийся глаз. – Это у вас экзамены. А у нас – воля!

Светка с трудом сдала на аттестат, «тройку» по математике, например, ей поставили только по личному распоряжению директора школы, и лишнее напоминание о ней Светке было ни к чему. Но тогда зачем меня позвала?

– А чтоб позагорал немного! – толкнула она меня упругим бедром. – Посинел уже со своими книжками…

Светка откровенно смеялась надо мной, но мне и это было приятно.

– Почему Шабетник не пришла? – шепнул я на ухо Сане.

– Не только она, – оглянулся по сторонам Гарбацевич. – Веры с Томой тоже нет.

Я знал, что ему нравилась Вера Сажина. Но она любому понравится. Тонкая, упругая, как натянутая тетива, с пышными волосами редкого пепельного оттенка, Вера притягивала к себе взоры не только ребят, но и зрелых мужиков. У неё был один недостаток – полное равнодушие к книгам.

– Почему все красивые плохо учатся? – толкнул я Саню локтем.

– Не все, – вздохнул он. – Ирка Кононович тоже ничего.

Ира, почувствовав наши взгляды, улыбнулась и поправила волосы. Я протолкался к ней.

– Устроишься с жильём, сразу дай знать, – сказал я. – В кино сходим.

– Конечно, – посерьёзнела она. – Давайте не забывать друг друга.

– Никогда! – присоединился к нам Саня. – Я на праздники буду из Киева прилетать. Нам билеты покупать не надо.

Действительно, как это мы забыли – перед нами студент киевского института инженеров гражданской авиации.

– У тебя и форма будет? – спросила Ира.

– А как же! – выпятил грудь Саня. – Как у всех летунов.

– Из Минска в Новогрудок тоже на самолёте прилетишь? – поинтересовался я.

– А что? – покосился на меня Саня.

– Сюда только «кукурузники» летают, – объяснил я. – С поросятами на борту.

– Какими поросятами? – встряла в наш разговор Люся.

– Одна тётка везла поросёнка в мешке, – стал я рассказывать. – Лётчик ей говорит: вылезет порося из мешка и уделает самолёт, выкину за борт. Там и так все вокруг блевали. Кроме меня, конечно.

– Ну и как – вылез он из мешка? – спросил Слон.

В нём уже чувствовался юрист, недаром в военно-юридическое училище поступил.

– Не успел, – сказал я.

Саня побагровел. Он не любил шуток над собой.

– Санечка будет летать на больших самолётах, – примирительно сказала Ира.

– И без поросят, – кивнул я.

– Сам ты порося, – пробурчал Саня. – Кто только тебя в самолёт пустил?

– За деньги всех пускают, – сказал я.

– Даже поросят! – заржал Слон.

– А что он там делал? – посмотрела на меня Люся.

Я просидел с Люсей за одной партой два года и знал, что финтить бесполезно. Банный лист, приставший к голой заднице, ничто в сравнении с её дотошностью.

– Летел, – сказал я.

– В Минск?

– Куда же ещё! – удивился я. – Мы все летели в Минск.

– Ты, положим, летел на экзамены, – строго сказала Люся. – А поросёнок?

– Может быть, на рынок? – предположил я.

– Как будто у нас нет рынка! – фыркнула Люся. – Признавайся, поросёнка выдумал?

– Вот ещё! – обиделся я. – Самый настоящий поросёнок, визжал, как резаный. И по самолёту ползал в мешке, тётка его ногой подгребала. Лётчик боялся, что из мешка вылезет…

– Ты это уже говорил, – вздохнула Люся. – Ну сам подумай: зачем тётке везти поросёнка из Новогрудка в Минск?

– Я и подумал: зачем?

– Заткнитесь вы со своим поросёнком! – рассвирепел Саня. – Поросят вообще запрещено возить в пассажирских самолётах!

– Почему запрещено? – возразил я. – А если это подарок сыну на свадьбу?

– На свадьбу? – задумалась Люся. – Это может быть. Но тогда он был бы зажаренный. А тут живой.

Люся была восхитительна. Мне до слёз стало жалко её будущего мужа. Нам всем, например, нравились стройные ножки Люси, но никто не рисковал её провожать с танцев. А в институте никто ведь не знает, что она за фрукт, и какой-нибудь псих обязательно положит на неё глаз. Впрочем, наша Люся уже не наша. Мы все становимся сами по себе.

– За это не мешало бы выпить, – пробормотал я.

– За что?! – с осуждением посмотрела на меня Люся.

– За нас, – сказал я. – Все вместе мы собрались в последний раз. Завтра в самолёт – и разлетимся в разные стороны.

– Но не как поросята в мешке, – погрозил мне кулаком Саня.

– Обратили внимание, что сюда пришли только те, кому завтра уезжать? – гнул я своё. – У тех, кто не поступил, другая жизнь. Здешняя.

– Завидуют, – пробасил Слон.

– Это ещё неизвестно, кто кому завидует, ты Сажиной или она тебе.

– При чём тут Сажина? – пожал плечами Слон.

– По-моему, в нашем классе только ты ей нравился, – усмехнулся я.

Слон покраснел.

– Пойдёмте за шампанским, – вмешалась Люся. – Сегодня по глотку можно.

Мы гуськом спустились по тропинке с горы, купили в ближайшем магазине бутылку вина и распили её из горлышка.

Мы прощались с нашим маленьким Новогрудком, нисколько не жалея о расставании. Нас ждали большие города и, как казалось всем, большая жизнь.

Часть вторая

Ева

1

Через год я приехал в Минск в ночь на первое сентября.

Дорога с юга, где я бродяжничал всё лето, достойно завершила мою черноморскую одиссею. В станице Дондуковской на бахче я наткнулся на машину с могилёвскими номерами.

– Земеля?

– Бобруйский, – сразу признал во мне своего шофёр Николай.

– Попутчик не нужен?

– А як же!

Назавтра машина загрузилась арбузами, и мы поехали.

Как я скоро понял, арбузы были левые. Какие-то накладные на них были выписаны, однако шофёр нервничал. А когда на въезде в Ростовскую область он отдал ментам десяток отборных полосатых, мои сомнения развеялись.

– Не заметут? – спросил я.

– Документы в порядке, – пожал он плечами. – Но ведь чуют, гады, где можно поживиться. Банковский счёт когда-нибудь видел?

Он сунул мне в руки чистый корешок счёта.

– Ну и что?

– Заполнить надо.

Я порылся в сопроводительных документах, прикинул, написал на корешке от фонаря номер счёта Бобруйской райпотребкооперации.

Николай остановил машину.

– И всё? – взял он двумя чёрными замасленными пальцами бумажку.

– Всё.

– Дак, это… Поверят?

– Охота им проверять. Главное, чтоб цифры были, говорит мой батька бухгалтер.

Вот так мы ехали, питаясь арбузами с булками, а под Киевом у нас полетел диск сцепления. Николай полдня снимал коробку передач, полдня ставил её на место, а нового диска на территории Украины не виделось даже в перспективе.

– Хана, – размазал он грязным рукавом по лицу пот, – дальше на второй передаче. Пойдёшь ловить попутку?

Я, конечно, кореша не бросил, и до Бобруйска мы пилили со скоростью двадцать км в час. Мокрые от пота штаны и футболка, чугунная голова, глаза, уже не реагирующие на свет встречных фар. И Николай, вцепившийся в баранку.

– Сколько тебе за всё это обломится? – спросил я перед Бобруйском.

– Рублей триста кинут, – сжал он зубы. – Пусть попробуют меньше…

Я ничего не сказал, торопливо попрощался с Николаем на вокзальной площади и прыгнул в пригородный поезд. Опаздывать на занятия мне не хотелось по многим причинам.

В Минске я сел в такси, примчался к дяде Васе, за пять минут принял душ, за три позавтракал – и в университет, крикнув тёте Нине, что вещи заберу вечером. Каким ни классным было моё длинное лето на море, альма матер роднее. Заскребло что-то внутри, защемило, в горле комок. Не знал я, что настолько сентиментален.

И вот через две ступеньки на четвёртый этаж в сорок вторую аудиторию. Привет, привет, привет… Как лето? Отлично!

От окна машет рукой Ленка-комсорг, ржёт, хлопая по плечу, Крокодил, Володя выхватывает из сумки фотоаппарат и щёлкает. Судя по этим троим, в мире ничего не изменилось. И слава богу.

Несколько минут я в центре внимания, жму руки, подставляю щёку для поцелуя, позирую Володе. Но её нигде нет, и в животе появляется неприятный холодок.

– Ева возле актового зала, – шепчет мне в ухо Ленка.

Я недоумённо смотрю на неё.

Ленка обиженно хлопает глазами, морщит лоб, фыркает. Она ко мне со всей душой, а я идиот. Как обычно.

– Явится, – говорю я комсоргу.

И тут же является Ева. Светлые волосы пострижены по-новому. Карие глаза, опушённые длинными ресницами, сияют ярче прежнего. Тёмные брови так же непозволительно густы. И ростом стала выше, к своим ста семидесяти ещё добавила сантиметров пять.

– Каблуки, – шепчет Ленка.

Я, наверно, успел покраснеть и побледнеть, но, к счастью, на мне загар индейца. С таким загаром и Ева не страшна.

– Привет, – киваю я.

– Привет, – улыбается Ева.

Она всем улыбается, не только мне. И спешит к своим подругам Светлане и Нине. Эти девули с первого дня выделили друг дружку. Все высоки, все стройны, все минчанки. Большинство в нашей группе из разных городов и весей, но элита только они: Ева, Светлана, Нина. На первом месте всегда Ева.

Год назад мы отправлялись на свою первую картошку. Девчата с криком и писком полезли в грузовые машины с наращенными бортами, ребята помогали им, и я впервые прикоснулся к руке Евы.

– Тебя как зовут?

– Ева.

Она произнесла – Эва, на польский манер. В машину я ввалился последним. Ева подобрала длинную ногу, махнула рукой:

– Садись.

А у меня уже готова была фраза:

– Я хоть и не Адам, но внук Адама. Моя мама Лидия Адамовна.

Ева засмеялась, сверкнув крепкими зубами, и я понял, что рядом с ней мне всегда будет не по себе.

Тогда мы ещё по-детски придавали значение оценкам, а у нас с Евой после вступительных экзаменов по девятнадцати баллов из двадцати.

– Умненькая? – спросил я.

– Ты должен быть умнее, – сразу расставила всё по местам Ева.

И вот целый год позади, а у нас с Евой не разбери – поймёшь. Она не то чтобы равнодушна ко мне, но непостоянна.

– Ихняя сила в этом и есть, – подмигивал Володя.

Я злился.

– Какая сила?

– Ихняя.

– В чём выражается?

– Чтоб увернуться.

– А дальше?

– Пока не поймаешь.

Сам Володя поймал всё сразу. На картошке он три дня присматривался, на четвёртый остановился возле Светланы: эта.

– У неё жених, – предупредила его Ева.

Ева легко выдавала чужие секреты и не подпускала к своим.

– Какой такой жених?

– Парень у неё в армии.

– Он в армии, а я здесь.

И Володя принялся за дело. С утра до вечера снимал Светлану разными камерами и объективами. До утра сидел на крылечке дома, в котором жили красавицы. Подкидывал в форточку цветы, сорванные в соседних палисадниках. На пятый день осады изобразил из себя Симеона-столпника. Возле хаты был столб на бетонной подпоре, при желании на него можно влезть.

– Помоги.

Я помог.

Володя потоптался на крохотном пятачке, обнял, как жену чужую, столб и затих. Я постоял внизу, подумал, отошёл к забору и сел.

Скоро девушки выскочили из хаты, впереди Ева, за ней Нина, Светлана выглядывала из сеней.

– Вовочка, ты что там делаешь? – крикнула Ева.

– Стою.

– Зачем?

– Чтоб вышла.

Нина толкнула локтем Светлану и прыснула.

– Долго стоять будешь?

– До конца картошки.

Тут они вовсе развеселились и ушли в дом.

– Промашка вышла, – сказал я.

– Никогда! – поменял опорную ногу Володя.

Светлана вышла в брюках, свитере, куртке, тёплой шапочке. Спуститься со столба Володе оказалось сложнее, чем влезть. Я подставил вытянутую вверх руку, Володя опёрся на неё ногой – и рухнул вниз всеми своими восьмьюдесятью килограммами.

– Ты живой?.. – подскочила к нему испуганная Светлана.

Володя, кряхтя, стал собирать рассыпавшиеся кассеты с фотоплёнкой. Я потихоньку побрёл домой, радуясь, что у Володи всё в порядке. Но у него так и должно быть. Вислоусый парубок из Закарпатья, он был старше нас, опытнее, ну и способности никуда не денешь. Уж если Володя за что-нибудь брался – атас, парни. Он фотографировал, собирал коротковолновые приёмники с наушниками, вязал крючком, таскал штангу в университетском спортзале.

К концу первого курса Володя переселился к Светлане, сильно потеснив её родителей и младшую сестру-гимнастку. Но это всеми нами было воспринято как должное. Сама Светлана уже давно не понимала, как можно ходить, есть, спать, сидеть на лекциях и сдавать экзамены без Володи. Кажется, она и думать перестала самостоятельно. Таращила на подруг круглые глаза, тупо кивала головой, оглядывалась на Володю: «Что мне им сказать?»

Ева и Нина отдалились от Светланы, не сильно переживая. Кошечки, гуляющие сами по себе, они находили удовольствие в общении друг с дружкой. Окружённая поклонниками с физфака Ева, – и немного отстранённая, медлительная Нина, при ближайшем рассмотрении обнаруживающая глубину суждений. А также, вероятно, и чувств, потому что воздыхателей у неё было всего двое. Оба старшекурсники и без пяти минут аспиранты, один переводчик с английского, второй журналист.

У меня с Евой не заладилось с первой картошки. То она фыркнет, то я, и оба с опасной склонностью укусить или царапнуть до крови. При этом весь курс дружно пророчил нам свадьбу, если не первую, то следующую, после Володи со Светланой. Больше остальных усердствовала Ленка-комсорг, буксиром таскала нас из угла в угол, заставляя объясняться. Ева снисходительно улыбалась, я злился.

Конечно, я догадывался, что мы с Евой из параллельных миров. Видим друг друга, осязаем, но слиться, как Володя и Света, не можем. Во-первых, ни один из нас не умел уступать. Точнее, не умел я, Ева не хотела. И ясно давала мне это понять. Ну а с меня вообще взятки гладки. Когда было научиться? Сразу после школы семнадцатилетним отроком в университет.

Необходима была пауза. И у меня хватило мозгов её взять.

Но прежде надо сказать о Крокодиле, потому что не только подруг было трое, но и нас. Я, Володя и Крокодил, такова троица. Крокодил вырастил свою зубастую пасть в Донбассе, и он был во всех отношениях достойным шахтёрским сыном. Рост под два метра, кулаки как кувалды, светло-серые глаза, удивляющиеся этому странному надводному миру. Крокодил вылез из-под воды, это становилось понятно всем, кто с ним сталкивался. И не только вылез, но дополз до филфака, распихал лапами окружающих и впал в спячку. То есть он ходил на занятия, ел, спал, читал книжки – и ждал, ждал добычу, игриво скачущую на берегу.

Крокодил занимался боксом, я вольной борьбой, это должно было нас сблизить. Но дружил Крокодил с Володей, меня же терпел, не больше. Конечно, донкихотствующему Володе нужен был Санчо Пансо, кто спорит. Но Крокодил?!

И тем не менее так было. Первые полгода мы втроём снимали комнату. Крокодил спал, Володя неутомимо ткал паутину новой идеи, я качался на маятнике между отчаянием и надеждой. Ева была наяву и во сне, она притягивала и отталкивала. А главное, я не чувствовал под ногами опоры.

В декабре на первенстве города неожиданно для себя и соперников я стал серебряным призёром. Это был тот самый случай, который судьба подбрасывает в критические моменты. С января мне выделили место в общежитии, и вообще я ощутил крепкую борцовскую руку, не только поддерживающую, но и направляющую. Отныне можно было за себя не думать, а значит, и не терзаться. Тренируйся, парень, выбивай из головы сомнения. В феврале одни соревнования, в марте другие, в мае самые ответственные. А тут и сессия накатила.

Володя, как я уже говорил, к этой сессии перебрался жить к Светлане, Крокодил вроде бы остался один. Но крокодилы на себе подобных мало обращают внимание, у них иные цели. Я издали наблюдал за Евой. Володя, обзаведясь адъютантом в лице супруги, полностью посвятил себя фотографии. К тому времени он бросил штангу и вязание крючком. Штанга ему была противопоказана из-за давления. Иной раз проснёшься поутру, а у спящего рядом Володи из носа тянется полоска запёкшейся крови, исчезающая за ухом. Неприятно. Он и сам понял, что штанга бывает неподъёмна. Крючок же ему просто надоел. Ну, одну шапочку связал, ну, вторую, жилетку осилил. Скушно, братцы, петли они и есть петли, для роботов и самоубийц.

Володя стал изобретать проявитель, который был бы на несколько порядков лучше прежних.

Опять же, в портретной фотографии очень важна модель. Володя теперь часами наводил объективы на Еву, Нину, находил другие достойные объекты, иногда прямо на улице, и Света послушно подавала из сумки линзы и накладки. Володя священнодействовал, в этом у неё не было сомнений.

Девицы, надо сказать, позировали Володе охотно. С распущенными волосами, с гладко зачёсанными, анфас, профиль, сейчас бы лукавинку хорошо, там и голая нога мелькала, ненавязчиво. Нет, Володя был мастер, это чувствовалось.

Крокодил за год отрастил чахлые светлые усы, и когда на первенстве университета по боксу такой же молотобоец врезал ему по носу, кровь на усиках нарисовалась ярко. Но разве кровью испугаешь крокодила? Ухмыльнулся, плюнул в перчатку и так вмазал в ответ, – молотобойца-математика унесли.

К тому времени я уже давно жил предчувствием моря. Мои родители переехали из камерного, исхоженного вдоль и поперёк Новогрудка в Хадыженск, неведомый мне городок в предгорьях Кавказа. От него до Туапсе всего ничего, два часа поездом, и я рвался окунуться в зелёную прохладу гор, обдуваемых степными ветрами. А за горами ждало меня море, я это знал.

И море, конечно, не подвело. Начал я с пионерского лагеря в Дагомысе. Под этот лагерь досрочно сдал в мае сессию и уже в июне покрикивал на хорошеньких воспитанниц из первого отряда. Как молодого и неопытного, директриса воткнула меня воспитателем именно в первый отряд. Но я как-то с нервами справился. И к концу смены получил три признания в любви, два анонимных, одно очное. Отроковица Жанночка, за лето выросшая из детского сарафана, отвела меня в кусты фундука и сказала, что готова остаться в Дагомысе надолго. Родители уже сняли здесь квартиру, и она моя без остатка.

– Ты рад? – прижалась она ко мне.

– Родители, говоришь? – почесал я за ухом.

– Да они у меня валенки! – успокоила Жанночка. – На пляже будем загорать, и вообще…

Я обещал подумать. Конечно, на дальнейшую жизнь у меня были другие планы. Сначала к родителям, они уж извелись, бедные, ожидая сына. Затем в Белореченск, где жили Кучинские, наши многолетние друзья, с их помощью отец и перебрался в Хадыженск. В последние годы его совсем замучил псориаз, зудящие пятна расползлись по всему телу, и чтобы избавиться от них, надо было сменить климат. Из Белоречки Кучинские увезли меня на своей «Победе» в Джубгу, где они постоянно останавливались в палатке под склоном горы, заросшей цветущим дроком. Рядом ключ с хорошей водой, просторный пляж, камни, торчащие из воды. Эти камни заколдовали меня. С утра до вечера я нырял среди них, цепляясь за жёсткие буро-зелёные водоросли. Кидались наутёк крабики, ползали по песку бычки, зеленушки таращились из морской травы и выскальзывали уже из самых пальцев. Через пару дней я научился доставать метров с трёх-четырёх мелких рапанов. Вываренные, раковины получались не хуже тех, что продаются на базаре.

Отдыхающие здесь были, но немного. В километре лагерь студенческого строительного отряда, по кустам редкие палатки таких же, как Кучинские, полуместных – и бесконечный галечный берег. Вероятно, курортникам не нравились камни, запах истлевших водорослей, выжженные склоны гор. С утра до вечера я валялся у воды. В один из вечеров прилетел баклан, сел рядом со мной и что-то выронил из клюва. Я присмотрелся: ракушка рапана. Баклан заорал, подталкивая ракушку ко мне.

– Чего надо? – глянул я из-под локтя.

Баклан заорал громче. Я поднялся, взял в руки рапана. Изгрызенные края ракушки говорили, что баклан сражался с ней долго. С трудом я выковырял мясо и бросил баклану.

– Вываривать надо, – сказал я.

Баклан заглотнул мясо и улетел. А мне они казались глупыми птицами.

Я вернулся ненадолго в Хадыженск. Сходил в горы за кизилом, из которого мама сварила варенье. Заодно нарвал ажины, колючим кордоном опоясывавшей подножия гор. Два дня поработал на бахче, где станичные молодухи чуть не прибили студента арбузами. Баб много, студент один, и арбузы летят в машину, как ядра. Но ничего, спасся, – и вот я в Минске.

2

Сказать, что всё долгое лето я думал о Еве – ничего не сказать.

Юные и уже не юные тела дев и див преследовали меня от Сочи до Белореченска. Пляжи, танцплощадки, пустынный берег, по которому неведомо куда бредёт задумчивая девица; горная речка, пробивающая в камнях русло через самшитовую рощу, и в озерце под водопадом плещется русалка. Как молодой курцхаар, худо натасканный на дичь, я делал стойку почти на каждую из встреченных, но всё без толку. Дичь упархивала от неверного движения, от сглатывания слюны, от дрожи вытянутого напряжённого тела.

Конечно, в каждой улыбке, в каждом взмахе волос и летящем шаге длинных ног я видел Еву. Я плыл за девушками в горных речках Пшиш, Шепсуго, Белая, я нырял за ними с молов Дагомыса, я танцевал на турбазах под завораживающую мелодию армянского шлягера «О, Серук, Серук…», я целовался с Таней под окном дома, где в это время поднимали стаканы мой батька и Танин муж, физрук техникума. Но удовлетворения не было, потому что не было рядом Евы. К концу лета я уже твёрдо знал, что жить без неё не могу. Если и существовало на земле приворотное зелье, каким-то образом меня им опоили. Вероятно, оно было подмешано в вино, банки с которым стояли на табуретках у калиток по дороге к пляжу. Это было восхитительно. Ты идёшь к пляжу в Дагомысе, Геленджике, Туапсе, Джубге, а в банках у калиток колышется тёмная маслянистая жидкость. Кладёшь на табуретку двадцать копеек, выпиваешь стакан и шествуешь дальше. Да, в вине таился слабый привкус отравы, но я его не распознал.

Богатство плоти на юге ошеломляло. Я дурно спал ночами и думал о встрече с Евой. Втайне я радовался, что не столкнулся с ней на одном из пляжей побережья. Теоретически такое могло быть. Она улыбнулась бы мне из-за плеча очередного поклонника, и это был бы конец. Пока же оставалась возможность всё уладить.

Прежде всего я позвонил в Киев Сане. Мой лучший друг учился в институте инженеров гражданской авиации. Всё лето он оставался в Киеве, потому что был яхтсменом. А чем занят яхтсмен ранга Сани? Вылизыванием яхты. Об этом он писал глухо, но я догадывался, что дедовщина в их спорте похлеще армейской. Капитан Саниного четвертьтонника «Гелиос» по совместительству был заведующим кафедрой института, то есть доктором наук, чьим-то зятем и прочее. Саня с напарником латали паруса, чинили шкоты и фалы, укрепляли мачту, подкрашивали корпус, каждый час окатывали водой палубу. Капитан прибывал на судно в пятницу или субботу, – и обязательно с любительницей морских прогулок, иногда с двумя. «Без излишеств», – писал Саня. Но у капитана была законная жена, и это вносило дополнительный оттенок в яхтенную муштру. Когда капитанская жена появлялась на яхте ранним воскресным утром, Саня с напарником обязаны были скатиться в рубку до неё. Девицы в этом случае оказывались подружками раздолбаев матросов, и капитан устраивал им перед женой показательную выволочку. С похмела, писал Саня, у него получалось особенно хорошо.

Но в сентябре Саня оставался хозяином яхты. Капитан убывал с женой на заслуженный отдых, и Саня мог весь сентябрь без помех холить и лелеять яхту.

С трудом дозвонившись до яхт-клуба, я сказал Сане, что приезжаю.

– С девицей? – уточнил он.

– А як же.

– Давай. Мы здесь тоже найдём.

Пятого числа наш курс уезжал на картошку. Мне картошка не светила, потому что официально я был отозван на тренировочные сборы. В октябре первенство республики среди вузов, и от его результатов зависела не только зарплата тренеров. Есть результат – есть общага, стипендия, свободное посещение занятий. Виктор Семёныч, тренер борцов-вольников, собрал нас уже второго числа.

– Разожрались, значить? – оглядел он питомцев. – Ну что ж, с завтрашнего числа начнём.

И он показал кулак.

Сам Семёныч боролся ещё недавно. Выигрывал турнир за турниром, готовился к чемпионату Европы – и вдруг прободная язва. Поговаривали, что Семёныч прикладывался к бутылке и до язвы, и после. Но пропасть ему не дали, засунули тренером в университет. Иногда Семёныч выползал на ковёр – и у нас глаза лезли на лоб. Весом не больше шестидесяти пяти килограммов, он разрывал тяжей.

– Тебя в каком месте ковра положить? – ласково похлопывал по плечу какого-нибудь здоровяка Семёныч. – Здесь будет удобно?

На пару часов наш зал арендовали милиционеры, отрабатывали приёмы рукопашного боя. Как-то мы с ними в зале пересеклись, и один из них, мужик за сто килограммов, похвастался, что мастер спорта по дзюдо.

– Парашют цеплять будешь? – спросил его Семёныч.

– Чего? – не понял бугай.

– Если выйдешь против меня – начнёшь летать, – объяснил Семёныч. – А ежли с парашютом, падать не больно.

Мужик завёлся, побагровел, попёр на Семёныча, как танк. А тому только и надо, чтоб завёлся. Летал «мастер» над ковром красиво. Пикировал вниз головой. Садился от подсечки на тяжёлую задницу. Описывал широкую дугу в положении прогнувшись. Шмякался на лопатки после «кочерги», броска через спину с захватом одной руки. Милиционеры хохотали, как припадочные, чувство солидарности у них отсутствовало напрочь.

Да, Семёныч показал класс. Мы стали прислушиваться к нему, присматриваться. Словарный запас у него был не богат, зато «мельницы» и «вертушки» он крутил, как в кино.

– Давай, выиграй балл, – кивал он мне под настроение.

В спаррингах с ним я и понял, что такое настоящий борец. Гибкое тело, жёсткие захваты, резкие подсечки, изумительное мышечное чутьё. Этому нельзя было научиться, этим наделяла природа.

Я пыхтел, Семёныч поощрительно хмыкал, и временами у меня что-то получалось.

– Запомни, – показывал на состоящего из одних мышц парня Семёныч, – раз здоровый, значит, дурной.

Я запоминал. И убеждался, что корявые афоризмы Семёныча не подводят. Устрашающего вида противник на самом деле оказывался простым, как репа.

– Сам лёг, – удивлялся я.

– Раз здоровый, значит, дурной, – кивал Семёныч.

Отчего-то мне показалось, что за неделю пропущенных тренировок Семёныч меня не убьёт. Кого-то ведь на ковёр выпускать надо, думал я.

– Как провела лето? – спросил я Еву, когда мы остались одни.

– Нормально, – тряхнула она своей шикарной гривой.

– На юге?

– Пару недель в Крыму, а так Москва, Питер… До сих пор снится.

– Кто?

– Эрмитаж, – вздохнула Ева.

Я недоверчиво глянул в распахнутые глаза. Они смеялись, изучая. Передо мной стояла настоящая Ева, не поддельная.

– В Киеве приходилось бывать? – спросил я.

– В Киеве? – сразу забыла об игре Ева. – Я хочу в Киев.

– Если через неделю сбежишь с картошки, махнём в Киев. У меня там друг с яхтой.

– Конечно, сбегу! – прильнула ко мне Ева, замурлыкала. – Санечка, ты прелесть! А какая яхта, настоящая? И мы на ней поплывём? Слушай, как подумаю про картошку, жить не хочется. Дождь, грязь, холодина, кормят ужасно… Ты чудо, Санечка!

И чмокнула меня в щёку. То, что меня не будет на картошке, её как-то не взволновало. А может, она и не догадалась об этом.

– Деканата не боишься?

– Папка справку достанет, – махнула рукой Ева. – Он и так меня не отпускал. Сказал, здоровье надо беречь.

Я осторожно провёл рукой по выгнутой спине, и Ева не отшатнулась, лишь выдохнула в ухо:

– Увидят…

Я вбирал тёплый запах волос, пьянея. Но сейчас у меня в руках была другая Ева. И которая из двух Ев мне нужна, я уже знал.

– Звони десятого утром, – легонько оттолкнула меня Ева.

Я кивнул головой, не отводя взгляда от полураскрытых припухлых губ.

– В Киеве, всё будет в Киеве, – шевельнулись они.

От Семёныча я получил талоны на питание и помчался менять их на деньги. Буфетчица брала себе всего трояк из тридцати рублей, Семёныч сам же и подсказал, как избавиться от талонов. Кое-какие деньги у меня были, но для студента каждый рубль подарок.

Саня обещал встретить нас в аэропорту.

Десятого Ева в самом деле оказалась дома.

– А я уж третий день отъедаюсь, – протянула она в трубку. – Что? Киев? Какой Киев?

У меня похолодело внутри.

И тут Ева расхохоталась:

– Я пошутила, Санечка! Когда едем?

– Сегодня.

– А билеты?

– Возьмём в аэропорту.

Я был уверен, что нас ждут два свободных места на ближайший рейс, и так оно и оказалось. Я даже успел позвонить Сане и сообщить номер рейса.

Только в самолёте я разглядел девушку, сидевшую рядом со мной. Округлые щёчки опали. Волосы собраны в пучок на затылке. Под глазами едва заметные тени. Такой она почему-то была милее.

– Ты похорошела на картошке.

– Тебя бы туда! – фыркнула Ева. – Никто даже ведро не поднесёт.

– А как же Крокодил и Володя?

– Ребята на току работают, с нами одни деды.

Ева тяжело вздохнула.

– Устала?

– Не успела, вообще-то. На четвёртый день закашляла и домой.

Я всегда знал, что Ева не пропадёт ни в этой жизни, ни в какой-нибудь иной. Но вот тот, кто рядом с ней…

Я потянулся всем телом и блаженно закрыл глаза. Да, человек может гибнуть с ощущением счастья. На меня вдруг вновь налетел шторм под Джубгой. С утра поднялась волна, но я всё же поплыл к пенящимся камням. Я был глуп, оттого и плыл навстречу нависающим над камнями грохочущим волнам. Мне было весело. И вдруг волна взметнула меня и швырнула на бурые, похожие на оплавленное железо, камни. От удара перехватило дыхание, вода с песком хлынула в рот. Меня вертело в камнях, я не имел опоры ни под ногой, ни под рукой; водоросли, за которые я цеплялся, легко отрывались. Огромная масса воды опять обрушилась на меня, расплющила, проволокла по зубьям камней – и подвесила полуживого между землёй и небом. Как-то я сообразил, что надо плыть. Через полчаса борьбы вслепую с волнами – теперь они с радостным рёвом оттаскивали меня от близкого берега – я упал на мокрую, воняющую водорослями, гальку. Из носа, ушей и рта текла вода, исхлёстанные глаза ничего не видели, лёгкие конвульсивно вталкивали в себя воздух, сердце выпрыгивало из горла. Я был счастлив, что остался жив. На животе горела содранная кожа, саднили колени и локти, но я был счастлив…

– Киев, – толкнула меня Ева.

– Я что, спал?

– Ещё как.

Я глянул в иллюминатор. Земля неслась совсем близко.

Друг Саня не подвёл, встретил нас на машине.

– Олег, – представил он водителя, – в одной группе учимся.

– А гоняемся на разных лодках, – хохотнул чернявый Олег.

– Едем сразу в яхт-клуб, – сказал Саня, и я только пожал плечами.

Парни, конечно, обалдели от Евы, изо всех сил разыгрывали из себя морских волков.

– Как мы вас в последней гонке надрали? – косился на Еву Саня.

– Да ладно, ваша лохань и ходить-то сама не может, – огрызался Олег. – Мотор врубили, а говорите, под парусами шли.

– У них в команде пять здоровенных лбов, – объяснял Саня. – Садятся на корме и дуют в тряпки. А то начинают тарелками грести.

– Какими тарелками? – стреляла глазищами Ева, сейчас они у неё были вдвое больше, чем в самолёте.

– Обыкновенными тарелками, посудой. На море штиль, тряпки висят. Ихний капитан командует: «Помыть посуду!» Они хватают тарелки и гребут, как вёслами. Все самые большие тарелки в магазине скупили.

Ева хохочет, Олег показывает Сане кулак, и машина чуть не вылетает на встречную полосу.

– Ты же не в море, – говорит Саня, как бы невзначай кладя на спинку сиденья руку и прикасаясь к плечу Евы. – Это в море вам всё равно, в какую сторону идти.

– Мы будем на разных яхтах плавать? – не замечает Саниной руки Ева.

– На моей пойдём, – надувается Саня. – Я его матросом взял, для веса.

– Как для веса?

– А чтоб яхту откренивал. В хороший ветер яхта ложится на бок, а с другой стороны свисает вот такой амбал, как Олежка. Во-первых, скорость увеличивается, во-вторых, лодка не переворачивается.

Мощная шея Олежки багровеет. С Саниным языком никто не справится, я это хорошо знаю. Три года на соседних партах сидели.

– Значит, нас будет четверо? – спрашиваю я.

– Вечером ещё один матрос подъедет. С тремя подругами.

– А ты, выходит, капитан?

– Разрешили один раз за румпель подержаться, теперь год будет кочевряжиться… – бурчит Олежка.

Ева оглядывается на меня и чмокает губами, будто целует. Она в своей тарелке, я не очень. Олег мужик ничего, сразу видно. Ну и Саня именно тот, которого я знал. Ехидина, свет не видел. Как он ладит с экипажем?

– Киевское море, – говорит Саня.

Справа от дороги за соснами показывается вода. Пресная вода для меня не море, я равнодушно скольжу по ней взглядом. А Ева ахает, восторгается.

– Большое? – интересуюсь я.

– Сто девяносто пять километров до устья Припяти, – выпячивает грудь Саня. – И глубина порядочная.

– Цветёт, – киваю я на полосы зелёных водорослей.

– Воду пить можно, – обижается Саня.

Яхт-клуб я определил по лесу мачт над водой.

Несколько человек возились у перевёрнутых лодок, трое несли мачту, один сидел на причале, по уши обмотанный парусами, не понять, то ли шил, то ли клеил.

Саня провёл нас на яхту, галантно подав руку Еве и рявкнув на Олега. Заметно было, что он торопился быстрее убраться из яхт-клуба.

– На острова? – спросили нас с соседней яхты, когда мы отходили от причала.

Саня буркнул что-то невразумительное.

Ева красиво стояла в кокпите, держась рукой за гик.

– Вот это нельзя, – нахмурился Саня. – Порывчик налетит, стукнет гиком по башке – потом вылавливай из воды. В прошлом году одного так и не откачали.

Но Еву не больно испугаешь порывчиком. Тем более когда на неё пялится, пуская слюни, весь яхт-клуб.

– Володи-то нету, – говорю я. – Не получится фотография.

Ева дёргает плечом и нехотя спускается в рубку. Ничего, яхт-клуб уже далеко.

Пока мы шли вдоль берега, Саня знакомил меня с фалами, шкотами, грот-парусом и стакселем, объяснял премудрости движения галсами. Яхта легко покачивалась на небольшой волне, послушно ложилась вправо и влево. Слепило солнце, ветерок срывал с гребней волн холодные брызги. Здесь было ещё лето, на излёте, но лето.

В условленном месте мы подошли к берегу, где уже улюлюкали матрос Вадим с тремя барышнями. Яхта отдала якорь метрах в пятнадцати от суши. Олег, Саня и Вадим перенесли девушек по воде на плечах. Я принимал их на яхте. Две ничего, лёгкие, а Санина заставила меня крякнуть.

– Марина, – улыбнулась она.

Белозубая, зеленоглазая, загорелая, волосы чёрные, как смоль. Узкая талия и тяжёлые бёдра. Тяжёлые не только в сравнении с остальными девушками, не говоря уж о Еве.

– Её предки левантийские греки, – шепнул Саня.

Я понимающе кивнул.

Яхта взяла курс к островам, на которых, как я понимал, справилась уже не одна морская свадьба. А может, на этих островах никогда не кончался медовый месяц яхтсменов.

Ева в купальнике выбралась из рубки, села рядом со мной, далеко вытянув длинные ноги. Мужики как-то притихли, и ни одна из морских девиц не рискнула рядом с ней раздеться.

Я почувствовал на своём лице идиотскую ухмылку и сплюнул за борт.

– Класс! – потёрлась щекой о моё плечо Ева. – Ты за меня не бойся, Санечка.

Странно, но в самом деле я за неё не боялся.

Нос яхты мерно разрезал волну. Кричали, зависая над головами, чайки. Удаляющийся берег затягивало палевой дымкой.

Мы шли к островам.

3

На мель мы всё-таки сели. Яхтсмены не переставая подначивали друг друга мелями, вспоминали их прошлогодние и позапрошлогодние, и мель просто обязана была возникнуть на нашем пути. Яхта шла вроде с малой скоростью, но ткнулась она килем в песок – я слетел с банки. Сверху шлёпнулась Ева, крепко саданув меня коленом в бок. Вот и скажи теперь о девичьей воздушности.

– Жива? – потёр я рёбра.

– Нормально, – снова закинула ноги на рубку Ева.

Недаром классик написал: если высокую и тонкую женщину раздеть, на самом деле она окажется не такой уж тонкой. Это о Еве и её твёрдых коленях.

– В воду! – заорал капитан Саня.

Команда без звука посыпалась за борт. «Как лягушки в канаву», – успел подумать я, прыгая следом.

Вода была осенняя. Мы раскачивали яхту, по сантиметру спихивая её с мели. Девушки смотрели сверху и советовали.

– Сесть легко, – пыхтел рядом Олег. – Слезть трудно…

Я понял, в чём состоят особенности яхтенного спорта. Во-первых, в беспрекословном подчинении капитану. Во-вторых, в некоторой склонности к мазохизму. Чем труднее работа, тем больше удовлетворения на лице яхтсмена. На Олежку просто приятно было смотреть.

Яхта сошла с мели – и вновь безмятежность, полудрёма, ласковое дуновение ветерка.

– Вадим! – пытается утвердить пошатнувшийся авторитет капитан. – Навести порядок на палубе!

Вадим зачерпывает ведром на верёвке воду и окатывает палубу. Девицы визжат, команда довольно ухмыляется. Порядок превыше всего – тоже одна из заповедей яхтсменов.

Показываются острова, и Саня, удачно лавируя, подходит к самому большому из них. Яхта становится на якорь. Олег и Вадим, сцепив руки стульчиком, переправляют пассажирок на сушу. Я и Саня занимаемся доставкой на берег провизии, тоже не самое простое занятие. Лагерь из нагромождения тюков, узлов и сумок постепенно приобретает божеский вид. Устанавливаются две палатки, стол под тентом и раскладные стулья. Дымит костёр.

Чахлые сосёнки. Редкие лозняки, вздрагивающие под ветром. Перетекающий под пальцами песок, полностью подвластный игре воды и ветра – и остающийся самим собой. Что ещё человеку надо для полного счастья?

Солнце укатывается за воду. Мы долго сидим в зябкой свежести ночи, разгоняемой сполохами костра. Я осторожно целую холодные от вина губы Евы. Она запрокидывает к звёздному небу лицо, блестит белками глаз. Я пытаюсь что-нибудь в них разглядеть, но глаза Евы чернее ночи. А может, мои близко посаженные глаза не могут совместиться с широко расставленными и чуть раскосыми глазами Евы. Мы, как и остальные парочки, молчим. Шуршит у ног песок, плещет волна, тихо дышит у меня в руках Ева.

Земля вслед за солнцем скатывается в безвременье, и это, вероятно, лучший миг для её обитателей.

Назавтра все слоняются по лагерю, как сонные мухи. Ева бурчит, что мыть посуду она ни с кем не договаривалась, тут, мол, хуже, чем на картошке. По-моему, она так и не заговорила ни с одной из морских подруг. Те беспрекословно драят песком котелки и чайники, делают бутерброды и подносят своим усталым капитанам по стакану пивка.

Ева, надувшись, ковыляет к воде и кое-как умывается. Замечаю, как девушки перемигиваются, глядя ей вслед. Что ж, корова из чужого стада, её и должны изгонять из сообщества. Хорошо, рогами не поддают.

Ловлю на себе пристальный взгляд Сани. Он смотрит то на меня, то на Олежку. Это худой знак. Кроме пакости, мой лучший друг ничего не придумает.

Саня предлагает сгонять пулю в футбол. Два белоруса, два украинца, международный матч. Я с облегчением вздыхаю. Народ взбадривается. Обозначаем консервными банками маленькие ворота и начинаем толочь песок. Девушки без особого интереса взирают на побоище. Играем босиком, но парни лягаются, будто вместо ног у них копыта. Саня стоит у своих ворот как скала. Я мельтешу у чужих ворот и довольно быстро забиваю пять штук. Победа.

При нашем радостном вопле Ева наконец отрывается от журнальчика:

– Когда мы едем домой?

Мы купаемся на мелководье. Саня сплавал на яхту, придирчиво всё осмотрел, вернулся довольный.

– Ну, Санёк, – обошёл он по кругу меня, – как себя чувствуешь?

Я понял, что дурные предчувствия меня не обманули. И Олежка как-то пригорюнился. Да, никуда не денешься, придётся нам с ним изображать гладиаторов.

А Саня уже вошёл в роль рекламного зазывалы, расписывая мои и Олежкины доблести. По мнению Сани, моя борцовская выучка вполне может быть компенсирована лишними двадцатью килограммами Олежки.

– Кто победит? – вопросил Саня.

Публика заинтересованно столпилась вокруг нас, щупая мышцы и заглядывая в зубы. Я понял, каково быть рабом на невольничьем рынке. «Может, дать ему в морду?» – посмотрел я на Саню. Но против воли народа не попрёшь. Действительно, кто сильнее, вертлявый Санёк или открениватель яхт Олежка?

Олег вроде пришёл в себя быстрее моего, стал встряхивать мосластыми руками и разминать мощные бёдра. Видно, не год и не два качался паренёк. Ну что ж, чему там учил меня Семёныч?..

Тут и Ева отшвырнула журнал и в три шага оказалась среди девчат. И те с радостью приняли её в свой круг. Всё правильно, народу нужен сначала хлеб, потом зрелища, и все люди становятся братьями, в данном случае сёстрами.

Потихоньку-полегоньку стравив нас, разогрев до нужного состояния, Саня засунул в рот два пальца и свистнул.

Олежка присел и стал ждать меня, загребая воздух клешнями. Он на голову выше, но ведь и это можно обратить в свою пользу. Я нырнул между рук к ногам, ухватился за одну, толстую, как бревно. Олежка немедленно обхватил меня за туловище, пытаясь поднять, как тюк с парусом. Но ведь борцу того и надо. Я прихватил его локти и налёг всем телом, переворачиваясь. Олежка напрягся, стараясь удержаться на ногах, и грохнулся спиной наземь. Для верности я вмял его голову в песок. Олежка посучил ногами, подёргался и затих.

Публика выла и визжала.

– Случайно! – надрывался матрос Вадик.

Мы поднялись. Олежкина подруга заботливо стряхнула с его спины песок и вытерла вспотевшее лицо полотенцем.

– Санёк, докажи, что не случайно! – прыгал рядом Саня. – Докажи, Санёк!

– Санечка, ты прелесть! – толкнула меня в объятия Олежки Ева, и вид у неё был очень радостный.

«Настоящая красавица…» – успел подумать я.

Олежка двинулся на меня, как бык. Пальцы рук сдавливали горло врага, на красном лице ни тени сомнения. Из откренивателя яхт Олежка в два счёта превратился в монстра-убийцу.

«Ну и ну, – вырвался я из жёсткого захвата, – придушит ненароком».

Но ведь есть такой приём – «мельница». Часами я крутил её под неусыпным контролем Семёныча. С захватом правой ноги, левой, опять правой и опять левой. Обратную «мельницу» крутил.

– Фигня, – говорил Семёныч, – разве это «мельница»? Ты его должен по ковру размазать.

Так Семёныч объяснял суть приёмов. А показывая их, действительно размазывал по ковру.

В общем, я уцепился за руку и ногу противника, крякнул, подражая Семёнычу, и Олежка всей своей массой опять повалился на спину, я едва успел из-под него выскочить. По-нашему это называется «туше».

На этот раз публика отреагировала вяло. Надоело публике зрелище. Мы с Олежкой стояли в грязи и мыле, жадно хватая ртами воздух, – народ разбредался. Саднила кожа, похрустывали косточки, пульсировала в подвёрнутой ноге боль, но народу до нас дела уже не было. Саня и тот уставился на яхту, будто увидев её впервые в жизни. Ева? Далеко была Ева, сидела в шезлонге, окружённая новыми подругами, и что-то с жаром рассказывала.

Глянули мы с Олежкой друг на друга, плюнули и пошли омывать раны. Кто ж поймёт, как не гладиатор гладиатора.

Натешившись видом бодающихся борцов, яхтсмены принялись за десерт. Когда я говорил о некотором мазохизме, присущем яхтсменам, я имел в виду и поедание ближнего. Сейчас матросы вцепились в своего капитана.

– Может, споём? – подмигивал Олегу Вадик. – Сань, что-то мы давно не пели.

Саня увлечённо ковырялся в кострище.

– Кто поёт, Саня?! – изумился я.

Вроде я его знаю, своего школьного друга.

– Поёт, и ещё как. Сел за румпель и затянул: «Славное море, священный Байкал…»

Саня по-прежнему ничего не слышал.

– Ну и что? – глянул я на Вадика. – Нравится человеку – пусть поёт.

– Одну песню команда выдержала. Но когда вторую начал… Олежка, какая его любимая?

– «Из-за острова на стрежень».

– Во-во. Капитан говорит: «Если он сейчас не заткнётся, я сойду с ума».

– Плохо поёт? – никак не мог я врубиться.

– Плохо! – хмыкнул Вадим. – Если б просто плохо, мы как-нибудь выдержали бы. А тут, понимаешь, гонка. Знаешь, как в гонке нервы напряжены?

– Я стресс снимал, – сказал Саня.

– Стресс!.. – подскочил Олежка. – Твой ор на всех яхтах слышали. В крейсерских гонках разброс яхт несколько километров, и они все слышали песню. Я специально спрашивал.

– Запретили? – посмотрел я на Саню.

– Капитан сказал: «Начнётся шторм, пусть воет до посинения». И на следующую ночь как раз шторм, пять баллов. Саня бегом к румпелю, вне очереди.

Саня изо всех сил дунул в погасший костёр, устроив пепельную метель. Хорошие лёгкие у парня.

– После первого куплета уже никто не спал, – Вадим рассказывал в основном Еве, но его слушали и все остальные. – В первый момент подумали, что налетели на сухогруз, и он врубил сирену.

– С Саниным пением никакая сирена не сравнится, – вставил свои пять копеек Олег. – Ты слышала когда-нибудь гудок сухогруза?

Ева сидела, согнувшись от смеха.

– Больше не позволяют петь? – спросил я Саню.

– Нет, – вздохнул тот.

– Сволочи.

– Капитан сказал: «Запоёшь – спустим на канате за борт», – поставил точку Вадим. – За бортом не больно-то рот разинешь.

– Надо капитана поменять, – предложил я. – Или команду.

Вот этой шутки не понял даже Саня. Я пожал плечами. В конце концов, не мне ходить в гонки. И не мне запевать «Из-за острова на стрежень…».

Я думаю о том, что в любой компании к концу второго дня неизбежно начинаются сложности. А уж среди островитян тем более. О нас с Евой я не говорю. Коза, гуляющая сама по себе. Но вот и Саня отлип от своей гречанки. И Олежка удрал куда-то в кусты. Вадим рявкнул на свою сероглазую малышку Оленьку. Дела…

– Пора собираться, – говорю я Сане.

– Завтра, – оглядывается тот на палатку, в которой скрылась Марина.

– Бесполезно. Сначала взаимное притяжение, потом отталкивание. Надо сматываться.

– У вас-то всё нормально, – бурчит Саня.

– У нас?! – смотрю я на Еву, которая уже измусолила журнальчик и теперь делает вид, что дремлет. – Ничего ты не знаешь про нас.

– Красивая деваха.

– Это, конечно, есть, – кряхчу я. – Но и только.

– А что ещё надо? – удивляется Саня.

Я вздыхаю и отворачиваюсь к воде. Вода, даже пресная, лучшее из того, что видит человек в своей жизни.

– У Марины отец моряк, капитан первого ранга, а в яхтах она ни хрена не понимает, – жалуется Саня.

– Зачем ей понимать? Не она ведь капитан, её папа.

Саня долго обдумывает мои слова – и на полусогнутых ногах идёт в палатку.

Я опять возвращаюсь мыслями к Еве. Эффектная девушка, она во всём обожает эффекты. Любое её появление на людях, особенно если среди них есть хоть одна пара штанов, должно быть эффектно. Продуманная поза. Подчёркнутый жест. Причёска, отличающаяся от других в радиусе километра. Подружки в мини, Ева непременно в длинной юбке. Ну и дорогие вещи, выделяющие среди прочих не только дам преклонного возраста. Ева понимала, что произнесённое слово не главное её достоинство, и старалась как можно реже раскрывать рот. Нет, она с удовольствием смеялась, без стеснительности облизывала губы, запихнув в рот большой кусок торта, призывно округляла их, слушая собеседника, но афоризмы изрекали все, кроме Евы. Она разговаривала улыбкой, нахмуренными бровями, сощуренным глазом, изгибом тела, походкой. И не больно надеялась на слова, не доверяла им. Ева была предметна и в то же время чуточку ирреальна, как чайка в море. Вот она, ты её видишь и слышишь, любуешься плавным полётом, – но издали.

Сейчас Ева явно скучала. Мизансцена для неё затягивалась. Нужно было менять партнёров, декорации, костюмы, свет, нужно было садиться в яхту и плыть к иным берегам, а мы до сих пор на острове.

«Ничего, – подумал я, – на острове тоже полезно».

Ева поднялась и посмотрела в мою сторону. Я махнул рукой. Ева поколебалась и неохотно побрела по песку, натягивая на голое тело кофту.

– Замёрзла?

– Я от этого песка тронусь. Хрустит на зубах, в голове, всюду… – Она оттянула трусики и стряхнула прилипшие к молочной коже песчинки.

– На картошке лучше?

– Хуже, – подумав, честно призналась Ева. – Но что мы на этом острове торчим? Поплыли бы куда-нибудь.

– Завтра поплывём.

Я притягиваю её к себе. Ева сопротивляется, но недолго. Я сдуваю воображаемый песок с гладких ног, живота, рук, шеи. Ева замирает. Я целую ямочки на щеках, покусываю мочку уха, приникаю к полуоткрывшимся губам.

– Ещё… – шепчет Ева.

Мы целуемся, забыв обо всём.

– Ну, как, лучше? – заглядываю я в тёмные глаза.

– А ты ничего, – хлопает длинными ресницами Ева. – Целоваться не умеешь, но ничего.

Мы лежим, обнявшись, и нам не мешают ни песок, ни ветер, ни подсматривающие чайки. Головы, изредка выглядывающие из палаток, не мешают тоже.

– Как тебе мой друг? – спрашиваю я.

– Это который?

– Саня, капитан.

– Мариночка его на коротком поводке держит.

– Да ну?!

– Скоро в ЗАГС поведут твоего Саню. А вот Олег симпатичный парень.

– У него тоже подруга.

– Ну, эти не в счёт, – пренебрежительно машет рукой Ева. – Если бы я захотела, Олег на неё и не глянул бы.

– Вот так, значит?

– Мой был бы, – потягивается Ева.

Я провожу пальцами по щеке, трогаю подбородок, обхватываю тонкую шею. Красива, но опасна. На тело в узеньком купальнике и смотреть страшно. Ева вздрагивает от сдерживаемого смеха:

– Ревнуешь?

– Если бы ревновал, не гладил бы.

Она перестаёт смеяться.

– Я и забыла, что ты у нас силач.

– Слабенькая шейка, нежная…

– Перестань! – отталкивает мою руку Ева. – Шуток не понимаешь?

– Силач у нас Олежка, я просто обученный. Как говорит тренер Семёныч: раз здоровый, значит, дурной.

Ева примеряет афоризм к себе – и легко отбрасывает в сторону.

– Подумаешь, здоровый, дурной… В жизни надо быть везунчиком.

– Как ты?

– Может, как я.

– Не родись красивой, а родись счастливой?

– Лучше и той, и другой.

Ева сейчас не шутит. Она действительно считает, что всё в этом мире создано для неё. Элита. Она и не подумает уступить вещь или место, никогда не встанет в очередь. Брать всё сразу и много – вот её девиз. Я же рядом с ней пока заполняю пустующую нишу. Гожусь для кое-чего, и она меня и терпит. «Долго будешь мучить?» – вглядываюсь я в безмятежное лицо.

– Не знаю, – не открывая глаз, бормочет Ева.

Наконец и у меня на зубах заскрипел песок. Давно пора из этого песчаного рая сматываться.

4

Семёныч меня не убил, и на первенстве республики среди вузов я занял второе место.

– Вечно второй, – приклеил ярлык Володя.

– До конца года можешь наплевать на занятия, – гоготнул Крокодил. – Теперь тебя ни одна собака не тронет.

Крокодилы в этих делах понимают толк. Я с ним согласился.

– Ну, братцы, – обнял нас Володя, – теперь возьмёмся за съезд.

– Какой съезд? – не понял я.

– Съезд смеха.

Я посмотрел на Крокодила. Тот цыкал зубом, переваривая только что проглоченную пищу.

– Юмористический съезд нашего курса, – объяснил Володя. – Выпустим стенгазету, у меня полно подходящих снимков, команда КВН покажет пару своих домашних заданий. Ты вроде повесть пишешь?

– Пишу, – неохотно признался я.

– О чём?

– Первая картошка, то да сё… Новый Симеон-столпник.

– Годится! – хлопнул меня по плечу Володя. – Название придумал?

– Ещё нет.

– Под жёлтым одеялом.

– Что под жёлтым одеялом?

– Название повести: «Под жёлтым одеялом».

У меня по спине пробежали мурашки. Это было то название, которое я искал. На картошке мы с Володей поселились у одинокой бабки и после первой же ночи сбежали на чердак с сеном. В хате было полно клопов. Они ползали по старому дивану, падали с потолка, похрустывали на полу под ногами.

– Якие клопы? – удивлялась бабка.

Она выдала нам тонкое жёлтое одеяло, в котором не мог затаиться клоп, но которое и не грело. Я закапывался в сено, укутывал голову жёлтым одеялом – и как-то засыпал. Володя от Светланы заявлялся под утро – и тоже под жёлтое одеяло.

Надо сказать, повесть вчерне я уже закончил. Получилась она из четырёх небольших глав, юмористическая, а главное, легко узнавались герои: Володя, Света, Крокодил, комсорг Ленка. Не хватало только названия, именно жёлтого одеяла.

– На съезде почитаешь, – как о решённом, сказал Володя.

– Перепечатать надо, – вяло сопротивлялся я.

– Ленка поможет, у неё пишущая машинка.

Прозу я пытался писать давно. Скрывался от родных и знакомых, прятал и перепрятывал исцарапанные корявым почерком листочки, мучился. Но что удивительно: мучился не столько словами, которых вдоволь было в прочитанных книжках, сколько выстроенностью действия. Ну и не хватало реалий. В повседневном быту кое-что наскрести было можно, а вот для жизни прошлой или будущей у меня не было ни слов, ни понятий.

После неудачно сданных экзаменов за восьмой класс – тройки по алгебре и геометрии – за лето я сочинил исторический роман об антах. Его название лежало на поверхности: «Анты». Легко я написал про ковыльную степь, про кибитки кочевников, про антов, двинувшихся в пределы Восточно-Римской империи. С удовольствием я расписал битвы антов с греками, придумал, как они обманом и хитростью захватили греческие города. Дело происходило в шестом веке нашей эры, в эпоху великого переселения народов. Академическая история, попавшаяся в руки восьмикласснику, в избытке снабдила меня и героями, и фактами, и неким пониманием смысла нападения славян в союзе с кочевниками на империю. Народы приходили в движение, пытаясь устроить свою судьбу за счёт других. Грохот крушения империи явственно отдавался в моих ушах и сердце и походил он на гул близящегося землетрясения. Да, пока варвары с шумом и яростью ломились в империю, всё было хорошо.

Но вот действие перешло в Византию. Написал я, что улицы Константинополя полны народа – и рука остановилась. Я вдруг понял, что ни черта не знаю о Византии. Я не представляю улиц Константинополя. Я не знаю, во что одеты ромеи. Не имею понятия о церемонии приёма послов в императорском дворце. А дома, храмы, постоялые дворы? Сады вокруг дворцов? Просто деревья, под которыми устроены торговые ряды? Ну и люди, их лица, говор, походка, жестикуляция, мимика… Я вдруг упёрся в глухую стену. Очевидно, генетическая память, окатившая меня запахами и красками степей, при начертании магического слова «Византия» не проснулась. По инерции я дописал последнюю битву антского князя Мезамира, окружил его врагами, убил – и засунул роман в папку. Я понял, что должен увидеть далёкие города. Должен пройти пыльными дорогами, обсаженными смоковницами. Должен услышать разноголосый говор восточных базаров. Должен омыться в чистых и грязных водах больших рек и малых. Должен обнять женщину, которую полюблю, и может быть, она не станется единственной.

Я пошёл смотреть, чтобы писать.

В повести, обретшей название «Под жёлтым одеялом», героини, похожей на Еву, не было.

После круиза на яхтах Ева, как и следовало ожидать, отдалилась. На картошке она больше не появилась. Ну и у меня соревнования, надо было сгонять два с половиной килограмма лишнего веса. Я подолгу потел на ковре, затем в парилке. Картошка кончилась, началась учебная рутина. Ева по-прежнему сидела с подругами на «галёрке», что-то втолковывала рассеянной Светлане, тревожно следящей за Володей, и сосредоточенной Нине, частенько жующей бутерброд.

Я, пользуясь положением, на лекции ходил по выбору. Преподаватели в большинстве своём мне не нравились. Раздражала школярская подача материала, ежедневные проверки, лекции с восьми пятнадцати. Как боцман чует бунт на корабле, так и преподаватели догадывались о моей гордыне. В другой ситуации это мне непременно зачлось бы, особенно пропуски занятий. Замдекана Емелин, недавний майор, травил прогульщиков, как умелый охотник зайцев. Они уж и сигали через окна, и под лестницами прятались, прикидывались больными и убогими, – Емелин их отлавливал и уводил на проработку в кабинет. Меня он пока не замечал. Наиболее ревнивые лекторы, завидев меня в аудитории, задумчиво кивали: вот ужо придёт сессия, там посчитаемся. Я примечал: чем лучше преподаватель, тем меньше его волнует посещаемость. А вот наставники по истории КПСС и марксистско-ленинской философии обижались не на шутку, предупреждали, что на экзаменах будут требовать конспект своих лекций.

Я надеялся на Семёныча. Авось и марксистско-ленинцев поборет.

Идея юмористического съезда в народе вызвала энтузиазм.

– Говорят, ты повесть написал? – подкатилась после занятий Ева. – А я там есть?

– Какая ж повесть без Евы? – хмыкнул я. – Первая печальная повесть на земле про Адама и Еву.

– Я не люблю печальные.

– Весёлые любишь?

– Конечно.

Меня удивляло в Еве стремление сразу и без обиняков высказать своё кредо. Любит девушка веселье, и точка.

– Сама-то в съезде участвуешь?

– Смотреть буду.

– И только? Светлана вон под гитару поёт.

– У Светланы голос.

– А у тебя?

– Ты не знаешь, что есть у меня? – разозлилась Ева. – Тоже мне, писатель.

– У моей девочки есть одна маленькая штучка?

– Болван!

Она покраснела, и я готов был упасть перед ней на колени. Но поздно. Длинные ноги уже мелькали далеко впереди.

– Поцапались?

Я увидел рядом с собой Крокодила. Всё-таки умеют они появляться. Никого ведь не было – и вдруг крокодил, неподвижный, но живой. В руках справочник по философии и ленинские работы.

– Где был?

– В библиотеке. Почему на редколлегию не приходишь? Хорошая газета получается.

– Со временем туго. Сам понимаешь, каждый день тренировки.

– А Ева? – моргнул он глазом.

– Ничего Ева, бегает.

– Ты знаешь, что её дядя декан истфака?

– Ну и что?

– Ничего. Вчера с ним познакомился. Новую квартиру недавно получил, четырёхкомнатную.

Я действительно не знал про дядю-декана. Но каковы крокодилы! Лежат, как брёвна, на берегу, не шевелятся, однако всё видят и всё слышат. Ленина изучают.

– На истфак переходишь?

– Зачем? – спрятал книги за спину Крокодил. – На съезде повестуху прочтёшь?

– Ленка отпечатает, может, прочту.

– Володя классное фото сделал. Мы с Евой спиной друг к другу, расходимся, как в море корабли. Говорит, на международную выставку послал. Это фото и Евин портрет.

– Давно вместе позируете?

– Давно, – осклабился Крокодил.

Я думал, Крокодил спит, а он, оказывается, ведёт активную дневную и ночную жизнь. С дядей-деканом познакомился. Сфотографировался с Евой. Ай да рептилия!

– Аппетит хороший?

– Чего? – захлопнул пасть Крокодил.

– Похудеешь с этой учёбой, из своей весовой категории вылетишь. Таким, как Ева, нужны упитанные крокодилы.

– Наберём! – заржал Крокодил. – Вес мы умеем набирать.

В последнее время я забросил не только учёбу, но и газету. Володя, Крокодил и я входим в редколлегию факультетской стенгазеты. Володя приносит фотографии, Крокодил пишет заголовки, я придумываю рубрики и редактирую хохмы, которые тащат в газету все подряд, от первокурсников до преподавателей. Съездовский номер, похоже, Володя целиком взвалил на свои плечи, Крокодил вон справочником по философии занялся.

А у меня повесть. «Нет повести печальнее на свете…» Еву съезд смеха почти не заинтересовал. Один раз, правда, заявилась в раздевалку возле спортзала, где мы ползали на карачках по ватманским листам с карандашами и кисточками, полюбовалась процессом.

– Не для меня это, – смерила она взглядом Светлану, держащую в руках банку с клеем. – Сегодня в Русском театре премьера.

Светлана виновато улыбнулась.

Я знал, что в театр Еву водят актёры. Ей нравится богема, но, конечно, не до такой степени, чтобы курить анашу или оставаться до утра в пьяной компании. Во всяком случае, поздним вечером Ева всегда дома. Я слышу её дыхание на том конце провода – и осторожно кладу трубку. Говорить с ней по телефону невозможно: резка, категорична, неуступчива. При разговоре глаза в глаза она мягче, с удовольствием выслушивает комплименты. А потом вдруг зевает, слегка прикрывая рот.

– Устала?

– Не обращай внимания, это я так.

И смеётся. По её карим глазам, искрящимся в хорошую погоду, я никогда не могу узнать, о чём Ева думает. На редкость скрытна.

– И злопамятна, – добавляет Ева. – Подумай, прежде чем связываться.

– Уже связался, – напускаю я на себя мрачность. – На вечер к физикам идёшь?

– Конечно. Могу и тебя взять.

Я дёргаю плечом. Среди физиков у меня много знакомых, одних борцов человек тридцать. Борьба на физфаке популярна, я же в некотором роде знаменитость, без пяти минут мастер спорта. Семёныч уверен, что уже в этом году я выполню мастерский норматив. Но появляться на физфаке с Евой мне не хочется.

– Тренировка, – говорю я.

– А если я скажу – немедленно брось свою борьбу? – в упор смотрит на меня Ева.

– Каприз? – уклоняюсь я от прямого ответа.

– Да, каприз. Бросишь?

– Нет, не брошу.

– Вот! – торжествует Ева. – Вот поэтому у нас ничего не получится.

– Получится, – притягиваю её к себе, зарываюсь лицом в густые волосы с горьковатым запахом духов.

Обниматься Ева любит. Выгибает спину, прижимается бёдрами, медленно проводит ногой по моей голени, вздрагивает. По-моему, ей всё равно, видит нас кто-нибудь или нет. Вообще-то, целуемся мы в тёмных углах, но иногда на Еву накатывает прямо на улице. Я делаю вид, что не замечаю завистливых взглядов парней.

Ева отрывается от меня, делает глубокий вдох, приходит в себя.

– Всё-таки ты ничего.

– Опять двадцать пять! – злюсь я. – С кем ты меня путаешь?

– Молчи, глупенький. Был бы ты лет на пять старше…

Я чувствую, что Ева права. Мне действительно не хватает веса, в прямом и переносном смысле. То, что мы с ней одного роста, не так страшно, как одинаковый возраст. В свои восемнадцать Ева давно женщина. А я ещё не мужчина. И не стремлюсь им быть. Всякому овощу свой черёд. Тренируюсь, глотаю книги, тоскую о море и незнакомых девушках, бредущих по его берегу. У Евы другие мысли. Темнее моих, глубже, ирреальнее. На занятиях она просто скучает. «Господи, что за чушь!» – оглядывается она в мою сторону. Я опускаю глаза. Чушь, конечно, но любопытная. Ева учится вместе с нами, но живёт и другой жизнью, отличной от нашей. Воистину, она уж давно изгнана из рая, пока мы, дети, голышом бродим на его задворках. Я не хочу сказать, что Ева спускается по кругам ада, но её падение уже было. Вот и глаза темны, далеки мысли, улыбка на губах искусительная, заимствованная у змея. Наверняка я ошибаюсь в этих своих параллелях, но превосходство Евы ощущаю. И мечусь в предположениях. Я пытаюсь постичь знание, пришедшее к Еве вместе с соком райского яблока, поднесённого змеем. Адам вроде тоже отгрыз от плодов, отведанных Евой, но первой прозрела она, жена человеческая из ребра его. Ева прозрела, я ещё блуждаю в потёмках. Кто он, этот змей, явившийся перед женой? Ева знает, я нет.

На соревнованиях Центрального совета общества «Буревестник» я травмировал связки левой стопы, и было это в финальной схватке. Опять второе место. Получая серебряный жетон, я едва сдерживался, чтоб не закричать от боли.

– Надрыв связок, – сказал врач, едва глянув на опухшую ногу. – Не смертельно, но будет беспокоить долго.

Теперь днями я валялся в кровати, читая и кое-что записывая. Сачков в общаге было больше, чем я предполагал. Они тихо просачивались в комнату, показывая бутылки с вином или карты. Я отказывался.

Пятикурсник Бойко присаживался на кровать, чтоб побеседовать.

– Читаешь?

– Читаю.

– Не пьёшь?

– Не пью.

– Я вот до пятого курса доучился и ни разу не получал стипендию, – доверительно наклонялся он ко мне.

Я это знал. Бойко был уникум. На жизнь он зарабатывал картами. В день выплаты стипендии его комната превращалась в игорный дом. Играли двое-трое суток, пока у партнёров были деньги. Обобрав коллег, Бойко успокаивался до следующей стипендии. Меня удивляло, что картёжники и не пытались спастись. Они замирали перед Бойко, как кролики перед удавом. Играл Бойко во всё: преферанс, кинг, рамс, секу, очко. Вероятно, талант его не вызывал сомнений, потому что проигравшие при мне ни разу не скандалили. За столом он не пил, не курил, не вскакивал и не шлёпал картами.

– А знаешь, скольких грамотеев при мне из университета выгнали? – продолжал Бойко.

Я догадывался, что многих.

– Почему?

Я пожимал плечами.

– Не сдерживали страстей! – поднимал палец Бойко. – Читали книги – раз. Ходили на лекции – два. Писали конспекты – три. А потом один раз напивались, устраивали в комнате пионерский костёр или драку – и всё. Вперёд, в Советскую Армию к дедам на обучение. Ты понял?

– Что?

– Не понял, – с сожалением поднимался Бойко. – Ну ладно, читай дальше.

Я обнаружил пропажу из тумбочки всех своих медалей и жетонов, осталась одна цветная лента. На соседей грешить не хотелось. Конечно, комнаты в общаге проходной двор, но медалей было жалко.

– Новые завоюешь, – успокаивали сожители.

– Придётся, – соглашался я.

Ева в общаге не появилась ни разу. Но я и не ждал её. У рыб, зверей и птиц разная среда обитания. Бывают, конечно, крокодилы, живущие в воде и на суше, но они крокодилы.

Ко мне каждый день приходила Ленка, приносила отпечатанные страницы повести.

– Вычитывай, – отдавала она две-три странички.

Машинистка из Ленки ещё та, опечатки в каждом слове. Я правил, Ленка болтала. С Евы она начинала и ей же заканчивала.

– Может, передохнёшь? – останавливал я её.

– Молчу, – поджимала губы Ленка – и тут же вспоминала новую историю.

Благодаря ей я знал всё о подготовке съезда, о семейной жизни Володи и Светланы, о спячке Крокодила и мятущейся Еве.

– Переживает чего-то, – вздыхала Ленка.

– Ева переживает? – отрывался я от текста. – Смотри лучше сюда, пропуск…

Ленка подсаживалась ближе. Её волосы щекотали лицо, и пахли они не так, как у Евы.

Съезд был уже совсем близко.

5

К пяти часам пополудни актовый зал почти заполнился.

Дата съезда не афишировалась, но пришли старшекурсники, преподаватели, друзья. Еву сопровождали два здоровенных лба, одного из них я знал: физик Алик, мастер спорта по гребле то ли на байдарке, то ли на каноэ. Судя по тому, что кавалеры не замечали друг друга, Ева развлекалась по полной программе. Похлопывать по холке двух молодых бычков, угрюмо косящихся на соперника, удовольствие и впрямь особенное. Ева подмигнула мне, приглашая оценить пикантность ситуации. Я кивнул: съезд смеха! Бычки уставились на меня, будто впервые в жизни увидев вожделенную красную тряпку.

Проплыл Крокодил, по обыкновению переваривая пищу. Один из пажей Евы кинулся к нему обниматься. «Боксёр, – понял я, – с Крокодилом обнимаются только боксёры». Крокодил с пажем грохали кулаками по спинам друг друга, смахивая ненароком навернувшуюся слезу, Ева забавлялась.

Володя, командовавший парадом, подал знак: пора. На сцену высыпала команда КВН, съезд начался. Рядом со мной нервничала Ленка. Она должна была читать отрывки из моей повести. У авторов редко бывают звонкие голоса, Ленка вынуждена была сдаться под моим и Володиным нажимом.

– Здесь ударение правильно? – совала она мне листок. – А в этом слове?..

– Как прочитаешь, так и правильно, – отвечал я афоризмом Ивана Ивановича, нашего преподавателя русского языка.

– Смеёшься, а мне на сцену… – чуть не плакала Ленка.

Миниатюры закончились.

– Вперёд! – повернулся к Ленке Володя.

Она вскочила, задохнулась, наступила мне на ногу и унеслась.

Повесть слушали хорошо, смеялись, хлопали. Ева теребила то одного, то другого ухажёра, страдая от недостатка внимания. Крокодил, по обыкновению дремавший, вдруг невпопад заржал. Евины пажи, встрепенувшись, его поддержали. Публике понравилось и это.

Ленка освоилась, перестала частить и заикаться. Я сел свободнее. Володя повернулся ко мне и удовлетворённо мигнул: порядок.

Ева ни с того ни с сего обиделась. Пухлые губы вздрагивают, взгляд мрачный, длинная нога нервно постукивает по переднему сиденью. Вот-вот вскочит и выметнется из зала. Кавалеры забыли об отведённой им роли, вертят головами, заглядываются на раскрасневшихся девиц. Бедная Ева. Рука её сжимается в кулак, и он не такой уж маленький. Но хороша Ева и в гневе. А может, особенно хороша в оном. Перехватив её как бы случайный взгляд, я корчу рожу. Ева опускает голову – и поворачивается ко мне уже улыбающаяся. Подсказка принята. Забывшийся да будет наказан.

На сцене давно уже поют, отплясывают, хохмят. Володя железно выдерживает регламент съезда. «Почём стоит похоронить?» – «Пять рублей». – «А без покойника?» – «Три рубля, но это унизительно». Народ стонет, плачет, некоторые лежат.

Я замечаю секретаря комитета комсомола факультета Баркевича. Лицо, конечно, каменное, но разве может оно быть иным у вожака молодёжи? Вижу, как разевает пасть Крокодил, легонько толкает локтем соседа, и тот сваливается с кресла, хватая ртом воздух. По печени попал. Крокодил уж если ткнёт, мало не покажется.

Ленка, вновь оказавшаяся рядом, на себя не похожа. Глазки горят, зубки сверкают, грудь волнуется. А что, вполне может понравиться. Вон Евин боксёр уставился, поплыл, как от хука в челюсть.

– Чего он?.. – у Ленки покраснела даже шея.

– Состояние грогги, – говорю я. – Бери за верёвочку и веди, куда пожелаешь.

– Больно надо! – фыркает Ленка.

– Напрасно.

Съезд заканчивается гимном. Весь зал поёт «Гаудеамус».

– Молодцы мы все, – смахивает со щеки слезинку комсорг. – Делегаты съезда приглашаются за кулисы.

Да, я видел, как Крокодил со товарищи таскал звякающие саквояжи. Не пойти нельзя. К тому же сквозь толпу проталкивается Ева, хватает меня за руку, прижимается бедром.

– Идём?

– Куда?

– На кудыкину гору.

Ева вроде не делегат, но участие её в закулисной части съезда ни у кого не вызывает сомнений.

– А кавалеры? – шарю я по толпе взглядом.

– Не твоё дело.

Действительно, что это я Евиными кавалерами озаботился. Пороть их будут. Ева уж постарается высолонить розги.

Крокодил мечет бутылки, по кругу идут стаканы, которых не хватает. Ева умудряется завладеть двумя стаканами, один суёт мне:

– На брудершафт?

Медленно пьём, целуемся. Евины губы приятно горчат. Народ вокруг делает вид, что всё в порядке вещей.

– Уходим по-английски, – шепчет Ева.

– Куда? – удивляюсь я.

– К тебе.

– В общагу?! – едва не роняю из рук стакан.

– Давай, сначала ты, потом я. Жди меня у входа в скверик.

Я пячусь, натыкаюсь в потёмках на Ленку, которая заполошно машет рукой: уходи! В коридорах народ уже рассосался. На втором этаже стоит Емелин, раскуривающий папиросу. «Во сколько он уходит домой? – мелькает мысль. – И есть ли у него нормальный дом?» Емелин сильно хромает, говорят, ранение он получил в армии. Наш замдекана даже в штатском остаётся майором. Отдаёт приказы, выслушивает донесения, следит за причёсками разгильдяев и короткими юбками девиц. Правда, на последних он только косится. Служба, и на филфаке у Емелина служба. Иногда кажется, тянуть её тяжелее, чем в армии.

На улице пронизывающий ветер, гололёд, безлюдье. Не замёрзла бы Ева. Но она скоро появляется, налетает, тормошит.

– Комнату освободить сумеешь?

– Комнату?..

Двое сожителей из библиотеки приходят поздно, один уехал домой. Только Виталик может оказаться дома, но он мой должник. Уже не раз я уходил на пару часов из общаги, когда Виталик приводил свою Аллу.

– У нас бабка на входе вредная, – бормочу я. – Как бы крик не подняла.

– С бабкой я справлюсь, – тащит меня за руку Ева. – Бабки сами меня боятся…

И правда, вахтёрша, мельком взглянув на Еву, накинулась на жмущихся у входа парней и девчат:

– Никого не пропущу! Комендант приказал – без документов никого.

Каблуки Евы громко цокают по коридору. Ни капли не похожа она на здешних девиц, а вот поди ж ты.

Виталик был дома, бренчал на гитаре, приканчивая бутылку «чернильца».

– Понял! – подмигнул он нам. – За два часа управитесь?

– Кончай ты… – оглянулся я на Еву.

– Управимся, – кивнула Виталику Ева. – Мы шустрые.

Виталик гоготнул и скрылся. Парень он был лёгкий и без комплексов. Однажды ворвался в комнату после полуночи – я, лёжа в постели, читал, – стукнул рукой по выключателю:

– Санёк, ты спишь!

Слушая в темноте возню на его кровати, я жалел, что не успел натянуть штаны и смыться. Алла, худенькая девушка с тяжёлой грудью, была влюблена в Виталика, как кошка. Чего никак не скажешь о нём.

Ева достала из своей объёмистой сумки бутылку вина.

– Где у тебя стаканы?

У меня дрожали руки, и я выключил свет, чтобы Ева этого не заметила.

Ева, не спрашивая, устроилась на моей кровати, подобрала ноги:

– Иди сюда…

Я, преодолевая оцепенение, наклонился над ней.

– Ну что ты… – стала она меня гладить, – не волнуйся, глупыш, всё будет хорошо…

В отсвете уличных фонарей белело её лицо, блестели глаза. Она стянула через голову свитер, я неловко ей помог. Упруго торкнулась в ладонь грудь с шероховатым соском. Другой рукой я стал нашаривать крючки на юбке.

– Не надо…

Её уверенная рука поползла вниз по животу, и я, холодея, подчинился ей. Сама Ева осталась в юбке, но с меня стащила брюки.

– Вот так…

Горькие губы раскрылись, приняли меня в себя. Я сильно зажмурился, сдерживая стон облегчения. Волосы Евы сильно запахли сигаретным дымом.

– Дай мне вина.

Боясь смотреть на неё, я протянул стакан.

– Тебе было хорошо?

– Да… – слово с трудом протолкнулось из горла.

Чувство, только что вывернувшее меня наизнанку, нельзя было обозначить словом «хорошо». Я отвечал, как того хотелось Еве. Но сама она?..

Ева, приведя в порядок юбку, свободно лежала на кровати, кажется, улыбалась.

– Иди ко мне, холодно… Да надень штаны.

Постучали в дверь, но не условным стуком, обычным.

– Не открывай, обойдутся.

– Конечно.

Дрожь в теле не проходила.

– Холодное вино.

– Что? – не поняла Ева.

– Озноб от вина.

– Да нет, ничего, – Ева сняла с бедра мою руку. – Говори что-нибудь, не молчи.

Но у меня не было слов, ушли.

– Понравился съезд? – выдавил я.

– Володя молодец, из него режиссёр получится. А твоя повесть детская.

Я растерялся.

– Почему детская?

– Ребёнок.

Это уже выходило за рамки игры.

– А почему ж… сюда пришла?

– Дурачок, – сверкнули белки глаз Евы.

Я попытался отодвинуться, но она не дала, крепко обняв меня.

– Повесть написал, вина сегодня выпил – и всё такой же маленький.

Ева дразнила, я обижался. Действительно, дурак. Стало как-то легче.

– Завтра встретимся?

– Может быть, – улыбнулась Ева. – Санечка, ты, главное, не напрягайся. И не таскайся за мной хвостиком. Дышать ртом вредно.

Это я знал, спортсмен всё ж.

Тепло Евиного тела убаюкивало, усыпляло. Я трогал тяжёлые волосы, прикасался губами к затылку, невольно стараясь дышать носом. Ева потягивалась, как котёнок под поглаживающей рукой. Коридор постепенно наполнялся голосами, топотом, взрывами смеха. Но возле нашей двери было тихо. Виталик молодец.

– В какую сторону у вас туалет? – высвободилась из моих рук Ева.

– Ваш направо.

– Без меня сможешь прибраться? – покосилась она через плечо. – Посмотри, на что кровать похожа.

– Здесь все кровати такие.

– Ну да?! – остановилась Ева. – А с виду простые ребята.

– Дурное дело нехитрое.

– Надо же, заговорил! Подними с пола дублёнку.

Я и не заметил, какой у нас роскошный ковёр на полу. Прямо с кровати босыми ногами в пушистый мех – замечательно.

Ева ушла. Я включил свет, поправил покрывало и подушку, убрал со стола пустую бутылку, стаканы. Как будто ничего и не было.

У выхода мы столкнулись со смехосъездовской командой, прорывавшейся в общагу. Промозглым ноябрьским вечером, да ещё с дождичком, похожим на снег, по улицам много не нагуляешь. Поневоле поскачешь к друзьям в общагу. Толпа, осаждающая врата, нас не заметила. Мне пришло в голову, что варта, то есть стража, этимологически восходит именно к вратам. Молодцы, стоящие с бердышами у врат, и есть варта. Во всяком случае, наша бабка на них походила, но один в поле не воин. Оттёрли в угол – и рванули с гоготом по коридору. Крокодил, проплывший мимо, усиленно работая хвостом и конечностями, даже не моргнул глазом. Крупный крокодил, породистый, от морды до кончика хвоста метр девяносто пять. Ева, остановившись, прищёлкнула ему вслед языком.

– Нравятся крокодилы?

– Ничего.

По дороге к Евиному дому мы молчали. Она небрежно держала меня под руку, закрывалась воротником дублёнки от ветра, отворачивалась. Я смотрел прямо перед собой. То, что сегодня случилось, казалось, должно было в корне изменить наши отношения. Но я чувствовал, что всё осталось по-прежнему. Идущая рядом Ева была, как и раньше, недоступна.

– Иди, – толкнула она меня в грудь у подъезда.

И я, выдерживающий на соревнованиях бодания здоровенных бугаёв, под её рукой шатнулся.

– До завтра?

– Может, справку из поликлиники возьму, – зевнула Ева. – Пока.

Справку она действительно взяла, поскольку не показывалась на факультете больше недели. Но тосковать мне было некогда – опять, чёрт побери, знаменитость. Съезд смеха имел, как говорится, большую прессу, меня стали узнавать не только студенты. Завкафедрой иностранных языков Броневский, только-только вернувшийся из командировки в Штаты, подозвал меня к себе, когда я зашёл в деканат с очередным письмом об освобождении от занятий:

– Это вы повесть написали?

– Написал.

– А это что? – кивнул он на письмо.

– Отзывают на сборы, – объяснил я. – Соревнования.

– Вы ещё и спортсмен?! – уехали куда-то на лысину брови. – А как ваш английский?

– Сдаю, – пожал я плечами.

– Вторая группа второго курса? – проявил странную для профессора осведомлённость Броневский. – Со следующего семестра занятия у вас буду вести я. И вот это мне, – он брезгливо покосился на письмо, – лучше не показывать. Уяснили?

– Так точно! – щёлкнул я каблуками.

– Юморист… – пожевал губами седой, моложавый, в костюме от кого-то там профессор. – У меня вы будете заниматься по новейшей структуралистской системе, и она требует обязательного посещения.

Чутьё мне подсказало, что я серьёзно влип. Но студент тем и хорош, что в упор не видит грядущих неприятностей. Ему б только день продержаться.

Настоящим героем съезда был, конечно, Володя, но ему определённо нравилась роль серого кардинала.

– Это ещё цветочки, – потирал он руки, – у меня такие работы для фотовыставки – ахнут.

– Евин портрет?

– Обнажённая натура, – шептал, оглядываясь по сторонам, Володя, – у нас это называется актом.

– А кто на снимках? – как бы нехотя интересовался я.

– Работы литовцев. Такого здесь ещё не видели.

Литовцы – это прекрасно. Не ездила же она к ним позировать. Хотя… На октябрьские праздники Ева и Нина развлекались именно в Вильнюсе.

– Крокодил что-то говорил про Евин портрет.

– Тоже будет, но лучшие работы – литовцев. Натура!

Неожиданно меня и Володю вызвали в комитет комсомола. Секретарь Баркевич сидел за столом, мы стояли.

– Что это за съезд вы провели? – отодвинул от себя папку с бумагами вожак. – Что это, понимаешь, за игры?

Я посмотрел на Володю. Он молчал, поглаживая сумку с фотоаппаратами.

– Просто название такое, – сказал я. – Вечер юмора.

– Юмора… – по-генсековски подвигал тонкими бровками Баркевич. – Не показали нам ничего, не посоветовались, устроили сборище с вином. Пили вино?

– Было, – вздохнул я.

– А что это организатор отмалчивается? Ведь это вы всё придумали, Малько?

Володя неопределённо пожал крутыми плечами.

– Значит, так, – постучал по столу ручкой Баркевич. – Для начала выводим обоих на месяц из редколлегии газеты. И больше чтоб никаких съездов, сессия на носу. Понятно?

– Понятно, – некстати хихикнул Володя.

– А что мы такого сделали? – не выдержал я.

Володя сильно пихнул меня сумкой.

Плавающий взгляд секретаря на секунду остановился на мне:

– С вами у нас будет отдельный разговор. Идите.

Володя почти выволок меня в коридор.

– Пусти! – рвался я в кабинет. – Чего мы такого…

– Сдурел? – прижимал меня к подоконнику Володя. – Молчи, и всё будет нормально. Ну, не любят они чужих съездов, а ты молчи. Надо соглашаться со всем, что говорит начальник.

– А что он сказал?

– Что съезды на факультете отменяются. Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Не лезь в бутылку. Съезд мы провели? Провели. Наша победа, понял?

– А пошли вы все.

Я вырвался и побежал к гардеробу.

«Ева!..» – вздрогнул я, разглядев развевающиеся волосы идущей впереди девушки. Нет, не Ева. Она и волосы теперь заплетает в тугую косу, и шаг у неё летящий, длинный, гораздо шире, чем у семенящей передо мной девицы. Ева занимала меня больше всех комсомольских вожаков с Володиными актами в придачу. Кстати, осмелится он теперь выставить свою натуру? Володю не поймёшь. Говорит одно, делает другое, а думает, возможно, третье. Точь-в-точь Ева. Сейчас она меня избегает, в этом нет сомнений. Но ведь и у меня есть гордость. Она что, держит меня за половичок, о который иногда можно вытереть ноги? Даже такие ноги, как Евины, меня в этом качестве не устраивали.

Ну да кривая куда-нибудь вывезет. Я всё чаще вспоминал юг. Горы в голубой дымке. Пирамидальные тополя, запорошённые пылью. Бело-розовые цветы олеандров на набережных. Приторный запах магнолии, нависающей над кофейней. Сладко-горячий кофе в маленьких чашках. Губы Тани, отдающие «Изабеллой», которую в Хадыженске называют армянским виноградом. Тоска по пляжной истоме, по стеклянному хрусту отрываемых от камней водорослей, по вечерним винопитиям у Кучинских в Белореченске, где к красному вину подавали вяленое мясо, напрочь лишала сил.

Голос Евы глухо звучал в трубке:

– Нет, сегодня нет настроения. Метель.

Голос пропадал вовсе.

Я тащился на тренировку. В пропахшем потом зале гулко шлёпались о ковёр тела. За ширмой бренчало расстроенное фортепиано «художниц». Тренерша гимнасток кричала, пожалуй, громче нашего Семёныча. И слёз там больше, особенно у растягиваемых возле стенки малышек. На одной ноге стоит, вторую тренерша приставляет к уху. Попробуй, не заплачь.

Я отрабатываю приёмы. Семёныч машет рукой:

– Ни хрена из тебя не получится.

– Стараюсь, Семёныч.

– Кой чёрт стараться, ежли дыхалка слабая.

– Раз здоровый, значит, дурной, Семёныч.

– Это ежли у самого мозги. А студент и на мозги слабый.

Семёныч скажет, как гвоздь вобьёт.

Сдать бы скорей сессию – и куда глаза глядят. В Хадыженск. Или ещё дальше.

6

Сессию я сдал.

Поначалу, вообще-то, экзамены не заладились, но я давно примечал: то, что у меня туго страгивается с места, заканчивается, как правило, хорошо. Первым экзаменом была история КПСС, а наш Журковский однажды засёк меня на лекции с книжкой, не имеющей отношения к предмету. С той поры, вбегая в аудиторию, Дмитрий Петрович находил глазами меня и указывал перстом на ближайший к нему стол. Очевидно, ему казалось, что перед ликом преподавателя я мог полнее насладиться результатами того или иного съезда. Мне так не казалось, и я совсем перестал ходить на его лекции.

– Явились?! – искренне удивился он, увидев меня на экзамене. – Ну-ну, посмотрим, что вы за гусь.

Во второй раз Дмитрий Петрович уже побеседовал со мной о жизни, а в третьем заходе выставил «хор.».

– «Отлично» нельзя, – объяснил он, старательно расписываясь в зачётке, – на пересдачах вообще положена троечка.

Надо сказать, импульсивный и несколько косноязычный Журковский не соответствовал образу сурового и неприступного преподавателя истории партии. И дело даже не в том, что он подпрыгивал, рассказывая о лондонском съезде большевиков, немилосердно путал даты этих самых съездов и должности вождей. Журковский был Героем Советского Союза.

– Вы думаете, почему я забываю? – выходил он из-за кафедры и приседал, как перед прыжком. – А потому, что меня ранило, вот сюда.

Он стучал пальцем по голове, точно указывая место ранения.

– Вы думаете, каждый вот так сел с пулемётом на высоте – и уже герой? Ошибаетесь. Они встают, а я очередями, две коротких, одна длинная, – он проводил рукой, как стволом пулемёта, по аудитории. – Глазомер, рука, выдержка. Две коротких, одна дли-инная… И тут бац в голову! Всё, потерял сознание. Меня, конечно, вытащили, дали Героя. Вот вы смеётесь, а не понимаете, что такое настоящий пулемётчик. После ранения провалы в памяти.

Дмитрий Петрович неохотно возвращался за кафедру, вяло ковырялся в опостылевших, чувствовалось, бумажках, опять начинал про съезд.

Все остальные экзамены я сдал на «отлично», в том числе русский язык. Иван Иванович Прокатень, преподаватель русского, долго с недоумением вглядывался в мой диктант, который он провёл перед экзаменом. Ни одной ошибки, ни на этой стороне листка, ни на той. Списал? Тогда тем более были бы ошибки, пятёрка ведь у одного меня.

– Без ошибок, – помахал Иван Иванович листком, как бы взывая о помощи.

– Ну да?!

Мы оба долго смотрели на лист с диктантом.

– Чтобы написать без ошибок, чувствовать надо, – предложил мировую Иван Иванович.

– Наверно, зрительная память хорошая, – согласился я.

– Это может быть, – обрадовался преподаватель.

У Ивана Ивановича были два железных принципа, один жизненный, второй научный.

«Как говорят, так и правильно», – гласил научный. Но совместить его с предметом, который Прокатень преподавал, было трудно. Иван Иванович принцип декларировал, но исходил всё же из существующих правил и исключений русского языка. А вот жизненный принцип он соблюдал неукоснительно.

– Присаживайтесь, Иван Иванович! – приглашали его в президиум собрания, посвящённого фронтовикам.

– Спасибо, при советской власти насиделся! – кланялся, наподобие Петрушки, Иван Иванович.

Сразу после войны он был репрессирован, отсидел семь лет в лагерях. Мы не знали, за что его взяли, сам Иван Иванович об этом не говорил ни слова. Но сидеть он больше не соглашался нигде и никогда. Лекцию вышагивал. Практические занятия выстаивал у доски, обсыпая себя и студентов мелом. Из президиумов, как уже говорилось, бежал.

– Может, его в одно место ранило? – предположил как-то Крокодил.

– Тебя бы самого ранить, – сощурилась Ленка, – только в другое место.

Так вот, даже Иван Иванович, сопя и встряхивая ручку, которая отказывалась писать, выставил мне «отлично».

– Как говорят, так и правильно, а вы сказали и написали правильно, – вздохнул он. – Хоть и на занятия не ходили.

– Мой тренер Семёныч говорит что-то похожее: раз здоровый, значит, дурной.

Иван Иванович не понял, но согласился.

Ева одолела сессию с двумя «удочками» и тремя «хорами».

– Куда собрался на каникулы, Санечка? – остановилась она на минутку у двери.

– В Хадыженск.

– Это где?

– В яме между голубых гор.

– А мы с Ниной в Ригу, – улыбнулась Ева. – Проветриться надо.

– Без оруженосцев?

– Мы ездим только вдвоём, – поморщилась Ева.

Действительно, оруженосцев всюду хватает, и в Риге тоже. Я посмотрел вслед Еве. Она умудрялась ходить так, что одежды, в том числе брюки, обвивали ноги, трепеща, как стяги на ветру. Длинные ноги, переходящие в спину. Без округлостей девушка, а глаз не оторвать.

– Как в море корабли? – вылез на мелководье Крокодил, высунул из воды пасть.

– Да нет, в отпуск уходим.

Крокодил задумчиво обозрел вестибюль, полный девиц, икнул.

– Володька свою выставку ликвидировал, – сказал он.

Я не удивился.

– Хошь, покажу нашу с Евой фотографию? – Крокодил сегодня был очень общителен.

– В другой раз.

Я давно соскучился по родителям и сестре, но с отъездом медлил. Взял было билет на сочинский поезд – и сдал. Слонялся по городу, читал в библиотеке свежие номера журналов, пил плодово-ягодное с Бойко в общаге. Этому, как я понял, ехать было некуда. Детдомовец, ни кола ни двора, сестра живёт под Гомелем в малосемейке, трое детей и муж-пьяница. Обыкновенное, в общем-то, дело. На винишко Бойко заработал, ободрав напоследок товарищей, теперь отдыхал.

– Поднакоплю деньжат – и в Сочи, – мечтал он. – Там на пляжах хорошие игры бывают.

– Бьют тоже неслабо, – старался попасть ему в тон я. – Сам видел.

– Надену я чёрную шляпу, – не слышал Бойко, – поеду я в город Анапу и сяду на берег морской со своей неизбывной тоской…

– Друзья, купите папиросы, – подвывал я, – подходи, солдаты и матросы, подходите, пожалейте, сироту меня согрейте, посмотрите, ноги мои босы…

Дуэт получался классный.

В последний день февраля из Хадыженска пришло письмо от Тани.

«Саньк, привет, – писала она. – Давным-давно, когда уехал ты, я не могу забыть твои черты – в общем, давно хотела тебе написать. Я уже побывала на сессии. И надо сказать, сессия прошла удачно. Всё сдала, правда, по музвоспитанию пришлось мне (одной, т. к. я попала в немилость у преподавательницы) петь и плясать, что я и исполнила с блеском. Группа вся ржала.

Дома у меня, т. е. у тёти Тани, всё хорошо. Прозор пьёт каждый день алкоголь, зато сын у нас умница.

Погода у нас с дождём. Скукота смертная, кинотеатр ремонтируют третий месяц. Я уже знаю, что летом еду работать воспитателем в пионерлагерь, и, конечно, только на море. Работать пять дней, два выходных в неделю. Ну вот, в общем, и всё, чем я буду занята. А то я стала как пещерный человек – отстала совсем от жизни.

Саньк, брось ты выкидывать свои крендебобели, приезжай скорей и поедем вместе. Работы хватит, не боись, рвись домой.

Дома у вас всё хорошо.

Мать и батька роблют. Галька ходит закидывать ноги на танцплощадку. Знаешь, она так похорошела, но на язык стала ещё злее. Сдавай экзамены и ни о чём не думай (боже, спаси от любви и женитьбы). Ни пуха ни пера!

Папа Костя договорился насчёт твоей работы. Будешь в том же лагере, что и я.

Ну вот и пока. Пиши на школу. Мой адрес: шк. № 24».

На следующий день я улетел в Краснодар.

Город встретил страшным для этих мест морозом – минус двадцать. В аэропорту я узнал, что междугородние автобусы не ходят, в горах гололёд. Я потолкался в зале, зашёл и вышел из рейсового автобуса на автовокзал, подошёл к таксистам, покуривавшим у своих тачек.

– Слабо в Хадыженск прокатиться?

– А поехали, – отозвался чернявый мужик. – За гололёд пятёрку накинешь.

Мы покатили к горам, ещё не показавшимся на горизонте. В степи я задремал, а когда проснулся, мы на второй скорости уже крутились меж холмов.

– Три аварии, – сообщил шофёр, – один грузовик вверх тормашками с моста. Хорошо, я сегодня цепи на колёса надел. Повезло тебе, парень, загорал бы в аэропорту.

– Доедем? – я безуспешно старался стряхнуть с себя оцепенение.

– Если на Кутаис всползём, там уже полегче, как-нибудь съедем. Ты, главное, не дрейфь.

И вот уже зарябили внизу домики Хадыжки, в последний раз раскрутился серпантин пустынной дороги, – я дома.

На следующий день засияло солнце, обмякли кусты и деревья, схваченные ледяной коркой, закурилась земля. В один миг зима оборотилась южной весной.

Таня вытащила меня гулять в парк, на мокрых дорожках которого не было ни души. Слепило глаза солнце, пахло набухшими почками, надрывались синицы.

– Ой, у меня там что-то расстегнулось, – прижалась ко мне Таня, – поправь…

Я сунул руку в женское тепло, столкнулся с жадными губами Тани, зажмурился.

– Ты не хочешь, чтобы мы с сыном к тебе приехали? – спросила она, сильно вздрогнув.

– Некуда, – с трудом пришёл в себя я. – У меня нет своего дома.

– Не бойся, это я так, – улыбнулась Таня.

Она была старше меня на шесть лет и на двенадцать моложе своего мужа, бывшего спортсмена. А я верил в магию цифр, и шестёрка, легко оборачивающаяся девяткой, была для меня чёрной цифрой, недоброй. Таня это чувствовала.

– Ты где был? – теребила она меня летом. – Ты почему не родился раньше?

Она выскочила замуж в восемнадцать. Девочка из глухого сибирского села поступила в техникум, попалась на глаза пану спортсмену – и всё, нет больше девочки. Правда, сияющая улыбка ещё при ней, зелёные глаза, точёная фигурка. Летом, когда мы ходили купаться на Пшиш, у мужиков шеи сворачивались.

– Сегодня Прозор с твоим батькой напьётся, за приезд сына. Заглянешь вечером?

– А если не напьётся?

– Он каждый день напивается.

– Посмотрим.

Я был отравлен Евой. Горечь этой отравы пропитала меня всего, и слова выходили горькие. Допрыгался, паренёк. Тебя отравили, ты глушил отраву стаканами. На юге весна, рядом смеётся молодая женщина, но ты глух и нем, как чурбан. Таня пытается исцелить тебя, разжимает языком зубы, чтобы влить в тебя снадобье, – ты отворачиваешься. Неужто пропащее твоё дело, паренёк?

Дома мать с тревогой поглядывает на меня. На кухне пьют батька с Прозором, чего-то решают. Приходит Таня с сыном, помогает матери готовить салаты.

– Сегодня ухожу в загул! – машет рукой Таня. – Сын, гульнём сегодня?

– Гульнём! – радуется Костик.

– Побьём дядю Саню?

– Побьём!

– Отведём папку домой, положим спать и уедем.

– Куда? – притихает Костик.

– В Минск. Или в Москву уедем.

– В Москву, – подводит черту Костик.

Хороша южная весна, с потоками света и густыми запахами, с синим небом и сизыми горами, с тёплыми боками пирамидального тополя у дома, с долгими днями, наполненными бездельем. Иной раз я вскакивал поутру – и снова медленно укладывался в постель. Спешить некуда. На губах остывало ощущение поцелуя. Тётя Таня, убегая на работу, заглянула к соседям и не удержалась. Могло, конечно, присниться, но вкус губной помады вот он. Кто из нас больше ребёнок? Оба дети.

Старый деревянный дом, в котором родители занимали три комнаты, высыхал, потрескивая. Греясь на солнце, я с удовольствием думал о мартовских кусливых морозах в Минске. Где-то там прятала нос в воротник шубки Ева. Она была мерзлявой, лишний раз на холод не выскочит. Однако рижскую стылость всегда предпочтёт южному захолустью.

Я помаленьку ковырялся в огороде, после обеда шёл пить пиво с чебуреками, заглядывал в спортзал техникума, где Танин Прозор гонял баскетболистов. Играли они бестолково, хотелось самому взять мяч и кое-что показать, но ведь отпуск. Прозор тоже отворачивался от мяча, вздыхал, трогая себя за живот.

– До вечера? – говорил я.

– До вечера! – оживлялся он.

Недалеко от автостанции я встретил Таню с подругой. Очаровательные молодые женщины лизали мороженое. Таня, конечно, рассказывала, подруга слушала. Увидев меня, Таня помахала рукой.

– Вот она выдаст тебе медицинскую справку для работы в лагере, – представила она подругу. – Надь, освидетельствуешь?

Врач отчего-то покраснела.

«Уеду летом в лагерь, – решил я. – Побоку сборы и соревнования, заделаюсь опять воспитателем первого отряда, и последнюю ночь с самой красивой из воспитанниц просижу до утра под пальмой».

Таня уловила мои мысли и погрозила кулаком.

– До вечера? – подмигнул я ей.

– До утра! – отрезала она.

Я пошёл домой через весь Хадыженск, улёгшийся между гор. Состояние моё соответствовало песенке, которую пела на вечерах художественной самодеятельности Света. «Я бреду в бреду, что я не прав, вдоль по мятам, вдоль помятых трав. И опять свою подарит грусть льну калина. Льну к коленям. Пусть!».

Ахинея, конечно. Слова к песням сочинял наш поэт Толик Ковалевский, аккорды на гитаре подбирал Метлицкий Игорь, Светочка дарила песню массам. Успех, конечно, был бешеный. «По просеке берёзовой бежишь ты, а я тебя никак не догоню…»

Еву на просеке нельзя было представить никак. Тем более, бегущую. Коленом под зад отправить на дистанцию марафонца она способна, сама же останется ждать победителя. И хорошо бы, чтобы он рухнул у ног. Умирать не надо, но поваляться, целуя прах, попираемый её ногами, победитель обязан. Возможно, я несправедлив, но такой мне видится Ева из южного далека.

Меня тянуло к ней сильнее прежнего.

Обратно я взял билет на поезд. Мне нравилась дорога с горных отрогов в бесконечную степь, постепенно заполняющуюся деревьями. А там уж и родной лес: берёзы, дубы, сосны, густой ельник и озерцо за ним.

7

В деканат меня вызывали часто, но посреди занятий никогда.

– Заходи, – встретил меня у двери в кабинет Емелин.

В кабинете я не сразу разглядел человека, расположившегося за журнальным столиком в углу. Сидел он спиной к окну, листал какие-то бумаги, на меня не смотрел.

Емелин прохромал к своему рабочему месту, сел, дунул на полированную поверхность стола, на мгновенье запотевшую, привычно сдвинул на лоб очки – и только тогда взглянул на меня. Я пожал плечами.

Емелин вздохнул, побарабанил пальцами по столу, откашлялся. Вид у него с очками на лбу был удивлённо-рассерженный.

– Тебя Баркевич на беседу вызывал? – наконец спросил он.

– Вызывал, – неприятно ёкнуло сердце.

– О чём договорились?

– Из редколлегии вывели… – мой голос сел.

– За что вывели?

– За съезд.

– Видали, у них съезд! – фыркнул Емелин. – Ты чего там написал?

– Юмористическую повесть. Маленькую, – уточнил я размеры своего проступка.

– Что значит юмористическую?

– Смешную.

– Ага, смешную… И над кем ты там смеялся?

– Ну… над студентами. Про то, как на картошку ездили. Над собой тоже.

– Что-то я не заметил, чтоб ты там над собой смеялся. Ленивые колхозники, бабка-самогонщица, клопы. А сам-то ты в повести умный.

Литературовед Емелин – это что-то новенькое. В другой ситуации посмеялись бы с Володей. Но сейчас не до смеха.

– Ты один писал свою повесть?

– Один, – не выдал я соавторство друга, название-то Володино.

– Деревня их поит-кормит, сами, понимаешь, недавно из навоза, а колхозник у них дурак. – Емелин вскочил, неловко ступил на раненую ногу – и упал на стул, застонав.

Человек за журнальным столиком шевельнулся, сложил в стопку листы, постучал ими о стол, подравнивая, повернулся к Емелину:

– Да нет, ничего страшного. Я думаю, осознает.

Емелин, морщась, растирал ногу. Я стоял красный как рак. Только сейчас я понял, что листы в руках человека в углу – моя повесть.

Дело в том, что единственный экземпляр «Жёлтого одеяла» после съезда смеха пропал.

– Тебе отдали повесть? – как-то спросила Ленка.

– Кто? – удивился я.

– Ева.

– Не было у неё повести.

– Да я же ей сама… Когда вы уходили с вечера, я ей и отдала, прямо в пакете. Может, потеряла?

Ева от повести открестилась:

– Не помню я ничего. Кажется, кто-то взял. Санечка, там же такая толпа была, и все пьяные. Вино пили, разве не помнишь?

Вино я помнил.

В общем-то, подумаешь: повесть пропала. Новую напишем. Где-то ведь был черновик, валялся в тумбочке в общаге. Да и не та вещь моё «Жёлтое одеяло», чтобы поднимать из-за неё крик. Неприятно, конечно. Когда крадут, всегда неприятно. И стыдно. А на Еву это похоже: сунуть кому-нибудь в руки и забыть.

Но Ленка стояла на своём:

– Я её до лестницы провела, и папка в пакете была с ней.

– В урну выбросила?

– Спроси сам.

Губы Ленки задрожали. Она всхлипнула и ушла.

Каков же на самом деле был путь «Жёлтого одеяла»? Сцена в актовом зале, полумрак за кулисами, длинные коридоры, лестница. И руки. Одни руки, вторые, третьи…

Теперь повесть «Под жёлтым одеялом» читает дядя в тёмном костюме с галстуком, по-хозяйски укладывает её в добротную папку с завязками, такой папки не было у меня сроду.

– Ну что, писатель, осознал? – наконец распрямился Емелин. – Вообще-то учится он хорошо, сессию на повышенную стипендию сдал. Спортсмен.

– Спортсмен? – оживился дядя. – Какой вид спорта?

– Вольная борьба.

– Ну-у, молодец, – кинул папку на стол дядя. – За «Буревестник» борешься?

– Да.

– С нашими динамовскими встречался? У нас хорошая школа.

– Знаю. Ваш на спартакиаде города у меня в финале выиграл. Здоровый парень.

– Ну вот видишь. Ты, оказывается, наш человек. Мастера выполнил?

– Ещё нет, кандидат в мастера.

– Ладно, Василий Петрович, – обратился он к Емелину, – я думаю, наша беседа пошла на пользу. Хороший парень, борец. Как говорится, познакомиться никогда не вредно. Папку я возьму с собой.

Он встал, пожал руку Емелину и мне и вышел. Я двинулся было за ним, но замдекана поманил рукой:

– Ты понял что-нибудь или нет?

– Понял.

– Что?

– Повести писать не надо. И не проводить съезды.

– Дурак. Беречь свои повести надо. И друзей иметь настоящих. Вместе с подругами.

Емелин нашарил на столе пачку «Беломора», дунул в папиросу, закурил.

– Устал я тут с вами, – неожиданно пожаловался он. – Вчера Сорокина с четвёртого курса… Это ж надо, негр её сосок откусил!

От изумления я чуть не сел на стул:

– Чего… откусил?

– Сосок на груди. Нашла, понимаешь, негра, таскалась с ним, как кошка драная, он и откусил. Страсти эфиопской захотелось. А, Александр, что этим бабам надо?

Я неопределённо пожал плечами. Не нам с Василием Петровичем решать, чего им надо.

– А тут ты с повестью. Соображаешь, как она туда попала? – он кивнул в окно, выходящее во двор.

– Соображаю.

– Ты сейчас не ерепенься, сиди тихо. Учись, тренируйся. Насчёт друзей подумай. Твоя задача окончить университет, а не вылететь из него с треском.

Я кивнул.

В коридоре я оглянулся на соседнюю с деканатом дверь комитета комсомола и увидел, как она медленно затворилась. Что ж, секретарь и должен быть на посту.

Прозвенел звонок на перерыв. Идти в свою аудиторию мне не хотелось. Я машинально побрёл к актовому залу. Вдруг дорогу мне заступила Жани, француженка, учившаяся курсом старше:

– Александр? Я хочу с вами поговорить.

– Оч-чень рад, – опешил я.

Жани вместе с японкой Мидори были факультетским знаменитостями. Черноглазая, подвижная, с неизменной сигаретой в руке Жани частенько бывала героиней ресторанных историй.

– Я слышала о вашем съезде, – улыбнулась Жани. – Вы его автор?

– Один из авторов, – оглянулся я по сторонам. – Вы прекрасно говорите по-русски.

– Ну, не очень прекрасно. Вы не хотите почитать свою повесть у меня дома?

– Повесть? – покраснел я. – У меня сейчас нет повести. А как только появится – с удовольствием.

Жани изучала меня, затягиваясь сигаретой. Я не знал, куда девать руки.

– Ладно, до скорой встречи, – протянула руку без сигареты Жани.

Я неловко пожал её. «Поцеловать надо было», – мелькнула запоздалая мысль.

Сразу же за Жани нарисовалась Ева.

– Чего это ты с француженками? – оттеснила она меня к стене.

– Пригласила в гости, – буркнул я.

– В гости? – глаза Евы стали чёрными. – Пойдём лучше к тебе в гости. Или ко мне прямо сейчас.

В полураскрытом рту Евы шевельнулся розовый язык, довольно острый. Голова у меня уже давно шла кругом.

– Ну что, бежим?

Я послушно повлёкся за ней. По-моему, в комнате у меня сегодня полно народу, но это не имеет значения. Еве решать, куда идти и с какой целью. Что это Емелин говорил о друзьях и подругах?..

Ева прижималась ко мне тёплым телом, заглядывала в глаза, подбадривала.

У гардероба меня перехватил Володя и отвёл в сторону.

– Переговорить бы надо, Виктор, – зашептал он в ухо. – Подумать о смене тактики.

– Сейчас не могу, – отмахнулся я. – Ты случайно не знаешь, как моя повесть попала в жёлтый дом на Ленинском проспекте?

– А она туда попала?

– Ещё как попала. Только что мне из неё один дядя цитаты зачитывал.

– Шерше ля фам, – криво ухмыльнулся Володя.

– Ленка, что ли?

– Ленка за тебя смерть примет.

Я с тоской обвёл взглядом унылые стены альма-матер, народ, копошащийся подле них.

Ева, наскучив себе в зеркале, решительно направилась к двери. Мне показалось, что я долго, очень долго смотрел ей вслед.

– Если серьёзно, – сказал Володя, – есть несколько вариантов. Но доказать будет трудно.

– Не надо ничего доказывать.

Я побежал за Евой через холл, подгоняемый звонком. Кажется, из-за угла выглянул Крокодил, меланхолично фиксирующий суету наземного мира.

На город надвигалась тень ранних зимних сумерек. Ева растворялась в них, как рыба, уходящая в глубину.

8

Ева вышла замуж за Крокодила на исходе пятого курса. К тому времени мы давно уж не интересовались друг другом. Мне представляется, дело обстояло так. Крокодил, прекрасный представитель своего вида, в точно выбранный момент всплыл, нежно ухватил зубами добычу, если хотите, созревший плод, и утащил её в своё царство. Впрочем, я всегда знал, что Еве нравилась бездна, именуемая пучиной.

Ева, конечно, знала, на кого ставить. Крокодил быстро стал кандидатом наук, преподавал сначала научный атеизм, затем богословские науки.

Мой тренер Семёныч преждевременно почил в Бозе.

Наш комсомольский вожак Баркевич какое-то время был министром, сейчас работает в банке.

От повести «Под жёлтым одеялом» сохранилось лишь несколько разрозненных страничек черновика. Если уж быть откровенным, «Жёлтое одеяло», конечно, не стоило выеденного яйца.

Володя после пятнадцати лет совместной жизни со Светой развёлся и женился на звезде балета. Но ещё через пять лет он вернулся назад. И его, конечно, приняли.

Ну а я до сих пор бреду канувшими в Лету сонными улочками Дагомыса, целую пахнущие «Изабеллой» губы тёти Тани, плыву в чистой воде среди камней под Джубгой, – и смотрю, смотрю вслед уходящей Еве.

Как ушёл я в мир смотреть, чтобы знать, так и иду.

Прощай, Ева.

Часть третья

Застолье

Новогрудок

Впервые приобщиться к традиционной русской забаве – застолью – мне довелось, кажется, в восьмом классе.

Наша семья летом переехала из Речицы в Новогрудок, где отец устроился на работу преподавателем бухгалтерского учёта в торгово-экономический техникум.

Проработав всю жизнь главным бухгалтером, закончив без отрыва от производства институт народного хозяйства, отец вполне естественно пришёл к преподавательской деятельности. В техникуме он сразу стал ведущим специалистом. С такой практикой ему было чему научить не только вчерашних школьниц, но и почтенных заочниц. Эти тётки сидели бы до пенсии бухгалтерами гастрономов или столовых, но если тебя двигают на повышение в управлении торговли, поневоле отправишься в техникум за дипломом.

Студентки из тёток, может быть, были неважные, зато в жизни они понимали куда больше девиц в мини-юбках, у которых мозги в майскую сессию совсем отказывались соображать. Девицы вздыхали о мальчиках, а тётки собирали сумки. Они клали туда бутылку, коробку конфет или шоколадку, самые умные добавляли шматок сала. Да что там говорить, бухгалтеры гастрономов знали, что положить в сумку.

Вот тогда-то я и узнал, что такое «виньяк». Это был не коньяк, но и не тривиальная водка. Мы занимали двухкомнатную квартиру в доме для преподавателей, и по вечерам у нас часто собирались соседи. Вчерашние студенты, они с радостью рассаживались вокруг стола, на котором курилась парком рассыпчатая картошка, лоснилась селёдка, прикрытая кружками лука, загадочно мерцали бутылки. Непочатые, они имели очень важный, даже начальственный вид. Дотронуться до них мог только хозяин.

– Попробуй виньяк, – как-то сказал отец, когда мама отлучилась на кухню.

Я попробовал. На вкус виньяк был отнюдь не противен. В голове у меня зашумело, и я подумал, что не такие уж они страшные, эти бутылки на столе. Много я в тот раз не выпил, но для себя сделал вывод, что если случится классная пирушка, в грязь лицом не ударю.

А пирушка у нас намечалась на Новый год.

Собрались мы у Борьки Гончарова. Папа Борьки был директор сельскохозяйственного техникума. Папа с мамой и младшей дочкой отправились встречать Новый год к друзьям, а сыну разрешили пригласить домой одноклассников.

Почему они это сделали, я не знаю. Наверное, посчитали своего сына достаточно взрослым. А может, понадеялись на девочек, которыми командовала Люся Куценко, моя соседка по парте. Люся была не просто отличница, но образцовая отличница. Она ходила в аккуратном школьном платье, на веснушчатом носу у неё были очки, и улыбалась она не чаще раза в год, да и то это была не улыбка, а её тень. Но скорее всего, на Борькиных родителей просто нашло затмение.

К празднику мы готовились старательно. Девочки сделали огромную миску мясного салата и испекли торт. Толя Куц и Вова Палкин, закоренелые второгодники, собрали с нас деньги и отправились в магазин.

– Купите одну бутылку шампанского! – строго приказала Люся.

– Две! – хором высказалась мужская часть класса.

Нас было шестеро мальчиков и столько же девочек, и одна бутылка шампанского на столе выглядела бы просто смешно.

– Хорошо, две, – сдалась Люся.

– И лимонад, – пробасил Палкин.

Мы засмеялись.

Перед этим мальчики скинулись на три бутылки водки, и все эти разговоры о шампанском нас очень веселили.

Люся с подозрением посмотрела на нас. Конечно, она о чём-то догадывалась, но не самой же идти за вином. Впрочем, Люся была твёрдо уверена, что не позволит никому напиться. Но и мы знали об этих её намерениях.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5