Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сага о Темном Короле (№2) - Король-Демон

ModernLib.Net / Фэнтези / Банч Кристофер / Король-Демон - Чтение (стр. 34)
Автор: Банч Кристофер
Жанр: Фэнтези
Серия: Сага о Темном Короле

 

 


– Нет, Дамастес. Я просто устал.

– Отоспишься в могиле, – грубо пошутил я.

– Эта мысль уже не раз приходила мне в голову, – грустно кивнул Ле Балафре.

Теперь меня охватило настоящее беспокойство. Не обращая внимания на то, что сам еле держался на ногах, я постарался найти, как мне казалось, нужные слова.

– Возьми себя в руки, дружище, – сказал я. – Ты просто слишком долго не виделся с Нечией.

– Боюсь, разлука только началась.

Я умолк, не зная, что сказать. Кивнув, Ле Балафре слабо улыбнулся и попросил его извинить, так как у него много неотложных дел. Я почувствовал себя беспомощным; но, в конце концов, не могу же я держать за руку каждого солдата, даже такого незаменимого, как Мирус.

Император в дополнение к моим прежним обязанностям поручил мне командовать нумантийской кавалерией. Он предложил мне идти в авангарде наших войск, по-прежнему упорно избегая слова «отступление». Я ответил, что подчинюсь, если он будет настаивать. Но, на мой взгляд, для этой задачи больше подходил Линергес. От меня же Нумантии будет больше пользы, если я, как и прежде, буду замыкать нашу колонну.

Я исходил из предположения, что неприятель находится позади нас и может в любой момент начать наступление. Я спросил у Тенедоса, что показывает его магия, но он только печально покачал головой. Увидев мое изумление, император объяснил:

– Дело вовсе не в том, что у майсирцев так много великих чародеев. Судя по всему, азаз единственный, кто может внушить мне беспокойство. Но этих военных колдунов так много, и у каждого есть свое любимое заклинание, чтобы туманить мозги. Не успеешь сломать одно, как тотчас же натыкаешься на другое. Сломаешь второе, и тут же встречаешь третье. У меня нет ни сил, ни времени. Так что нам придется положиться на твое предчувствие. По крайней мере, это хоть что-то, – неохотно закончил он.

Было бы очень легко принять предложение императора, ибо в этом случае я бы находился во главе наших сил и не видел бы пота и крови армии, мучительно медленно ползущей вперед. Но я знал, куда призывает меня мой долг. По-видимому, это понимал и Тенедос. Проворчав, что я вечно ему перечу, он посоветовал мне проваливать ко всем чертям.

Не успели мы отойти от Сидора, как нас снова стали со всех сторон донимать негареты. Отставшие солдаты становились их легкой добычей. Разведка приносила тревожные известия партизанские отряды были усилены подразделениями регулярной майсирской армии. Пленные говорили, что король Байран издал указ, приглашая на военную службу добровольцев, что для Майсира было неслыханно. Король обещал, что после окончания войны и изгнания захватчиков каждый, по собственному желанию вступивший в армию, будет освобожден от всех долгов и обязанностей, в том числе наследственных.

Я мысленно выругался, вспоминая, что Тенедос мог сделать то же самое, а может быть, и кое-что получше.

Лошади, запряженные в мои экипажи, были на грани истощения, хотя им был обеспечен такой же уход, как коням моих Красных Улан. После того как четыре лошади пали, отведав какой-то полузамерзшей степной травы, одну карету пришлось бросить. Мы продолжали путь.

Двенадцать лошадей с трудом тянули экипаж, с которым в обычной обстановке без труда справились бы и восемь.

По мере того как надвигалась зима, война становилась все более жестокой и страшной. Мы перестали брать пленных, так как у нас больше не было возможности кормить и охранять их.

Майсирцы действовали не менее жестоко, хотя они все же иногда брали наших солдат в плен. В основном этими «счастливчиками» были офицеры, громко кричавшие, что за них можно будет получить хороший выкуп, хотя это спасало их только в том случае, если они имели дело с жадными негаретами. Кого-то обращали в рабство, и, насколько мне известно, эти бедняги до сих пор гнут спину в сердце суэби. Остальным была уготована жестокая судьба. Негареты выяснили, что пленных нумантийцев можно продавать за несколько медяков крестьянам, которые медленно и изощренно мучили этих несчастных до смерти, что обеспечивало вечер развлечений для целой деревни.

Глаза, рассудок становились невосприимчивыми к жестокости. Я видел столько трупов, столько насилия, что у меня в памяти все слилось вместе. Осталось только из ряда вон выходящее.

Достаточно будет вспомнить один характерный эпизод. Исчез отряд гвардии, посланный на поиски съестных припасов, и я во главе дозора 20-го полка отправился узнать, остался ли кто-нибудь из них в живых. Не осталось никого.

В полудне пути от караванной дороги гвардейцы наткнулись на деревушку, уцелевшую от грабежей и пожаров. Там они нашли запасы зерна – и женщин. После того как все мужчины, которые не успели спастись бегством, были убиты, гвардейцы позабавились всласть. Расправившись с детьми, они перешли на женщин, начиная с пожилых и кончая молоденькими девушками, которых сначала насиловали, а потом тоже убивали.

В самый разгар кровавой оргии на гвардейцев неожиданно напали, и теперь наступил их черед умирать мучительной смертью. Их обезображенные, раздетые донага тела были аккуратно разложены на пропитанном кровью снегу. Отрезанные члены и мошонки гвардейцам запихали в рот.

Я сначала решил, что это было делом рук партизан, так как тела майсирок не сожгли и не предали земле. Но проводник дозора подсказал другую версию: возможно, это сделали нумантийцы. Я был потрясен, а он напомнил мне о дезертирах, отставших от своих частей, подобно стае шакалов тащившихся по следам армии. Как и шакалы, эти отщепенцы питались чем могли и когда могли.

Я приказал сжечь тела женщин и произнес над ними краткую молитву, но запретил оказывать последние почести гвардейцам. Мы уехали из мертвой деревни, оставив их трупы волкам – двуногим и четвероногим.

Я с горечью смотрел на кавалерию, доставшуюся мне. Мне полагалось иметь в своем распоряжении миллион человек, два миллиона коней. Но вместо этого под моим началом было меньше всадников, чем тогда, когда много лет назад мы впервые выступили в поход против Чар-дин Шера.

Почти все лошади пали или были доведены до последней степени истощения. У нас не было специальных подков для льда, поэтому на обледеневшей дороге кони поскальзывались и падали. Даже если животное не ломало себе ноги, у него, как правило, не было сил, чтобы подняться, и его оставляли умирать.

После этого кавалерист, ругаясь, зашвыривал свою тяжелую саблю в ближайшие кусты, бросал седло и становился пехотинцем, правда, знающим о том, как держать строй или атаковать редут, приблизительно столько же, сколько о том, как летать. Кавалерист смотрит свысока на своего пешего товарища, поэтому, вынужденный месить ногами грязь вместе с пехотой, он гораздо быстрее теряет надежду. А в эти страшные дни надежды и так было совсем немного.

Но встречались и те, кто выжил. Это были сильные люди, и я не имею в виду тех, у кого мышцы вздуваются, словно бугры, ибо многие из таких, увидев очередной обледенелый холм, на который предстояло подняться, со стоном отчаяния падали на обочину и умирали, в то время как невысокий жилистый паренек из трущоб Никеи, стиснув гнилые зубы, упрямо шел вперед – еще фут, еще лигу, еще один день.

Выжили те, у кого была вера, и, похоже, не имело никакого значения, во что именно верили эти люди. Одних поддерживала религия, что для Нумантии большая редкость – если брать настоящую веру, а не помпезные религиозные обряды. Другие верили в жену, родных. Некоторые, полагаю, даже верили в себя, хотя я таких не знаю. Боевые товарищи, однополчане, если такие еще оставались, были лучшей опорой выбившемуся из сил солдату. Они поднимали упавшего, подбадривали его шуткой или крепким словцом, иногда даже лупили. Через лигу все повторялось с точностью до наоборот, и теперь уже этот солдат кричал, ругался на своего товарища, и так они шли день за днем.

Думаю, я выжил потому, что моя клятва не позволяла мне умереть, пока были живы те, кто от меня зависел.

И потому, что рядом со мной была Алегрия.

А кроме того, я остался жив, потому что Сайонджи еще не надоело издеваться надо мной.

Я проснулся, не понимая, что меня разбудило. Алегрия задыхалась от хриплого, раздирающего кашля. Усевшись на кровати, я стал шарить в поисках огнива и трута.

– Что с тобой?

– Ничего, – ответила Алегрия. – Извини, что разбудила тебя. Спи, все в порядке.

– Ты заболела?

– Нет, просто кашель одолел.

У меня внутри все перевернулось.

– И давно это у тебя? Почему ты мне ничего не сказала? Почему я ничего не заметил?

– Потому что у тебя есть другие дела. А продолжается это... ну, пару дней, не больше.

Я высек искру.

– Не надо света, – торопливо пробормотала Алегрия.

Но я настоял на своем, и вспыхнувший крошечный светильник озарил похожую на пещеру внутренность нашего экипажа. Окна были завешены одеялами, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Я успел заметить, как Алегрия что-то поспешно спрятала под подушкой.

– Что это?

– Просто носовой платок.

Нагнувшись к ней, я в свете дрожащего огонька разглядел мертвенную бледность ее лица. Затем я увидел кое-что похуже. В уголках рта Алегрии темнело что-то, похожее на кровь.

– Покажи мне этот платок.

– Нет!

– Черт побери, покажи сейчас же!

Алегрия неохотно протянула мне платок. Он насквозь промок от крови.

Как только рассвело, до того как армия выступила в поход, я отвез Алегрию к императорскому кортежу. Несмотря на заявления о том, что она совершенно здорова, ее осмотрел придворный лекарь Тенедоса.

– Да, – наконец заявил он, тщетно пытаясь скрыть озабоченность. – Мне не впервые приходится с этим сталкиваться. Я смешаю кое-какие травы, и вы будете трижды в день пить отвар из них. Это облегчит кашель.

Я проводил лекаря до его экипажа.

– Что у нее?

Он покачал головой.

– Не знаю. Это продолжается уже около недели. Впервые я обратил внимание на нечто подобное после той стычки, случившейся пару недель назад. Мы остановились в деревушке.

Я попытался вспомнить, но, кажется, без боев не проходило ни дня.

– В той, где два храма, – продолжал лекарь. – В обоих разместили лазареты. Мы простояли в этой деревушке два дня, пока трибун Линергес не пробился вперед.

Я смутно вспомнил что-то похожее.

– Именно там все и началось.

– Сколько ей потребуется времени на то, чтобы поправиться?

Пожевав губу, лекарь молча отвел взгляд.

– Я задал вопрос, – резко произнес я.

– Прошу прощения, трибун, – опомнился лекарь, не привыкший к такому обращению. – Я не знаю. У меня не было времени следить за подобными случаями. У меня есть более важные заботы.

– Следует ли опасаться ухудшения ее состояния? Лекарь огляделся вокруг – грязный снег, одетые во что попало люди, хмурое небо, – затем перевел взгляд на меня.

– Не сомневаюсь, что ваша дама поправится, – наконец сказал он. – Держите ее в теплом экипаже и заботьтесь о том, чтобы она ела досыта. У нее есть все шансы выздороветь.

Я боялся давить на него, боялся услышать четкий ответ.

Мы продолжали идти вперед, устилая дорогу ковром из трупов. Всех мертвецов раздевали донага, и все чаще и чаще попадались тела с отрезанными кусками плоти. Я взял за правило, обедая у кого-нибудь в гостях во время объезда своих частей, первым делом спрашивать источник происхождения мяса. Но большинство этого не делало. Не могло делать – просто еды катастрофически не хватало.

Даже я, первый трибун армии, голодал. Но лучше было остаться день-другой без еды, чем случайно подслушать в разговоре у костра жалобу и сочувственный ответ: «А вот тот зажравшийся жирный ублюдок...»

Я возвратился из дозора. Почти неделю мы блуждали в снежном буране, пытаясь отыскать проклятую майсирскую армию. Я едва не расплакался, когда меня угостили обугленной картофелиной, выкопанной в поле какого-то крестьянина и испеченной в углях крошечного костерка. Она показалась мне вкуснее, чем ужин из многих блюд.

Некоторые майсирки, ублажавшие в постели наших солдат, оставались вместе со своими возлюбленными и после того, как те падали, обессилев. Другие меньше чем через час уже находили себе новых любовников. Помню, один генерал соблазнил в Джарре очень красивую молодую девушку, и у той хватило глупости отступать вместе с армией: она испугалась, что ее земляки, вернувшись в столицу, безжалостно расправятся с ней.

Обнаружив, что девушка забеременела, генерал вышвырнул ее из своей кареты, заявив, что, если она еще раз попадется ему на глаза, он насадит ее на саблю. Солдат, поведавший мне эту историю, сказал, что бедняжка стояла как изваяние у дороги, провожая взглядом уходящую колонну, а слезы замерзали у нее на лице.

Арьергард нашел ее спустя полтора дня, скорчившуюся в придорожной канаве. На мертвом лице глаза оставались широко раскрытыми, смотревшими вслед возлюбленному.

Первым сигналом о надвигающейся катастрофе стало пронзительное ржание лошади из первой пары, оступившейся на крутом повороте. Она стащила за собой свою пристяжную, а вслед за ними и весь цуг вместе с экипажем сорвался в глубокую пропасть.

Я первым поднялся на вершину невысокого холма и стоял, предвкушая, как сейчас сюда подъедет карета, я расседлаю и стреножу Каземата, а сам заберусь внутрь и сосну часок. Погода становилась хуже, снег усилился, и я мечтал о теплых объятиях Алегрии.

Вместо этого у меня на глазах деревянный ящик, в котором находилось все, что было мне дорого, кувыркаясь покатился по каменистому склону. Спрыгнув на землю, я побежал вниз по обледенелым валунам, каким-то чудом удерживаясь на ногах. Долетев до дна оврага, карета пробила лед на замерзшей речке и застыла, перевернувшись набок. Тело одного кучера повисло, насаженное на острую ветку, другой кричал, придавленный экипажем. Крики прекратились, прежде чем я успел сбежать вниз.

Запрыгнув на разбитую карету, я дернул дверцу, и она осталась у меня в руках. Сперва в темноте я не смог разглядеть никакого движения, затем груда одеял зашевелилась, и показалась взъерошенная голова Алегрии.

– Я еще жива? – спросила она, содрогаясь от кашля.

– Жива, о боги, жива! – воскликнул я и, нырнув внутрь, прижал ее к груди.

«О боги, пожалуйста! – взмолился я. – Назовите свою цену, скажите, какую жертву вам принести. Но только не дайте ей умереть. Пожалуйста! Я редко взывал к вам, чувствуя, что, если донимать вас просьбами, когда мне хорошо, вы не станете меня слушать, когда мне будет плохо. Если хотите, возьмите меня, но только чтобы она осталась жить!»

Уланы помогли собрать все уцелевшее, и мы стали подниматься наверх.

На нас обрушился порыв ледяного ветра, и Алегрия поежилась.

– Так хорошо... оказаться на свежем воздухе, – с трудом произнесла она, пытаясь пошутить. – В этом ящике было так душно. Думаю, мне пора немного размяться.

Рассеянно слушая ее, я не отрывал глаз от дороги, заметенной снегом. Наконец на ней появилась скрипящая повозка с ранеными. Я замахал рукой, останавливая ее.

Возница не узнал меня в грязной шинели и давно не чищенном шлеме.

– Набита битком! – крикнул он. – Нет места ни для кого, ни для офицера, ни для рядового. Прочь с дороги!

Прыгнув перед лошадьми, Свальбард схватил их за упряжь, останавливая повозку.

– Стой, мать твою, когда к тебе обращается первый трибун! – рявкнул он.

– Сэр! Прошу прощения, – залепетал кучер, приходя в себя. Что вам угодно?

– Мы лишились нашего экипажа. Ты можешь взять к себе эту даму?

– Сэр... я бы с радостью, но места совсем нет. Сэр, я не вру, – добавил он, понимая, что если я захочу, то убью его, и никто меня не остановит.

Спустившись с козел, он откинул полог повозки. Я поморщился, почувствовав тошнотворный запах спекшейся крови. В тесной повозке, больше похожей на гроб, лежали буквально один на другом шесть человек.

– Возница, трогай, – властным тоном произнесла Алегрия. – Я крепче всех этих людей. Я могу идти самостоятельно.

Она тут же опровергла собственные слова, согнувшись пополам от боли.

– Слушайте, – сказал один из раненых, выбираясь из повозки. – Я не поеду, если даме придется идти пешком. Я как-нибудь и сам дойду.

Его мундир был в клочьях, на плечи была накинута подрезанная майсирская шинель, чтобы было удобнее идти. К шинели была приколота эмблема Седьмого гвардейского корпуса. Левая нога раненого была забинтована. Попробовав опереться на нее, он поморщился от боли, попробовал еще раз и слабо улыбнулся.

– Ну вот, черт побери, я готов вернуться в свою роту, сэр. Если только есть куда возвращаться.

Я знал, какую команду должен отдать, но не мог заставить себя сделать это.

– Возница, я сказала, трогай! – снова приказала Алегрия.

Кучер забрался на козлы.

– А вы, – продолжала она, оборачиваясь к гвардейцу, – залезайте назад.

Но его уже не было.

– Куда...

Свальбард молча указал на обочину дороги, обрывавшуюся в овраг. Подбежав туда, я посмотрел вниз и сквозь снежную пелену смутно разглядел человеческую фигуру, быстро ковылявшую прочь от дороги, навстречу темнеющей вдали суэби.

– Остановись! – окликнул я.

Но гвардеец не обернулся, не оглянулся, и через мгновение вьюга скрыла его от меня.

Я даже не успел узнать, как его звали.

Повозка с ранеными, больными и Алегрией стала частью нашего походного порядка. За всеми ухаживали двое моих улан, немного разбиравшихся в целебных травах.

Не успели мы свернуть с дороги, расставить кругом полдюжины открытых повозок, выставить охранение и начать готовить скудную трапезу, как меня нашел гонец от императора.

– Как они только посмели, трусливые ублюдки! – крикнул Тенедос, в ярости тыча жезлом в стенку шатра. Это был не вопрос, а утверждение. – Это же удар в спину! Проклятие, как они могли предать свою родину?

Император уже давно настойчиво пытался с помощью Чаши Ясновидения связаться с Никеей, но все было тщетно. Наконец он призвал на помощь семерых самых опытных колдунов Чарского Братства, чтобы увеличить мощь заклинания. Объединенными усилиями им удалось связаться с одним из братьев, остававшихся дворце. С той стороны тоже пытались установить связь, но безуспешно, до тех пор пока Провидцу не пришло в голову позвать своих сестер, Дални и Лею.

– Кровь услышит кровь, – объяснил Тенедос. Новости из столицы оказались плохими. Недавно произошла попытка государственного переворота. Ее возглавили Скопас и Бартоу, бывшие члены Совета Десяти, о которых предостерегал Кутулу. Их поддержали те самые бароны, что когда-то приходили ко мне вместе с Праэном, братом Маран, с просьбой оказать содействие в создании личной армии. Теперь эту группу возглавлял лорд Драмсит, чья преданность Нумантии и императору Тенедосу не возросла ни на йоту. Я едва сдержал ярость. Мне следовало бы выполнить свою угрозу и арестовать этих сукиных сынов.

Бунтовщикам удалось перетянуть на свою сторону два полка почетного караула, расквартированные в Никее, и захватить почти половину государственных учреждений. Но, как объяснил Тенедос, они совершили две ошибки: во-первых, не арестовали колдунов, а также отмахнулись от двух полков регулярной армии, расположившихся в окрестностях столицы в ожидании судов, которые доставили бы их на фронт.

– Была и третья ошибка, – закончил Тенедос. – У мятежников не было настоящих вождей. Так что когда они призвали к восстанию простой народ, люди просто разошлись по домам.

Через день с заговором было покончено, но и Скопаса, и Бартоу, и Драмсита поймать не удалось. Они скрылись в неизвестном направлении. Правда, в самой Никее восстановились спокойствие и порядок.

– По крайней мере на какое-то время, – закончил Тенедос.

– Чего хотели бунтовщики? Как они могли...

Боюсь, я бормотал чушь, словно выживший из ума глупец.

– Чего они хотели? Власти, разумеется. Как они могли пойти на такое? Легко. Когда лев становится слабым, свора шакалов пытается вырвать у него добычу. Все пошло не так... как должно было пойти. Полагаю, до столицы докатились слухи. А то, что от меня не было никаких известий с тех самых пор, как мы покинули Джарру, только усугубило ситуацию.

Я взял себя в руки.

– А что насчет Товиети? Они принимали участие в случившемся?

Пристально взглянув на меня, Тенедос нехотя признал:

– О них не упомянули ни словом. Возможно, у негодяев хватило ума понять, что только полные идиоты пойдут за Скопасом.

Я подумал, что Тенедос постоянно донимал Кутулу любителями желтых шелковых шнурков, приказывая ему забыть обо всем остальном, вспомнил о предостережениях главного тайного агента насчет Скопаса и Бартоу. Однако я прекрасно понимал, что было бы верхом глупости заводить сейчас об этом разговор или даже упоминать имя Кутулу, хотя мне отчаянно хотелось предложить императору вернуть его из ссылки и дать ему полную свободу действий. Каким бы жестоким ни был главный полицейский Нумантии, по крайней мере, появилась бы гарантия, что в тылу у нас будет все спокойно.

– И что нам остается делать? – спросил я.

– Пока что ничего. Дални расплакалась, когда я сообщил ей о гибели мужа. Похоже, она его действительно любила. Я приказал Чарским Братьям перевести все хоть сколько-нибудь подготовленные гвардейские части из Амура в Никею. – Тенедос нахмурился. – Как будто они не будут нужны нам самим, когда мы подойдем к границам Нумантии. Лея будет провозглашена регентшей.

Я постарался сохранить на своем лице непроницаемое выражение, прогоняя воспоминания о том, при каких обстоятельствах последний раз видел сестру императора – полуголой, ублажающей одновременно нескольких гвардейцев.

– Ничего хорошего в этом нет, – продолжал император, – но сейчас приходится довольствоваться тем, что имеем. Будем надеяться, теперь я буду постоянно держать связь с Никеей, и Чарские Братья не дадут Лее делать глупости. Проклятие, ну почему Рейферн погиб!

Я деликатно отвел взгляд. Некоторое время тишина нарушалась только ветром, рвущим парусину шатра.

– Впрочем, – наконец сказал Тенедос, – он все равно бы настоял на том, чтобы отправиться в поход вместе со мной, так что никакой разницы не было бы.

– Ваше величество, вы так и не ответили на мой вопрос. Что нам делать?

– Нам остается только двигаться как можно быстрее, – сказал император. При первой же представившейся возможности я оставлю армию и вернусь в Никею. Я не могу вести войну, когда мое собственное государство ускользает у меня из рук. Ты возьмешь на себя командование армией и остановишь майсирцев на границе Нумантии, если у них хватит глупости следовать за нами через Кейт.

Я едва расслышал его последние слова. Оставить армию? Как Тенедос может даже думать об этом? Разве присяга, принесенная нами, не требует от императора ответной верности?

Должно быть, император прочел мои мысли по выражению моего лица.

– Трибун, простых решений нет и не может быть. Особенно сейчас, когда весь наш мир рушится. Это лучший выход, который я могу предложить. Возможно, у тебя найдется что-нибудь получше, – но ты не забыл, что речь идет не только о твоей любимой армии, но и о всей Нумантии?

Тенедос ждал, презрительно скривив губы. Я молчал.

– Вот и отлично, – сказал он. – Так или иначе, это случится не сейчас. Я запрещаю тебе пересказывать наш разговор кому бы то ни было, в том числе своей женщине. Это все.

Кажется, мне удалось отсалютовать ему. Выскочив из шатра, я целый час метался по лагерю, давая выход бурлящей внутри ярости, не обращая внимания ни на снежный буран, ни на любопытные взгляды штабных офицеров. Наконец, несколько успокоившись, я вскочил на коня и отправился в свой отряд.

Император замыслил второй раз предать свою армию.

Порой я гадаю: если бы невероятное бездушие императора не стало причиной моего черного настроения, если бы я обошелся с Эрном иначе, изменило бы это что-нибудь? Скорее всего, не изменило, ибо Эрн всегда в первую очередь думал о собственном благополучии.

Возвращаясь со свитой в сгущающихся сумерках, я наткнулся на затор на дороге. Нам навстречу двигался небольшой караван из шести грузовых повозок с огромной роскошной каретой впереди. Первая пара лошадей головной повозки пала, и экипаж остановился. Вокруг суетились пехотинцы. Мешая друг другу, они толкали его руками, пытаясь сдвинуть с места.

Приказ императора был совершенно определенный.

– Капитан Балк! Разыщи офицера, командира этой колонны, и, передав ему от меня лучшие пожелания, скажи, чтобы он распорядился забрать из этой колымаги все ценное, а затем столкнуть ее на обочину.

Не успел Балк отправиться выполнять мое приказание, как из кареты донесся гневный крик:

– Черта с два, свиная задница! Эта повозка является собственностью трибуна, и никому не позволено ее трогать! Ты, голосистый кусок дерьма, вместо того чтобы разыгрывать из себя бога, помоги солдатам!

Соскочив с коня, я подошел к карете и увидел внутри трибуна Эрна, перепачканного грязью и кипящего от ярости. Он узнал меня в тусклом свете фонарей экипажа.

– А, это вы, – смутился Эрн.

– Да, это моя задница, – отрезал я, спуская свой гнев с поводка. – Что здесь происходит, черт побери?

– В этих повозках... в этих повозках имущество моего штаба, – запинаясь пробормотал Эрн. – Я сейчас же пошлю одного их офицеров вперед и прикажу привести пару лошадей. Как только они прибудут, мы тронемся в путь.

– Капитан Балк, исполняйте мой приказ!

– Слушаюсь, сэр!

– Вы не сделаете этого, а'Симабу, – огрызнулся Эрн. – У меня тоже есть права!

– Сэр, попрошу стоять по стойке смирно, разговаривая со мной, – крикнул я. – Хоть вы и трибун, но я генерал армии, не так ли? Вы хотите попасть на гауптвахту?

Я смутно подумал, что в последнее время стал чересчур часто использовать эту угрозу.

– Это же абсурд какой-то! – пробормотал Эрн, покраснев так, что его лицо сравнялось по цвету с расшитым золотом мундиром.

– Двое ко мне! – приказал я.

Подбежали Курти и Свальбард, старающиеся сохранить безучастные лица.

– Сорвать парусину с первой повозки!

– Будет исполнено, сэр!

– Черт побери, трибун... – начал было Эрн и осекся.

Мои люди, забравшись на повозку, выхватили кинжалы и перерезали веревки. Тяжелая парусина упала вниз. Разумеется, «штабное имущество» оказалось бочками с вином, ветчиной, мешками с зерном, говяжьими окороками, замерзшими на морозе, и другими продуктами. Пехотинцы застыли на месте, ошеломленно разглядывая эти деликатесы, которых они не видели уже много недель. Я услышал приглушенный рев, напоминающий рык голодного тигра. Ко мне подбежал офицер.

– Сэр, капитан верхней половины Ньюэнт прибыл в ваше распоряжение.

– Приказываю убрать эту повозку с дороги, – распорядился я. У меня мелькнула мысль о праве собственности, но ее тотчас же смыл бешеный гнев. Вот мой приказ, и я требую, чтобы он был выполнен неукоснительно. Этот человек – трибун Эрн.

– Я знаю, сэр. Наша часть входит в состав его корпуса.

– Очень хорошо. Трибуну Эрну позволяется наполнить одну повозку – только одну, – выбрав все, что он пожелает, из содержимого этой и остальных пяти повозок. После этого трибун сможет продолжать путь. Все остальное лошади, повозки, то, что в них нагружено, – отныне являются собственностью вашей части. Разделите это поровну между офицерами и солдатами. Воспользуйтесь этим добром рачительно и по справедливости. Клянусь, если я услышу о том, что вы кому-то оказывали предпочтение, вас повесят, а по возвращении в Никею я сообщу вашим родственникам о том, как вы опозорили свой мундир.

– Не беспокойтесь, у вас не будет на то оснований, – решительно заявил Ньюэнт.

– Надеюсь. Если трибун Эрн попытается вам помешать, приказываю задержать его здесь до тех пор, пока не подоспеет мой арьергард. Затем я сам займусь арестованным.

– Будет исполнено, сэр!

Эрн сверкнул глазами, переводя взгляд с меня на капитана.

– Трибун, – сказал я, поворачиваясь к нему, – вы слышали мой приказ и должны неукоснительно его выполнить, в противном случае вы предстанете перед имперским правосудием. Вам понятно?

Эрн пробормотал что-то невнятное, и я воспользовался испытанным способом, к которому прибегают командиры, муштрующие новобранцев.

– Я спросил, вам понятно? – повторил я, склонившись к его лицу, но так громко, словно он находился на противоположном краю плаца.

Эрн открыл было рот, чтобы огрызнуться, но наконец у него хватило ума сообразить, в каком я сейчас состоянии.

– Да, – буркнул он.

– Так точно!

– Так точно, сэр.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Далее, если я только услышу, что вы попытались отомстить этому офицеру или его полку, вы немедленно будете смещены с должности и у вас отберут всех слуг и ординарцев.

Эрн побледнел, ибо это было бы равносильно смертному приговору: несмотря на свой высокий чин, он превратился бы в самого последнего маркитанта.

– Это все!

Вернувшись к своему коню, я вскочил в седло, и мы двинулись сквозь толпу пехотинцев. Нас провожали приветственными криками и – на моей памяти впервые за последнее время – смехом.

Капитан Балк привлек мое внимание к трупу, лежащему на обочине.

Это был гигант лет пятидесяти. Правую руку ему недавно ампутировали, и окровавленные бинты слетели с культяпки. Суровое лицо покойника было изборождено морщинами. Знаки различия указывали, что он был полковым проводником. Ветеран, но и ветераны тоже умирают. Наконец я заметил то, на что указывал мне Балк. Офицерский мундир был разодран, и под ним виднелось знамя, обмотанное вокруг тела.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38