Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Повторение пройденного

ModernLib.Net / Баруздин Сергей / Повторение пройденного - Чтение (стр. 9)
Автор: Баруздин Сергей
Жанр:

 

 


По лесам можно бродить и плутать, там можно купаться в лесных речках и загорать, собирать ягоды и грибы, рвать цветы и пить березовый сок, щелкать орехи и грызть дикие яблоки, охотиться и валяться в высокой траве. Лес кормит и нежит, согревает и охлаждает, лечит и пьянит. Даже лес возле нашей школы под Ногинском и гороховецкие леса, в которых мы провели не самые лучшие полтора года своей жизни, - это леса. Их не смогли испортить ни солдатские землянки, ни строевые плацы, ни площадки для физкультурных занятий, ни бараки складов и гаражи.
      И вот он, лес, по которому мы идем сейчас. Ни кустика, ни сухой травинки - одни сосны ровными рядами и вылизанные междурядья.
      - Остановка в лесу, - сказал майор Катонин.
      - Парк какой-то! - заметил Соколов.
      - Как питомник. Совсем как питомник, - добавил Шукурбек.
      - По-моему, ничего, только редкий, - произнес Саша.
      - Ну и лесок! Насквозь дырявый, - пошутил старший лейтенант Буньков.
      За лесом тянулись поля - голые, почти не прикрытые снегом и такие же дырявые, как этот лес. Узкие полоски земли и жнивья. Каждая полоска сама по себе, и как ни старайся представить их вместе полем - не представишь. И тут пошли сравнения с нашими бескрайними полями, лугами и пашнями, где глянь - конца-края не увидишь...
      Наутро прозвучала команда:
      - По машинам!
      Все воспрянули духом и засуетились. Собрались быстрее обычного.
      Машины выехали на дорогу, затряслись в сторону не то запада, не то северо-запада.
      Наконец за маленьким городком Тарнобжегом появились указатели: "На переправу".
      - Что за переправа?
      - Через что?
      Впереди лежала река - не очень широкая, тихая, перерезанная понтонами. По понтонам тянулись машины, телеги, танки, самоходки, "катюши". Мы встали в хвост, ожидая очереди.
      В нашем фургоне девятнадцать ребят. Лейтенант Соколов в кабине шофера. Команды вылезать нет, и мы сидим, тесно прижавшись друг к другу, с единственной мыслью: скорее бы ехать!
      Соколов вышел из кабины и заглянул к нам:
      - Как дела?
      - Все хорошо. А что за река, товарищ лейтенант?
      - Река знаменитая - Висла. Слышали такую? Да вы выйдите, промнитесь немного, - предложил Соколов.
      Все обрадовались, выскочили из машины и сразу же оказались у братской могилы:
      "Вечная слава героям, погибшим при форсировании р. Вислы в августе 1944 г."
      Каждый прочел эту надпись молча, про себя, а через минуту мы уже были опять в машине. Теперь никто не говорил. Наверно, все думали. Вот нас девятнадцать сейчас, а с комвзвода и шофером - двадцать один. А сколько будет потом, когда все закончится?
      Подошел комбат Буньков:
      - Что, славяне, нахохлились? Погуляли бы.
      - Ехать бы уж скорее, товарищ старший лейтенант, - сказал Шукурбек, и его поддержали еще несколько голосов.
      - Застряли совсем!
      - Когда едешь, как-то веселее.
      Мы перебрались через Вислу и все продолжали молчать. Странно, но братская могила не выходила из головы. Неужели это - смерть, и такая реальная, возможная, ощутимая, - где-то рядом?
      А как же Геннадий Васильевич? Он был живой, а потом убитый - лежал на машине, в зелени хвои, и люди провожали его, как провожают живого близкого человека. И она провожала, поправляла его волосы... Она любила его. И это так же точно, как то, что существовал он, и существует она, и есть я, и все мы...
      Смерть... Странно... Ведь и раньше были смерти... Смерть отца наверно, самая тяжелая... И другие... Как их было много... А сейчас...
      Забыть и выбросить всё из головы! Ребята молчали, но, наверно, молчали потому, что впереди у нас бои и, значит, надо думать о них. Это самое важное сейчас. Ведь где-то там - победа, окончательный разгром немцев и, значит, конец всему тому, чем живут люди вот уже четвертый год. Конечно, ребята, сидевшие рядом со мной в машине, думали сейчас об этом и потому молчали.
      Почему же я думал о братской могиле, и о могиле - свежей, совсем свежей могиле Геннадия Васильевича в Лежайске, и видел Наташу? Ведь когда мы встретились с ней, мы не говорили об этом. Говорили о чем-то другом, менее важном, и совсем не важном. А потом она сказала: "Мы встретимся". И даже добавила, как искать ее, и узнала, как искать меня.
      А я так и не знал раньше, что она любила его...
      Вечерело. По дороге шли и шли воинские колонны. Трехтонки и "газики" с продовольствием и снарядами, "студебеккеры" и "шевроле" с легкими пушками и минометами на прицепе. Телеги с пожилыми возницами и уставшими, тяжело дышащими, как астматики, лошадьми. Реже двигались машины в обратную сторону, к переправе. Чаще санитарные и легковые - "эмки" и виллисоподобные "газики".
      Но вот все сгрудилось и перемешалось на дороге. Из-за ближнего леска над колоннами появились два "мессера", пронеслись низко, так что даже было видно летчиков в кабинах, и пошли стегать по шоссейке. Дико заржала лошадь, раздались крики: "Воздух! Воздух!", несколько солдат, подняв в небо автоматы и винтовки, стреляли по самолетам.
      У нашей машины упал шофер. Он стоял у радиатора с ведром воды - и вдруг осел на асфальт, и глухо ударилось ведро и потом загремело, уже пустое, полетев под откос.
      "Мессеры" скрылись, и мы бросились на дорогу. Приподняли шофера, долго трясли его, пока Саша не произнес:
      - Смотрите, голова!
      Две пули прошли через голову. Шофер был мертв. Мы отнесли его в сторону от дороги, положили на мокрую траву. И слева, и справа от нас, и по другую сторону шоссейки тоже несли кого-то.
      - Глаза бы ему закрыть, - неуверенно сказал Саша. - Говорят, пятачками надо.
      - Я так...
      Веки покойника были еще теплые, и когда я опустил их, минуту придерживая пальцами, из его глаз - застывших и удивленных - показались слезы.
      ...Так было у отца. Тогда, восемнадцатого октября сорок первого. Мы уже подъезжали к Москве. Вот! Вот сейчас! Сейчас мы доберемся до первого же госпиталя, и все будет хорошо. Это близко, совсем близко. Шофер санитарной машины говорит: у завода Войкова.
      Кажется, мы проезжали мост через Окружную железную дорогу. Отец молчал в забытьи и вдруг захрипел. Потом тяжело вздохнул, и словно что-то оборвалось в нем. Он присвистнул и открыл, широко открыл глаза.
      - Папа! Папа! - Я тормошил его и умолял. - Папа...
      Машина остановилась у ворот госпиталя.
      - Как? - Ко мне заглянул шофер.
      И без моих слов все понял.
      Через минуту спросил:
      - Куда поедем? Сюда? Или прямо домой? Ведь ты москвич?
      - Домой.
      Я назвал адрес. Мы поехали, и отец все время так и лежал, как умер, с открытыми глазами.
      Возле нашего дома шофер посоветовал:
      - Глаза закрой ему. А то нехорошо, да и испугать можно. Кто-нибудь у вас дома-то есть?..
      Было темно. Я на ощупь закрыл отцу глаза и почувствовал, что пальцы мои стали мокрыми. Мокрыми от последних, уже холодных его слез...
      Мы стояли теперь за Вислой - на Завислянском, или Сандомирском плацдарме, как его по-разному называли офицеры. Может быть, если бы я участвовал во взятии этого плацдарма или хотя бы видел его на карте, я представлял бы себе его размеры и понимал смысл существования этого плацдарма, да и цену тех человеческих жертв, которые были отданы за его взятие и удержание. Деревни, городки, поля, холмы, саженые леса, всюду, где мы оказывались, были усеяны могилами наших солдат и офицеров одиночными и братскими, поименованными и безымянными. Но я не участвовал во взятии плацдарма, а карты, которые видел (без карт мы не работали), ничего не говорили мне: это были карты тех малых кусочков плацдарма, где нам приходилось работать. И, к слову сказать, очень старые, неточные карты.
      Карты кляли все: майор Катонин, и старший лейтенант Буньков, и командир нашего взвода лейтенант Соколов - длинный, выше меня на голову, лохматый, мужчина в очках, в прошлом учитель из Орла. Он, немного странный и непонятный, все больше нравился мне.
      - Все карты путают эти карты! - ворчал Соколов.
      На картах значилась довольно развитая опорная артиллерийская сеть: обилие геодезических пунктов со сложными и простыми сигналами, пирамидами и вехами, надстройками и турами. А на деле их не было. И наоборот, на картах вовсе не значились многие дороги, селения, реки, костелы, водокачки и другие естественные ориентиры, существовавшие на местности.
      Первые дни нашей работы были несколько странными. Может быть, так казалось нам - солдатам, не искушенным в общих замыслах командования. Мы тянули теодолитные ходы вблизи передовой, но, как только напарывались на немцев, сматывали удочки и перебирались на соседний участок, где повторялось все сначала.
      Лейтенант Соколов нервничал, ворчал, лохматил и без того лохматую голову и заглазно ругал штаб дивизиона за то, что он разбросал батареи и взводы по всему передку.
      - В бирюльки играем, - говорил он Бунькову. - Пока корпуса нет, хоть свой дивизион привязать как следует. А потом начнется горячка.
      Я знал, о каком корпусе идет речь. Артиллерийский корпус прорыва, которому мы приданы, остался пока за Вислой на переформировке. В политотделе одной из дивизий этого корпуса и работала Наташа.
      Корпус должен подтянуться на плацдарм вот-вот. И сейчас действительно самое бы время привязать пункты и посты своего дивизиона. Без точных координат расположения дивизиона мы не сможем потом начать привязку огневых позиций и наблюдательных пунктов артиллерии, без них не начнут работу батареи звуковой разведки, взводы оптической разведки и фоторазведки.
      - Все понимаю, Миша, - отвечал комбат Соколову, - но пойми и ты, лохматая голова, ведь Катонин до сих пор не знает будущей дислокации артиллерии. Какой смысл привязывать дивизион, когда боевой порядок наверняка изменится? А ребят надо приучать к делу.
      - Вы, конечно, стратеги со своим Катониным, - не сдавался комвзвода, - а я учитель, педагог. Мне жалко ребят. Занимаются бессмыслицей, да еще рискуют зря. Воевать еще не начали, а трех человек потеряли там, по дороге. Глупо, если мы еще кого-то недосчитаемся, лазая по передку. И с точки зрения педагогической это чепуха. Люди должны знать, что занимаются делом, тем более это вам не Гороховецкие лагеря.
      - Допустим. Тут ты прав, - соглашался Буньков. - Поедем вместе к майору, поговорим?
      - Я не поеду, ты знаешь, - сказал Соколов. - Поговори сам. Лучше уж зря привязать боевой порядок дивизиона, чем воздух привязывать. А может, окажется, что и не зря.
      У офицеров были какие-то свои, непонятные нам взаимоотношения. Я знал, что Буньков и Соколов дружат, дружат несколько ершисто, ревностно придираясь порой друг к другу по всякому поводу и без поводов, но что произошло между Соколовым и командиром дивизиона, я не знал. Иначе Соколов не сказал бы, что не поедет к майору Катонину. Видно, у него есть на это причина, и Буньков не только знает о ней, а и сочувствует Соколову.
      И все же, кажется, разговор Соколова с Буньковым дошел до майора. На следующий день Соколов, повеселевший и даже, как нам показалось, аккуратнее причесанный, сообщил, чтоб мы собирались:
      - Поедем на ЦС первой БЗР.
      Через час наш взвод был уже в районе расположения центральной станции первой батареи звуковой разведки. Звукачи разместились прямо в поле, на окраине небольшой деревушки Подлесье. Время было позднее, и лейтенант приказал ложиться спать:
      - Занимайте вот эти крайние домишки, а завтра с рассветом за работу.
      Мы с Сашей и Володей попали в довольно грязную хату.
      - Можно?
      Полусонный хозяин прибавил огня в бледно горевшей коптилке и молча показал нам на пол. Мы осмотрелись. На печи спали двое ребят. Прямо из комнат вела крутая лестница. Видимо, на чердак. В единственной комнате не было даже кровати. Сам хозяин спал, кажется, на лавке - возле окон. Там была расстелена перина с куцей подушкой и видавшее виды тряпичное одеяло.
      - А жена где? Жинка? - спросил Володя, когда хозяин вернулся откуда-то из сеней с охапкой соломы. - Матка их? - пояснил он, показывая на печку.
      В отличие от нас с Сашей, Володя свободно обращался с поляками. И разговаривать с ними не стеснялся, и пожурить, если приходилось за что, и просто дружески похлопать по плечу: мол, давай, давай, пан, поворачивайся!
      - Нима жинка, нима! - Хозяин развел руками и поспешно расстелил на полу солому.
      В комнате было прохладно. Мы легли на солому как были, в шинелях, не раздеваясь. Только ремни сняли с подсумками. Через несколько минут в хату зашел Соколов с сопровождавшим его Макакой:
      - Ну, как устроились? Всё в порядке?
      - Всё в порядке, товарищ лейтенант, - доложил Володя.
      - Ну отдыхайте.
      Они вышли, а мы с ребятами еще долго крутились на жестком полу, еле прикрытом чахлой соломой. Ожидание настоящего дела, видимо, мешало уснуть, и хотя мы и словом не обмолвились о завтрашнем дне, думали, наверно, об одном и том же. Наконец Володя уснул. Посапывали на печке и хозяйские дети. Лишь под хозяином скрипела лавка. Он ворочался и часто вздыхал.
      - А бедно они живут, - шепнул мне Саша. - Вот и заграница!
      Я уже, кажется, задремал, как вдруг услышал чей-то истошный крик и два выстрела чуть ли не над ухом.
      Когда мы с Сашей вскочили, схватив карабины, Володя уже остановил одного немца у двери. Второй дал по нас очередь, свалился с лестницы чердака, уронил автомат и теперь лежал у меня в ногах, испуганно подняв руки.
      - Третий фриц удрал! В дверь шмыгнул! - кричал Володя, снимая с растрепанного немца автомат. - А ну давай сюда! Стрелял, сволочь! Давай! Тебе говорят! Ребята, того надо догнать...
      Саша бросился на улицу, где раздавались выстрелы.
      - Что случилось? - В хату ворвались Соколов и Макака.
      Вскоре вернулся и Саша.
      - Удрал, - признался Саша. - Темень всюду...
      Володя объяснил Соколову, как он увидел спускавшихся с чердака немцев и как один из них успел выбежать в дверь.
      - Ну что, гады! - зло бросил Соколов лопотавшим что-то немцам, затем посмотрел на топтавшегося за нашими спинами хозяина: - А ты хорош! Фашистов прячешь и молчишь!
      Хозяин виновато отводил глаза в сторону. И вдруг упал на колени перед лейтенантом и заплакал навзрыд. Потом поднялся, бросился к печке, где заплакали разбуженные дети, и стал что-то сбивчиво объяснять нам.
      Соколов махнул рукой:
      - Ладно уж, хватит...
      - А с ними что делать, товарищ лейтенант? - спросил я, кивнув на трясущихся в ознобе немцев.
      Только сейчас я как следует разглядел их. Оба без шинелей, с непокрытыми головами: один - еще совсем молодой, почти нашего возраста, с детским лицом и длинной шеей, второй - постарше, небритый и какой-то помятый, с нашивками унтер-офицера.
      - С ними? - переспросил Соколов, будто раздумывая. - За дом - и к стенке! Что делать! А за то, что поймали сволочей, спасибо.
      - Давай! Давай! Пошли! - Володя заторопился выполнить приказание лейтенанта.
      Но тут выступил вперед Макака, до той минуты молча стоявший около стола, и произнес с неуверенностью в голосе:
      - Подождите... Нельзя же так...
      - Они же, товарищ лейтенант, теперь пленные, - вставил я.
      - Подумаешь! - с ноткой иронии произнес Володя. - Давай, давай, топай! - И он без стеснения двинул прикладом карабина одного из немцев. Что тут рассуждать!
      Хозяин хаты, который все это время не отходил от печки, подбежал к Соколову и стал что-то горячо объяснять ему, подтверждая слова жестами. Насколько можно было понять, немцы испугали его и детей, и когда прятались на чердаке, пригрозили расстрелом, если он выдаст их русским.
      Соколов бросил на нас уничтожающий взгляд:
      - Распустили нюни, молокососы! Может, их по головке погладить и домой отпустить подобру-поздорову? А вы помните, что эти гады на нашей земле натворили? Забыли? Так я сам могу...
      Наступит время, когда я пойму и этот шаг лейтенанта Соколова, и еще один его шаг - более страшный, непоправимый. И все непонятное во взаимоотношениях Соколова и Катонина не будет уже загадкой. И я, не скрою, буду преклоняться перед ним, нашим командиром взвода, нашим человеком перед его выдержкой, справедливостью, мужеством, чувством долга...
      А сейчас Соколов выхватил пистолет и вывел немцев из хаты. Володя пошел за ним. Мы остались в комнате, обескураженные: я, Саша, Макака.
      Где-то за стеной дома глухо раздались два выстрела.
      - Кажется, уже, - сказал Саша.
      Вернулся Володя, довольный, улыбающийся:
      - Прикончили!
      - Может, я и неверно говорю, Володя, - сказал Саша, - но, по-моему, вы с Соколовым поступили неправильно. Нельзя стрелять пленных.
      - Они же гады, какие это пленные! - искренне удивился Володя. - И потом, приказ командира - закон, ребятки! Так что вы уж бросьте!
      Лейтенант к нам не зашел, и Макака нехотя заторопился:
      - Пойду. А то еще попадет. Спокойной ночи. Я ведь на посту.
      Но больше никакой уже ночи не было, не только спокойной. Мы просидели до рассвета, так и не ложась. И только Володя спал крепко-накрепко, так что под утро его пришлось будить.
      Утром мы забрали из машины теодолит, буссоль, а я еще и свою вешку и прошли задворками мимо расстрелянных немцев в поле. За полем вдали была небольшая высотка, за которой изредка раздавались пулеметные очереди и трескотня вражеских скрипух - минометов.
      Соколов не вспоминал событий минувшей ночи, был сдержан и деловит. Определил на карте координаты точки, от которой мы потянули угловой ход засечки, дал каждому из нас задание. За четыре часа мы успели привязать центральную станцию первой батареи звуковой разведки, два поста оптической разведки и засечь несколько ориентиров в расположении немцев.
      - На всякий случай, - сказал Соколов, - пусть будут опорные точки. Если предстоит наступление - пригодятся.
      К обеду вычислители обработали материалы нашего хода, и Соколов направил меня с результатами вычислений к Бунькову.
      Комбат находился километрах в пяти от нас с другими взводами. Пока я добирался пешком до них, начали сгущаться ранние зимние сумерки. В небе уже полыхали немецкие ракеты, стрельба на передке усилилась. Пустынная днем проселочная дорога, проложенная прямо по полям, ожила. По ней двинулись машины и тягачи с орудиями и минометами. А что, если это артиллерийский корпус подтягивается из-за Вислы?
      Спрашивать у кого-либо было бессмысленно, но наивная мысль встретить в потоке ревущих и стонущих машин Наташу не покидала меня. Я всматривался в открытые кузова грузовиков, в дверцы фургонов, в окна редких штабных легковых машин, пока мне навстречу не попался легковой "газик" и меня не окликнули.
      В "газике" сидели Катонин, Буньков и еще какой-то подполковник. Я, кажется, растерялся, не зная, как обратиться к самому младшему по званию старшему лейтенанту Бунькову. Комбат, наверно, почувствовал это и спросил сам:
      - Ну что там у тебя?
      Я передал ему данные, но, видимо, они уже не требовались.
      - Отправляйся к лейтенанту Соколову, - приказал он, - и скажи, что есть команда собираться. Мы ждем вас в Низинах к девятнадцати... - Буньков посмотрел на часы: - Впрочем, к девятнадцати тридцати. Дуй! И добавь: большие события готовятся...
      Темнело рано. Над Подлесьем еще только опускались сумерки, а жители деревни - их было немного - уже плотно задраивали окна. Маскировочными шторами, у кого они были, а чаще просто тряпками и одеялами. Окошки в хатах небольшие. Много ли на них надо!
      К шести часам, когда я вернулся к нашим и передал Соколову приказ комбата, казалось, в деревне уже настала глубокая ночь. Слепы и глухи дома, пуста улица. Только темные молчаливые фигуры часовых маячат у наших машин.
      Постепенно все зашевелилось, ожило. Захлопали двери хат, заскрипели сапоги и ботинки, задвигались и заговорили люди, завозились у машин шоферы. Не ахти как много имущества в нашей батарее - все может легко уместиться на солдатских спинах и плечах, - и все же надо его погрузить.
      Мы собирались в Низины, где располагался штаб дивизиона.
      И может быть, именно потому, что дорога всегда радует солдата, а сборы всегда немного хлопотны, никто из нас - ни офицеры, ни часовые, ни мы, таскавшие к машинам технику и "сидоры", - не заметили того, что следовало бы заметить или хотя бы услышать.
      Сначала слева от деревни, там, где мы еще вчера работали на передке, взмыло в небо несколько сигнальных немецких ракет. Они осветили ничейную землю - нейтральную полосу и окопы нашего переднего края и нечастые здесь наши огневые позиции. Затем немцы открыли стрельбу из минометов и легких орудий, и мы тоже не обратили на это внимания, пока первый снаряд не ударил по Подлесью. Удар пришелся по одной из хат - к счастью, пустовавшей. Она поначалу вся вздрогнула в дыму разрыва, а потом затрещала, заскрипела досками и бревнами и рухнула правым своим боком.
      - Всем оставаться на местах! - приказал Соколов. - Моторы заглушить! Петров и Ахметвалиев со мной!
      Они побежали дворами к передовой.
      А через десять, самое большее пятнадцать минут мы уже были в окопах второй линии обороны и отстреливались от наседавших немецких автоматчиков. Немецкая артиллерия стреляла через наши головы по деревне. Подлесье горело. Хорошо хоть - мы видели это своими глазами, а потом и комвзвода подтвердил, - что шоферам удалось под огнем вывести из деревни наши машины. Иначе бы...
      Замысел немцев понять было трудно. Мысль о наступлении их, заранее подготовленном и обдуманном, отпадала, поскольку наступала, и только на нашем, весьма малом участке плацдарма, в общем-то, небольшая группа автоматчиков, поддержанная артиллерией. Не было ни танков, ни броневых машин, ни мотоциклов. Немцы смяли, видно, с помощью артиллерийского огня наш передний край, заняли его окопы и теперь оттуда вели огонь по нас. Может быть, эта атака имела психологический смысл? Или на нас наступала какая-то окруженная группа противника, хотя и это было маловероятным: немцы шли оттуда, где проходила линия их обороны, где стояли их огневые позиции, которые мы засекали все минувшие дни.
      Но о замыслах немцев сейчас никто не думал. Нам было не до того: несколько раз немцы пытались подняться из окопов, а артиллерия наша, как назло, не переносила огонь на эти окопы, а стреляла куда-то дальше в глубь вражеской обороны.
      К счастью, и вражеская артиллерия била не по нас, а продолжала садить по деревне. Деревня полыхала так ("Как там жители? Как наш незадачливый хозяин со своими ребятами?"), что в наших окопах было светло. И не только в наших. В свете пожара мы ясно видели каски немцев и их автоматы.
      По ним мы и старались вести огонь. Я делал это почти наугад, хотя очень старался. И вообще карабин, считал я, малоудобная штука для боя. Может быть, правда, если ты снайпер... А так - какой же здесь прицельный огонь, когда и немцы черт знает где и самому не выглянуть как следует из окопа (гитлеровцы строчат по брустверу так, что только пули жужжат ж-ж-ик, ж-ж-ик, ж-ж-ик!), а тут еще надо без конца перезаряжать карабин.
      Рядом со мной Саша. Он по левую руку, а левее от него и правее от меня - бойцы-пехотинцы. У них автоматы, и я завидую им: как ловко они стреляют.
      Немцы, кажется, чуть приутихли. Даже каски их не видны в окопах. Может быть, всё? Кончилось?
      Но не успел я так подумать, как Саша дернул меня за плечо:
      - Или мне мерещится, или очки... Гляди! Гляди! Чепуха какая-то!
      Я взглянул вперед. Нет, это была уже не чепуха. Немцы неловко выскакивали из окопов и, чуть пригнув головы в касках, шли прямо на нас. В руках - автоматы, фигурки немцев чуть покачивались, но шли уверенно...
      Мне показалось, что я сейчас совсем один и все эти фигурки движутся не на наш окоп, а именно на меня. Сколько же их? Кажется, я насчитал двенадцать, но потом сбился, занятый уже другим. Я выбирал себе цели. Карабин мой лежал неудобно, и я поправил его, ловчее упер в плечо и стал наводить мушку на выбранную фигурку. Все делал так, как когда-то на учебных стрельбах.
      По окопу прозвучала команда:
      - Не стрелять! Ближе! Пусть ближе подойдут!
      Я ничего не видел, кроме выбранной цели. А она шла и шла теперь на мою мушку. Я даже не думал, почему немцы не стреляют. Они шли с автоматами наперевес, без единого выстрела.
      А фигурка, моя фигурка, все приближалась. Каска, сдвинутая на самый лоб, шинель с оторванным куском полы, чуть приподнятый погон на одном плече, ремень автомата - я видел теперь все так ясно, что боялся: палец мой сейчас нажмет курок. Но я выжидал. "Подожди! Подожди! Еще!.."
      И тут я, кажется, все же не выдержал. Еще раз примерил на мушку фигурку немца - нет, теперь уже фигуру - и нажал курок.
      Меня поразило все. И то, что немец, мой немец, вскинул автомат и, выставив вперед колени, почему-то упал на спину. И то, что одновременно по нашему окопу прозвучала команда "Огонь!", и вражеские автоматчики заметались по полю, падая, вставая и вновь падая. И то, что строчивший рядом со мной пехотинец крикнул мне: "Ловко ты его из карабинчика!" И то, что Саша, сначала вроде изумленный, а потом восторженный, хлопнул меня по шапке и, уже припав к своему карабину, без конца повторял: "Ведь это ты его! Вот не думал! А ты его уложил! Уложил!"
      Немцы ползли и бежали назад, а я уже не стрелял, не мог, а искал своего. Неужели я его убил? А может, он просто упал? Может, он бежит сейчас назад? Или, может, он только ранен и ползет к своим? От одних этих мыслей мне стало жарко и одновременно холодно, и я уже запаниковал, вглядываясь в бегущих и ползущих назад автоматчиков. Где же он? Я уже тосковал, что не вижу его, этого фрица. Где? Не он. А может, этот? И этот не он. И не этот. И не...
      Наконец я увидел его. Увидел среди тех, кто остался лежать на поле. Почему я раньше смотрел на других, которые бежали и ползли, которые спасали свою жизнь, а не на этих, у которых нет уже ничего - ни своих окопов позади, где можно укрыться, ни нас, люто их ненавидящих, ни дома, ни своей "великой Германии", ни своего фюрера, который подвел, ох как подвел их! Впрочем, им уже все равно...
      Я узнал его по тому, что было всего ближе к нам, - по подметкам сапог. В зареве пожара они блестели. И по месту, где он падал навзничь. Уж что-что, а это место я помнил: и бугорок справа, с торчащей сухой травой, и клочок снега перед его сапогами, и темное пятнышко - от старой воронки, рядом с этим клочком.
      Немцы отступили, но отступили не в свои, а в наши окопы.
      - Приготовьтесь! Сейчас пойдем в атаку! Но предупреждаю, осторожнее!..
      Это слова нашего лейтенанта Соколова. Такой же приказ отдает своим пехотинцам стоящий рядом с ним капитан.
      Я никогда не участвовал в атаках, но сейчас все предстоящее кажется пустяком. После того, самого главного, что случилось. Этот немец лежит. Я смотрю на него, а он лежит.
      И вот мы уже вылезаем из окопов. Саша поправляет очки. И пехотинцы поднялись. Среди них я вижу Володю и Макаку. А где Шукурбек? Ах вот он. Оказывается, Шукурбек был не слева, там, где Саша, а справа. Там еще пехотинцы. Значит, нас много. И очень много!
      Соколов - между мной и Сашей. В руке у него пистолет. Мне кажется, что рука его чуть дрожит, или он просто спотыкается на неровном поле.
      - У них гранаты, не беспокойтесь, - говорит он на ходу Саше.
      - У кого? - переспрашивает Саша.
      - У пехотинцев...
      Немцы молчат. И окопы их, наши окопы, будто замерли. Только по-прежнему горит за нами Подлесье, впереди, в глубине немецкой обороны, нет-нет вспыхивают сполохи огня.
      Мне кажется, что лейтенант Соколов придерживает нас, пропуская вперед пехотинцев.
      - Не спешите! Медленнее! Не спешите! - бросает он на ходу.
      Но мы уже все равно рядом с окопами. Немцы открывают огонь, но довольно чахлый. Крики "ура" ("ура" кричу и я) заглушают их выстрелы.
      Пехотинцы действительно бегут впереди нас. Они уже в окопах. Слышны крики и выстрелы, когда мы подбегаем туда. Саша скатывается в окоп. Он хлопает какого-то немца по голове прикладом. Стреляет Соколов. Рядом со мной ни одного немца. Только наши пехотинцы, и Соколов, и дальше Саша. Других наших я не вижу. Некогда. Я пытаюсь пробраться по окопу туда, куда стреляет Соколов, - там немцы. Их двое. Но вот уже один падает, а другого валит кто-то из пехотинцев.
      - Всё! - говорит Соколов, снимая шапку и вытирая рукавом шинели лоб. Волосы его растрепаны, и я вижу, как горят его глаза.
      - Я сначала ему в лицо попал карабином, - говорит Саша, протирая очки, - а потом уже выстрелил, когда он упал. А он поскользнулся. Понимаешь, какая чепуха!
      Это Саша - о немце, через которого мы перешагиваем.
      Окопы взяты. Первая линия обороны восстановлена, и пехотный капитан уже отдает приказание своим бойцам.
      - А этих, - он показывает на трупы немцев, - уберите куда-нибудь в сторону. До завтра. А ты, Егоров, с Костериным в санчасть. Немедленно!
      Соколов собрал нас всех. Посмотрел на часы:
      - Пора. А ну побыстрей!
      Мы покидали окопы. И, как назло, опять начала действовать артиллерия. И немецкая, и наша.
      - Ложись! - приказал комвзвода и схватился за ухо.
      - Что с вами?
      Я лежал рядом с Соколовым и увидел его руку - всю в крови.
      - Ерунда. Молчи!
      Мы так и не добрались до второй линии нашей обороны - до тех окопов, откуда стреляли по немецким автоматчикам.
      Вокруг рвались снаряды и мины. Наши, немецкие - не сообразишь. Огонь с двух сторон.
      - Передай влево: ползком к окопам! - крикнул Соколов, опять придерживая ухо. - Быстро!
      Я выполняю его приказание, сам комвзвода отдает ту же команду тем, кто находится справа от него.
      Теперь мы ползем, пробираясь мимо трупов немцев, ползем по чуть подмерзшей, но все равно сырой земле.
      Разрыв! И еще разрыв! Я нагнул голову, хотя оба разрыва были позади. Кажется, что-то треснуло, обдало горячим, и еще спина - словно бритвой кто-то прошелся по моей спине.
      Но мы уже опять ползем. И окопы рядом.
      Обстрел прекратился. Мы отряхнули с шинелей грязь, встали на ноги, как люди, и направились левее все еще дымившегося Подлесья в лесок, где нас ждали машины.
      - Что у тебя со спиной? А ну снимай шинель! - Соколов все еще придерживал одной рукой окровавленное ухо (видимо, осколок задел его).

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17