Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Братья Болдины - Тайна взорванного монастыря

ModernLib.Net / Детские остросюжетные / Биргер Алексей / Тайна взорванного монастыря - Чтение (стр. 2)
Автор: Биргер Алексей
Жанр: Детские остросюжетные
Серия: Братья Болдины

 

 


— Трудно будет, — признал Миша. — Но мы постараемся.

— Так какое у вас всё-таки было ложное обвинение? — настаивал я.

— Все в деле написано, в этих бумажках, — ответил Севериныч, махнув рукой.

— За длинный язык его притянули, за что же ещё, — сообщил вместо него Миша. — Аккурат после войны угораздило его взять и вякнуть, что, — тут Миша торжественно зачитал по одному из протоколов, — «вёл антисоветскую пропаганду, клевеща на советский гимн и флаг и призывая к террористическому акту лично против товарища Сталина…» Да это ж вообще расстрельная статья, по тем временам. Скажи спасибо, что в живых остался.

— Вот ещё, «спасибо» говорить! — то ли в шутку, то ли всерьёз обиделся Виссарион Северинович. — И вовсе не так я сказал, это они все переврали. Я сказал, что «этими палочками только барабанную дробь на наших животах выбивать»… Понимаешь, — повернулся он ко мне (он взволновался, и последнее слово прозвучало у него с совсем выпуклым нашим окающим говорком, приблизительно так: «Понима'шь»), — тогда с колхозниками расплачивались не живыми деньгами, а трудоднями, палочки ставили в учётных тетрадках, кто сколько трудодней наработал, а потом эти палочки подсчитывали и соответственно продукты выдавали. Вот, значит, я как получил осенью один мешок дрянной картошки, за все-то мои труды, так не выдержал и ляпнул. Ведь как мешком картошки всю зиму прокормиться? Правда, — тут он хитро улыбнулся — видно, природа брала в нём своё, — я ещё добавил: «Такой бы гимн Советского Союза получился — сам бы товарищ Сталин обрадовался!» А какая-то сволочь возьми и стукни! А они, значит, из этой фразы стали всякие смыслы вытягивать, чтобы меня под террористическую статью подвести. Это уж потом разобрались, в пятьдесят шестом году, спустя семь лет. А теперь, значит, мне, может, и деньжат перепадёт.

— И вы так все семь лет на севере и были? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Первые два года я был здесь. Ведь вокруг нас в те годы существовало целых четыре огромных лагерных зоны, которые достраивали и поддерживали в порядке Волго-Балт.

— До самых Мариинских лагерей, — пробормотал Миша. И какое-то напряжение в нём было — видно, он думал о чём-то своём, о личном.

— Вот именно, — кивнул Севериныч. — Сейчас-то только одна зона и осталась. И даже не зона, а так, недоразумение, если судить по понятиям тех времён. Впрочем, — он насмешливо прищурился, — и от неё одной хлопот хватает, да?

— Хватает, — согласился Миша. — Вот и сейчас двух беглых ловим, нас к этому делу тоже подключили.

— Как же они убёгли? — поинтересовался смотритель.

— Ой, Виссавериныч, — сказал Миша, — давай сначала с нашими делами закончим, немного осталось. А то ты мне совсем мозги заполощешь, я ведь тебя знаю. Значит, сколько мы имеем общего твоего трудового стажа на севере, давай считать…

— Да чего там считать, всё ясно, — буркнул смотритель, хотя было видно, что на самом деле ему приятна вся эта история.

А я напрягся в ожидании Мишиного рассказа. Беглые заключённые — это всегда интересно. О нескольких случаев побегов за последние годы мы слышали. Кто сбежал на этот раз?

Глава ТРЕТЬЯ. БЕГЛЕЦЫ

Миша провозился с бумагами Виссариона Севериновича ещё минут пятнадцать, а я тем временем припоминал известные мне случаи побегов из зоны. Сама лагерная зона находилась на той, дальней стороне, километрах в двадцати от берега озера, рядом со старинными шлюзами, построенными ещё Петром Первым. Эти шлюзы должны были регулировать приток воды в половодье. Волго-Балт — основной сегодняшний водный путь — прошёл чуть в стороне от этих шлюзов, и они почти утратили своё значение. Разумеется, без них весенние наводнения все равно грозили бы неприятностями, но уже не такими большими, как раньше. А корабли через них почти не ходили — разве что, небольшие грузовые суда да баржи, по воде вывозившие товары, которые делали в зоне. Мебель и прочее.

От взрослых я знал, что до сих пор при строительных и земляных работах выкапывают кости тех, кто трудился над возведением этих шлюзов: народ там не щадили, и людей полегло невесть сколько. Зато больше трехсот лет эти шлюзы обеспечивали нормальное судоходство в огромном районе. И ещё я знал от взрослых, что, когда после смерти Сталина расформировали большие лагерные зоны, оставили только эту колонию — колонию строгого режима. Судя по названию, сидели там самые что ни на есть бандиты, осуждённые за тяжкие преступления. Побеги хоть и редко, но случались. Последний произошёл летом, когда из-за урагана порвало провода и в колонии на несколько часов отключилось электричество. Несколько заключённых воспользовались тем, что через колючую проволоку не идёт электрический ток, а часовые почти ничего не видят в наступивших сумерках — потому что прожектора, естественно, тоже не работали — и смылись. Их всех поймали быстро, буквально в два-три дня.

А теперь, значит, новый побег.

Я тихо пил чай, закусывал вареньем и ждал, когда Миша и смотритель покончат с бумагами. Потом Миша убрал бумаги в свою сумку, типа планшета, и, поглядев на меня сказал:

— Ждёшь подробности?

— Угу, — кивнул я.

— Двое ворюг сбежали, — сообщил Миша. — Сидели за вооружённые грабежи, Петько Николай и Скрипицын Валентин…

— Погоди! — перебил его смотритель маяка. — Это какие Петько и Скрипицын? Те, что на Гришку-вора наезжали?

— Те самые, — подтвердил Миша. — Так вот…

Но тут уж я вмешался.

— Как это они на Гришку-вора наезжали? — спросил я. — Почему? Что там такое между ними было?

Миша вздохнул.

— Ох, Виссавериныч, вечно ты влезешь. Теперь вот объясняй Борису, что да как промеж них угораздило, да он ещё не все поймёт…

— Как это не пойму? — возмутился я. — Очень даже пойму!

— Ну, постараюсь попонятнее, — сказал Миша. — То есть, история это тёмная, и улик никаких нет, а Гришка, конечно, никогда не расколется. Так что, можно считать, мы эту историю знаем, но как бы и не знаем, потому что питались слухами, смутными такими и разноречивыми, по которым расследованию ходу не дашь. В общем, так. О взорванном монастыре ты, небось, слыхал…

Я кивнул. Ещё бы мне было не слыхать! Монастырь взорвали тучу лет назад, чуть ли не сразу после войны. Ну, может, немного попозже, неважно. Монастырь стоял там, где теперь коса, входящая в территорию заповедника, неподалёку от нашего острова. Только при монастыре (в смысле, когда монастырь существовал) коса была намного длиннее. Её решили укоротить, потому что по проекту Волго-Балта она мешала судоходству. Укоротить-то её было просто — новые шлюзы должны были поднять уровень воды настолько, чтобы её затопило, сколько надо. Но на этой косе стоял древний монастырь — не из таких уж больших, но достаточно мощный, со стенами и башнями, потому что, как и многие монастыри, он поначалу возник для обороны, а не для молитв. Расположенный так, что властвовал над всей округой, он мог защищать корабельщиков от речных разбойников, которых в то время водилось множество, а в шестнадцатом веке он оказался одной из тех крепостей, о которые расшиблось войско польского полководца Яна Сапеги.

И когда его взрывали — чтобы корабли на него не напоролись, как на риф — это, говорят, было ещё то зрелище! Невесть сколько взрывчатки извели, а офицер, командовавший взрывными работами бегал с белым лицом: все боялся, что попадёт под трибунал, если монастырь или не будет взорван вовремя или если перестараются и рванут его так, что пол-округи разнесёт и будут человеческие жертвы. Ох, и орал же он, как вспоминают очевидцы. Но, в конце концов, стены, башни и центральный собор удалось разрушить настолько, что даже большие туристские теплоходы с глубокой посадкой вряд ли зацепились бы об их развалины. Хотя световые бакены в нескольких местах все равно на всякий случай выставили.

— Ну, вот, — сказал Миша. — Перед тем, как взрывать монастырь, все ценности — от старинной церковной утвари до икон и чего там ещё — вывезли из него и распределили по музеям. Ценности действительно оказались большими, огромного исторического и культурного значения, и, в общем, вышло так, что на них не раз покушались. Все дела, связанные с кражами экспонатов из музея, раскрывали очень легко, воры получали свои сроки, экспонаты возвращались в музей. Кроме одного случая… Пропало большое резное распятие, которое на момент кражи находилось в запасниках, поэтому его не сразу хватились. Подозрение, в итоге, пало на Гришку-вора, но доказать, повторяю, ничего не удалось. Я бы сказал, Гришку подозревали по привычке, зная, что именно он по музейным ценностям любит промышлять, он ведь и сидел перед тем как раз за кражу коллекционного фарфора восемнадцатого века. Но у Гришки оказалось алиби, которое не удалось разрушить, а других подходящих подозреваемых, хоть убей, не нашлось. Ну, вот. А в скором времени после этого на Гришку напали, как раз Петько со Скрипицыным. Гришка гулял в «баре», — Миша интонацией закавычил это слово и сразу объяснил. — Так называлась забегаловка со стойкой, в которой «для красоты» разноцветные фонарики были подвешены, а кроме водки и портвейна подавали ещё и напитки поблагороднее, да и горячая закуска имелась. Находилась эта забегаловка на границе центра и восточного заводского района. Сейчас-то её всю перестроили, отделали заново и сделали натуральный бар-кафе. «Полярная звезда» называется. Ну, лучше этого «бара» ничего в те времена не было, вот в него и закатывались, отметить «удачное дело» или просто пофорсить. Гришка там явно гулял после «удачного дела», а Петько и Скрипицын, приклеившись к нему ещё в баре — и, судя по словам очевидцев, объяснение у них получилось достаточно горячим, хотя из-за чего именно было это объяснение, никто не слышал или не понял — на выходе напали на него, и началась натуральная драка, где, конечно, перевес был на стороне двоих против одного. Милиция подъехала довольно быстро, и всю компанию забрали для выяснения. Ну, разумеется, никто из троицы не захотел давать показания против других, и, в итоге, их отпустили, даже на пятнадцать суток не забрав, а всего лишь штраф наложив за нарушение общественного порядка в пьяном виде. Хотя, надо сказать, это был тот случай, когда всем было понятно, что дело нечисто. И тот случай, когда милиция Гришку чуть не на коленях умоляла — ну, скажем мягче, очень добивалась милиция от Гришки — чтобы он дал показания против Петько и Скрипицына. Дело в том, что Петько и Скрипицын было освобождены «досрочно условно», и достаточно было им совершить любое правонарушение, которое подпадало бы под уголовную статью, как они тут же по новой загремели бы в лагеря, и на довольно долгий срок. Но, в данном случае, чтобы их укатать, нужно было заявление Гришки как потерпевшего, а Гришка упёрся — и ни в какую. «Извините, ребята, — разводит руками, — но мне их выдавать как-то не с руки, и не принято, и их дружки могут потом на перо поднять, а на хрена мне это надо? Я уж с ними сам как-нибудь разберусь, если что…» Ну, что Гришка мужик суровый, и любым оголтелым всегда сумеет достойный отпор дать, никто не сомневался. И потом, пока он был «чистый», то есть, с милицией не сотрудничал, он мог вынести Петько и Скрипицына на суд воровского закона — тогда ещё существовал такой суд воровской чести, не то, что сейчас — и уж решение этого суда было бы для Петько и Скрипицына обязательным к исполнению…

— И он обратился в этот воровской суд? — жадно спросил я.

— В том-то и дело, что нет, — покачал головой Миша. — Милиция так хотела побыстрее укатать Петько и Скрипицына, чтобы они исчезли с глаз долой, пока не успели крупных бед натворить, что подключила некоторых своих информаторов, которых обычно не слишком теребила. Всяких там из мелкой шпаны, пьяниц, из «шестёрок» при «авторитетах» — из тех, кому спускали с рук всякие мелкие нарушения, при условии, что обо всём важном и существенном, что им доведётся услышать или узнать, они будут своевременно информировать… — Стучать, попросту говоря! — бухнул смотритель маяка. — Интересно было бы узнать имена этих стукачиков…

— Это, как вы понимаете, служебная тайна, — усмехнулся Миша.

— Да какая там тайна! — махнул рукой смотритель. — Про многих весь окрестный люд знает. Вон, хоть братья Неверкины. Пьяницы и мелкие воры. Все про них говорят, что их бы давно укатали, если б они не сотрудничали с милицией.

— Ну, насчёт конкретных имён все равно трепаться не будем, — хмыкнул Миша.

— Так я уверен, они были среди тех, к кому милиция обратилась, чтобы прощупать Гришку, Петько и Скриппицына, — проворчал смотритель.

— Повторяю, без комментариев, — сказал Миша. — Так вот продолжаю свою историю. Гришка ни к кому за защитой не обращался. А поведение Петько и Скрипицына вообще представлялось совсем странным. Во-первых, они должны были понимать, что Гришка — не из тех, . кого запросто можно прижать к ногтю. Гришка был мужик суровый, и большим уважением пользовался, за свою ловкость рук, за умение в любую щель просочиться и любую ценность взять, на которую он сам глаз положил или которую ему заказывали, как бы там эта ценность ни охранялась. Если бы он потребовал объявить Петько и Скрипицына изгоями, которым никто не имеет права оказывать помощь, то, скорей всего, к его требованию прислушались бы и Петько со Скрипицыным нападение на Гришку сто раз икнулось бы. И, во-вторых, Петько и Скрипицын не могли не понимать, что милиция спит и видит как бы упечь их назад за решётку, поэтому любая выходка, которую они совершат до окончания своего условного срока, может стоить им многих лет свободы. С теми, кто нарушает условия досрочного освобождения, милиция не церемонится, и суды тоже. И ведь они не могли быть уверены, что Гришка, разозлившись, не даст показания против них, или что они, в горячке, перестараются и нанесут Гришке такие увечья, после которых, и его показания не понадобятся — увечья, которые сами по себе тянут на статью!.. Выходит, что-то очень важное было на кону, что-то очень важное они с Гришкой не поделили, раз решились прибегнуть к таким крутым мерам воздействия. Вот милиция и пыталась выяснить, что же это такое могло быть…

— И что-нибудь выяснили? — спросил я.

Миша вздохнул.

— С тех пор больше десяти лет прошло, так что можно рассказать в общих чертах — не называя, разумеется, имён осведомителей. Был тут у нас журналист, в местной газете, из отъявленных охотников за сенсациями… «Врун, болтун и хохотун», говоря словами Высоцкого. Уже потом, он в Питер перебрался, и как-то закрепился там, хотя на первые роли в разоблачительной журналистике не вылез, на что он очень надеялся. То ли закалки не хватило, то ли чего ещё, не знаю… Но мужик он был ничего, свойский, и подходы находить умел, чтобы раскрутить собеседника. Готовил он в то время очередную резкую статью о бессилии милиции, когда дело касается грабежей дач — ну, тех дач, где люди только летом живут, а на зиму запирают наглухо. Вот так в мае приедут — а двери и окна взломаны, все разорено, разграблено и загажено… Чего там говорить, если до сих пор эта проблема стоит, и сейчас даже покруче стало. Ну, потому что народ вообще зубы на полку кладёт, вот и «бомбит» все пустующие дачи с удвоенной яростью, все вплоть до старых простынь и утюгов выгребая. Про алюминиевую посуду я уж и не говорю — алюминий дороже всего идёт в пунктах скупки металла, что официальных, что подпольных, и две кастрюли потянут на хорошую выпивку… Впрочем, ладно. Суть в том, что этот журналист даже при таких своих резких статьях умудрялся сохранять хорошие отношения с милицией, и вот поступил сигнал — от одного из тех, кого подозревали в ограблениях дач…

— И кому эти ограбления сходили с рук, потому что он других грабителей милиции сплавлял, — едко ввернул Виссарион Северинович.

— Ну, тут мы будем придерживаться принципа, что «не пойман — не вор», — заметил Миша. — Мало ли о ком какие слухи ходили, и очень часто эти слухи оказываются несправедливыми, так что как милиция может на них ориентироваться?

— Рассказывайте! — фыркнул смотритель. — Как будто у нас и по слуху упечь не могут, коли охота припрёт…

— Ой, дед! — рассмеялся Миша. — Не зря твой язык однажды довёл тебя до беды! Смотри, опять допрыгаешься!

— Не допрыгаюсь, — ехидно возразил смотритель. — У нас теперь свобода и демократия. Вот я сейчас при тебе, представителе органов, президента обругаю, и мне ничего не будет, так?

— Так, — согласился Миша. — Но тогда, выходит, и спорить не о чём. И вообще, вы хотите до конца эту историю дослушать или нет?

— Хотим, хотим! — сразу же сказал я.

— Разумеется, хотим, — признал Виссарион Северинович. — Но как же поправки не вносить, если они сами напрашиваются?

— Ну, вы у нас известный боец за правду, — хихикнул Миша.

— Разумеется, — гордо согласился Виссарион Северинович. — Правда для меня дороже всего. Но ты рассказывай, рассказывай.

— …В общем, — продолжил Миша, отхлебнув чаю, чтобы взять паузу и собраться с мыслями — похоже, постоянные наскоки смотрителя маяка несколько его сбили, — поступила информация, что журналист, по ходу разговора, интересовался стычкой Гришки с Петько и Скрипицыным, и тем, почему милиция отпустила Петько и Скрипицына: потому ли, что улик не нашлось на уголовное дело или потому, что Петько и Скрипицын сумели откупиться. Информатор задал вопрос, как они могли откупиться, нешто у них деньги есть? «Я так слышал, что есть, — сказал журналист, — и немалые. И, вроде бы, полученные законным путём, разве не доходило до тебя такого?» Ну, это было уже совсем интересно, и милиция стала думать, как бы порасспрашивать журналиста так, чтобы не подставить информатора. Решили ещё одну «подсадную утку» ему подсунуть — явился к нему другой информатор…

— …Стукачик, — упрямо ввернул смотритель маяка.

— Ладно, стукачик, — покорно согласился Миша. — И говорит ему этот… — он замялся, выбирая между словами «стукачик» и «информатор», а потом вдруг, с улыбочкой вдохновения, проговорил, — стукатор, — и победоносно поглядел на Виссариона Севериновича. Виссарион Северинович удовлетворённо кивнул, и Миша продолжил. — …Что, мол, слышал он, что журналист мастерит такую-то статью, и готов ему материала подкинуть, потому как сам дачи периодически «бомбит», но с условием, чтобы его имя осталось в тайне… И с ещё одним условием: чтобы разговор шёл под водочку или под самогончик. Тогда сухой закон ещё свирепствовал, хоть и не так, как сразу по его введении, поэтому со спиртным плоховато было…

— Тогда со всем плоховато было, — проворчал Виссарион Северинович. — Гнали из чего ни попадя, потому что сахара и дрожжей тоже было не достать. Очень неплохо из сухого кваса получалось. Берёшь, значит, пачку сухого кваса на ведро воды, добавляешь…

— Виссавериныч, не при ребёнке же! — перебил его Миша.

— Да какой он ребёнок! — возразил смотритель. — И вообще, дети ведь не на необитаемом острове живут, они и не такие разговоры взрослых слышат. Что до меня, то я тогда наловчился из крапивы гнать. Берёшь крапивы, порубишь мелко, несколько крупных сладких яблок для закваски — свёкла тоже идёт, но свёкла хуже — ещё кой-какие добавки, но это уже, как говорится, секрет фирмы, зальёшь водой, полную кадушку, с плотной крышкой, чтоб, значит, перебродило нормально, и уже саму брагу хлебать можно, брага получается роскошная, с такой отдушкой травяной, что закачаешься, а уж если перегнать, то вообще упадёшь!..

Миша не выдержал и расхохотался.

— Ой, Виссавериныч, брось заливать!

— А я не заливаю! — обиделся смотритель (притворно обиделся, по-моему). — Я один раз так славно перегонял, что до восьмидесяти пяти градусов нагнал! По спиртометру проверял, честное слово!

— Виссарион Северинович! — взмолился я (хотя вообще-то я всегда рад был слушать его байки. — Мы ведь так никогда до конца не дойдём, а ведь история становится всё интересней и интересней! Дайте дослушать — а вы потом все отдельно расскажете.

— Хорошо, хорошо, молчу, — добродушно согласился Виссарион Северинович. Видно, и ему было интересно узнать, чем дело кончилось. — Ну? — обратился он к Мише.

Миша, кажется, хотел что-то сказать на тему постоянных вмешательств смотрителя маяка в его рассказ, но передумал и просто продолжил.

— Так вот, журналист согласился на оба условия и с удовольствием раздавил на пару с информатором две бутылки самогонки. Естественно, не только слушал, но и сам разболтался, когда закосел — потому что любил и языком почесать и прихвастнуть тем, сколько ему известно и как он во всякие дела вхож. Информатора понесло — принялся он повествовать журналисту, что за всеми грабежами дач стоит единая мафия, которая получает процент с каждого налёта и которая мелких исполнителей отмазывает, а уж если отмазать не удаётся, то заботится о том, чтобы и в лагерях им неплохо жилось. Мол, это прибыльное дело, одно из самых прибыльных по всей России — по Союзу, тогда ещё — поэтому милиция и не может справиться. Не знает милиция, что надо головы рубить, а не щупальца… Словом, невесть чего наплёл. А журналист, значит, тоже разоткровенничался: не верю, говорит, что милиция сама такая уж чистая, потому что, вот, очень странное дело Петько и Скрипицына. Я тут репортаж о музеях готовил и ездил к смотрителю одного из крупнейших наших областных музеев — того, кстати, в который в своё время были отправлены сокровища — или, вернее сказать, экспонаты — из взорванного монастыря. И там он увидел Петько и Скрипицына. Он знал их в лицо, потому что в своё время был на суде над ними, ещё начинающим репортёром уголовной хроники местной газеты. Его, естественно, заинтересовало, что могут делать в музее двое отъявленных бандюг, и он спросил смотрителя — мол, не заметил ли странных посетителей. Смотритель ответил, что они остановили его, когда он проходил по залу. Они стояли перед макетом взорванного монастыря. Ну, из этих музейных макетов, которые в миниатюре воспроизводят и здания, и местность вокруг них, и стоят под стеклом, занимая площадь в несколько квадратных метров. Они поинтересовались у смотрителя, точно ли воспроизведён монастырь. Тот ответил, что один к одному, как положено, до мельчайших деталей. А местность вокруг, возвышения, берег реки? — спросили они. Смотритель ответил, что тоже все в точности. Они закивали и почему-то заулыбались. Вот и всё, что было. Вернувшись в Город после всех разъездов, журналист узнал, что Петько и Скрипицын попали в милицию, и ему стало любопытно, не связано ли это с их посещением музея. Своё любопытство он привык удовлетворять незамедлительно, и без всякого стеснения, без всякого страха он перехватил Петько и Скрипицына в пивном баре, когда их отпустили после задержания. Представился им, объяснил, кто он такой, выставил порядочно пива на круг, и сказал, что, если у них есть проблемы с милицией, то он готов им помочь — как человек, пишущий о случаях, когда милиция действует некомпетентно или нарушает закон. Петько и Скрипицын пиво приняли с удовольствием, но что касается других дел — тут они на контакт шли очень неохотно. Всё-таки, когда водочки под столом добавили, журналисту удалось раскрутить их на разговор о поездке в музей. И они пробормотали что-то туманное, в том смысле, что им светило наследство в сто тысяч, и они хотели узнать, окольненько этак, чистое ли оно, можно ли продавать его музею, и вообще, стоит ли связываться… журналист так понял, что речь шла о дальних родственниках одного из них… но что после того, как они из-за Гришки загремели в милицию, наследство все равно гикнулось, из-за милицейских разборок утекло. Журналист так понял, что они какими-то ценностями, полученными в наследство, откупились от милиции, и поэтому их не посадили. Он, естественно, напрягся и попробовал вытянуть из них побольше, но они опять наглухо замкнулись, а передавливать вопросами он не решился — ведь такие люди могут запросто за нож схватиться, особенно спьяну, если им покажется, будто на них наседают и есть в этом что-то подозрительное. Словом, отложил это журналист в уме, что на эту тему не худо бы собственное расследование провести, но ни одной зацепочки больше найти не мог. Ну, вот… После этой информации в милиции стало ясно, что не худо бы порасспрашивать журналиста подробнее — но как это сделать так, чтобы первого информатора не выдавать? И заслали к нему другого…

— Стукачика, — буркнул Виссарион Северинович. — И тот убедил его пойти в милицию, потому что наша милиция, мол, чистенькая и безгрешная, так?

— В общем, так, — сказал Миша.

— Да, но как они его убедили? — вмешался я.

— В том-то и соль! — кивнул мне Миша. — Перед тем, как послать к журналисту другого человека, милиция кое-что прикинула, и кой-какие догадки появились. Видите ли, исчезнувшее резное распятие было оценено, по тем временам, как раз в сто тысяч рублей. Гришку, я вам говорил, подозревали, где-то с месяц его проверяли, но никаких улик против него не нашлось. А тут эти двое сперва побывали в том музее, в который должно было переехать распятие, и особенно интересовались монастырём, в котором оно находилось, а потом накинулись на Гришку — с тем, получается, чтобы вышибить из него нечто стоимостью в сто тысяч рублей, так ведь можно толковать рассказ журналиста, и только логично выходит, да?

— Логично, — живо согласился смотритель маяка. — Выходит, они пронюхали, что распятие у Гришки, и решили отобрать у него, а Гришка потом не решился жаловаться, чтобы с воровскими авторитетами не пришлось делиться, и чтобы, вообще, ни один лишний слух блуждать не пошёл? Ну, а Петько со Скрипицыным тоже, естественно, молчали в тряпочку — и потому что надеялись потом всё-таки дожать Гришку, и потому что их самих охотно привлекли бы за соучастие, раз они знали о распятии, но не сказали? Но откуда, откуда они могли это узнать, если Гришку так никогда и не смогли зацепить на этой краже — допуская, конечно, что он украл?

— Вот-вот! — подхватил Миша. — Совсем интересная картинка получается. верно? В общем, этот второй человек поведал журналисту, по естественному поводу и под большим секретом, что милиция подозревает Гришку вместе с Петько и Скрипицыным в краже музейного экспоната — распятия стоимостью в сто тысяч рублей, которое они в итоге не поделили, из-за чего и драка была — и землю носом роет, чтобы найти дополнительные улики. Журналист, устыдившись своих подозрений…

— Ну да, перед родной милицией стыдно стало, — опять не удержался смотритель маяка от язвительной подковырочки.

— …помчался к начальнику милиции, — спокойно продолжил Миша, — и поделился с ним тем, что знал… а начальник милиции воспринял это, естественно, как потрясающие новости. Я ж говорю, этот журналист всегда охотно сотрудничал с милицией, поэтому его критические статьи милиционеры и воспринимали с таким благодушием — вроде как, свой резвится. Но, к сожалению, журналист не смог поведать больше того, что милиции и так уже было известно. Раза два для порядку провели дополнительные обыски у Гришки, найдя повод, пошукали вокруг Петько и Скрипицына — не сболтнут ли они чего ещё, но ничего не нашлось, ни единой зацепочки, и дело так и стало уходить в песок. А тут Петько и Скрипицын засыпались на очередном грабеже — не удержались, гады — и уехали «отдыхать» очень надолго. А Гришка тоже в скором времени «отличился» — за что и огреб свой последний срок. В общем, все подозреваемые исчезли из Города, а во время допросов на любой намёк о распятии они делали большие глаза. Если бы милиция была больше уверена, что вся заварушка была именно вокруг распятия, то поднажала бы покруче, но ведь уверенности быть не могло, слишком смутными были все намёки.

— И распятия так и не нашли? — спросил я.

— Так и не нашли, — кивнул Миша. — Я ж говорю…

Но что он хотел добавить — так и осталось неизвестным, потому что в этот момент мы услышали бешеный рык Топы и отчаянный человеческий крик!

Глава ЧЕТВЁРТАЯ. ПОЙМАННЫЙ БАНДИТ

Мы выскочили из маяка не одеваясь, чуть не кубарем скатившись по ступенькам. То, что мы увидели — это было зрелище! На снегу, возле «Бурана», неподвижно лежал мужик в тулупе, его ушанка отлетела в сторону метра на два, рукав тулупа был разорван собачьими клыками, а Топа высился над мужиком, поставив левую переднюю лапу ему на грудь и скаля клыки у самого его горла.

И без слов было понятно, что произошло. Мужик — из шальных, вопросов нет — увидел оставленный без присмотра «Буран» и решил его угнать. При этом он не заметил Топу, тихо лежащего у самых дверей. Как только мужик стал забираться в «Буран», Топа кинулся на него и одним броском, как он это умеет, свалил его с ног и «арестовал». Видно, мужик попробовал рукой махнуть, то ли машинально прикрываясь, то ли и впрямь думая отбиться от такой собаки, и Топа для острастки порвал ему рукав.

— Молодец, Генерал Топтыгин! — сказал Миша. Топа скосил на него взгляд, а мужик, услышав голоса, попробовал пошевелиться, и Топа угрожающе зарычал на него.

— Это ж кто такой выискался, который мой «Буран» угнать пожелал? — продолжал Миша, подходя поближе к пленнику. — Ба!.. — он даже поперхнулся. — Петько! Вот уж действительно, помяни волка — а волк за дверью! А где ж твой подельщик, Скрипицын?

Петько не отвечал. Он теперь боялся лишний звук издать, чтобы не рассердить Топу.

— Ты можешь отозвать Топтыгина? — спросил у меня Миша.

Я свистнул Топе.

— Топа, иди сюда, к ноге! Ты молодец!

Топа, рыкнув для острастки, отошёл ко мне. Петько пошевелился.

— Пусть только встаёт медленно и аккуратно, — предупредил я. — Если Топе почудится что-то нехорошее, я его не удержу.

— Понял? — спросил Миша у уголовника.

Петько медленно кивнул, потом так же медленно, стараясь не делать резких движений, поднялся на ноги.

— Так где Скрипицын? — повторил Миша.

— Не знаю… не знаю я… — прохрипел Петько, осторожно массируя замёрзшие руки. Похоже, голос у него подсел и от холода, и от испуга.

— Ладно, разберёмся, насколько ты не знаешь! — хмыкнул Миша. — А пока тебя надо доставить по назначению. Виссавериныч, найдётся у тебя крепкая верёвка?

— Сейчас поищем, — кивнул смотритель маяка, ошеломлённый не меньше всех нас. И пошёл искать верёвку.

— Значит, думал на «Буране» рвануть подальше, так? — осведомился Миша у Петько. — А потом что хотел сделать? На удобном перегоне в товарный вагон забраться, чтобы завтра быть подальше от этих мест?

Петько хотел, вроде, что-то сказать, но сдержался и промолчал. Принял такой вид, что, мол, воля твоя, начальник, тебе не хуже, чем мне, известно, что я собирался делать, а болтать мне ни к чему, в моём положении всякое лишнее слово мне же во вред пойдёт… — Ладно, разберёмся, — весело сказал Миша.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8