Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Старьёвщик

ModernLib.Net / Биссон Терри / Старьёвщик - Чтение (стр. 3)
Автор: Биссон Терри
Жанр:

 

 


      – Пожалуйста, не кладите трубку.
      Пошли они все к черту! Я подумал и повесил трубку.
      Последнее изъятие оказалось томом в твердом переплете, «Лучшие американские рассказы, 2014». Бонусы на антологии не распространяются, пока не вычеркнут половину авторов, а здесь удалили только семь из девятнадцати. Но я не обратил внимания. Не мог выкинуть из головы Гомер. Я проделывал положенную работу как зомби: улыбка, расписка, карточка, деньги, книгу, в мешок, обратно на позднее вечернее солнце – даже и не догадываясь, что это последнее изъятие в моей карьере, последнее на Островах – просто последнее для Бюро на сегодня, насколько я понимал.
      Тогда я только знал, что успешно убил вечер. Отправился домой, чтобы поужинать и стереть еще пару часов. Пришло два сообщения. Грубый голос, в котором я распознал замаскированную Генри, сообщил:
      – Сегодня вечером, пароль – «нежные чресла». Второе оказалось от моего оператора Организации профилактики здоровья, сообщившего номер Скорбного совета: 07865–78.
      Скорбный совет? Мне такое сочетание не очень понравилось. Следовало кое-что разузнать. Я набрал «Мастера медицины», продиктовал номер и… снова попал в режим ожидания. Нейтральная музыка, вот уж что действительно бессмертно, ведь ее никто никогда не сочинял. Время ужинать, но я потерял аппетит. Дом казался пустым и холодным. Я решил отправиться в Бруклин пораньше. Все, что угодно, лишь бы не слоняться по дому, ожидая, пока заткнется музыка. Я вышел, в последнюю минуту вспомнив захватить альбом Вильямса.
      И дозвонился где-то на середине моста. Странно, как раз в тот момент облака слегка рассеялись, и я смог увидеть, только на мгновение и только в зеркале заднего вида, безупречно симметричную вершину Грейт-Киллс, сияющую в последних лучах солнца, и маленькое здание рядом с вершиной, скорее всего сам Корпус домашних животных.
      – Мистер Шапиро?
      – Да! Корпус домашних животных? Мне нужна информация о пациентах, пожалуйста.
      – Вам необходимо обратиться в Скорбный совет. Вам назначили советника?
      – Мне не нужен советник. Мне нужна информация о пациентах.
      – Тогда вам его назначат. Пожалуйста, не кладите трубку, я вас соединяю.
      – Мне не нужен ваш проклятый советник.
      Но я снова в режиме ожидания. Позади меня загудел лектро, потом еще один, я обнаружил, что почти остановился. Прибавил скорости и переехал на другую полосу.
      – Скорбь. Хэл на проводе. Не переживайте так.
      – Алло? Не переживать из-за чего? Что-то случилось с Гомер?
      – Шутка. Просто шутка. А кто, черт возьми, такой Гомер?
      – Гомер – моя собака, – ответил я. – Пациент в Корпусе домашних животных. Мне не нужны советы. Мне нужна информация о пациентах.
      – Лучший друг человека, – сказал Хэл. – После телефона, конечно. Шутка. Шапиро? 07865–78?
      – Да, и мне не нужны советчики, черт возьми. Мне нужна информация о пациентах.
      – Ладно, – сказал Хэл. – Я здесь, если понадоблюсь. Вам придется проходить через меня, раз речь идет о серьезной болезни. Для вашей же собственной безопасности, понимаете?
      – Какая серьезная болезнь?
      – Секрет! Но теперь, когда мы поговорили, я могу вас списать и дать вам номер для информации о пациентах.
      – Хорошо.
      – Запишите. О… ух!
      – Ух что?
      – Шапиро, вас направили прямо в ОНК.
      – ОНК?
      – Онкологический центр. Послушайте, нам все же следует поговорить. Иногда сложнее всего найти того, кому не все равно,
      – Не все равно? Что случилось?
      – Не волнуйтесь! – сказал Хэл. – Главное, успокойтесь. Давайте я вас поставлю на ожидание, пока буду набирать ОНК.
      – Нет…
      Слишком поздно. Снова ожидание. Я добрался до вершины моста и начал спускаться. Настал час пик, и мост заполонили лектро и автомобили, все торопились на запад, из Бруклина, к заходящему солнцу. Лишь немногие, и я в том числе, ехали на восток.
      В ожидании я пробыл только несколько минут.
      – Вы дозвонились в Корпус домашних животных, Онкологический центр. Наша служба открыта, как предписано законом, с восьми до пяти. Пожалуйста, перезвоните утром после восьми часов, пожалуйста.
      – Одного «пожалуйста» вполне достаточно, – пробормотал я и повесил трубку.
      Телефон умер. Ни музыки, ни информации, ничего.
      Забавно, я испытал облегчение. Или по крайней мере подумал, что испытал, когда ехал вниз, с моста, к огням Бруклина, рассыпанным, низким, как упавшие звезды. Я ничего не мог поделать до утра.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

      Судебный процесс над знаменитостями лучше всего проводят знаменитости. Дело о «Гетти 11» вел Байрон Эдисон Уилсон, праправнук самого знаменитого (и скандального) из «Бич Бойз». Группу адвокатов, несмотря на протесты подзащитных назначенную судьей, возглавляла Лорейн Гришэм Кунстлер, прапраправнучка активиста и адвоката двадцатого века и внучка известного новеллиста 19…-х.
 
      Судья оказалась (она проследила, чтобы это обнаружили) незаконной внучкой судьи Лэнса Ито.
      Дамарис появлялась на суде каждый день в костюме от Шанель с безупречным макияжем по специальному распоряжению судьи Леви-Гомес-Ито, которая боялась, что тюремный комбинезон может повредить образу звезды кино и послужить основанием к дальнейшей апелляции или даже отмене приговора. Таким образом Дамарис каждое утро приводили из камеры в костюмерную, прежде чем допустить в зал суда, а значит, ей приходилось вставать на час раньше, чем остальным подзащитным.
      Последние представляли собой довольно разнородную и, надо сказать, не слишком колоритную толпу. Хотя их имена уже давно стерли согласно Дополнению о кончине личности к стандартизированному закону «О высшей мере наказания», можно сказать, что среди них было шесть мужчин и четыре женщины, в том числе архитектор, преподаватель музыки и два писателя-фантаста. Кое-кто имел довольно поверхностные связи с индустрией кино. Двое находились в браке, но не друг с другом. Двое оказались нетрадиционной сексуальной ориентации. Один обладал запоминающимся смехом, а другой – природной мрачностью. Все находились вне рас и культур, кроме двух белых, одного черного и одного, заявившего о своем испанском происхождении. Все говорили на английском.
      «Будет сложно, – писала „Вэраети“, поддерживавшая этот сброд на суде, – представить более значительное общественное движение, начавшееся с такой малообещающей группы, если только не углубляться в историю раннего рок-н-ролла». Присяжные – совершенно безымянные и абсолютно не запоминающиеся. Большей частью муниципальные служащие на пенсии. В основном женщины, за исключением трех мужчин.
      О «Корпорации любимых» чем меньше сказано, тем лучше. Незаметные тогда, они сейчас позабыты. Распоряжение судьи, чтобы каждая статья о подзащитных сопровождалась рассказом о жертвах или о «Корпорации любимых», не имело практического эффекта, так как Дамарис освободили от данного ограничения как кинозвезду.
      На вторую неделю Дамарис появилась на трех обложках и еще на четырех – на третьей неделе.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

      – Нежные чресла.
      Те же самые черные парни у входа подарили мне тот же тяжелый взгляд. Тот же самый недружелюбный бармен, анти-Лоу, ставил те же самые бутылки. Тот же самый «Остров Гиллиган» шел по телевизору под потолком в углах, опять без звука.
      Ковбоя Боба, если таково его настоящее имя, внутри не оказалось, как и Генри, если ее действительно так зовут. Но опять же – я рано. Я запихнул альбом Вильямса под стол и сел ждать девяти часов. Музыкальный автомат играл Бака Оуэнса и Джона Колтрейна, обоих я знал еще с Академии, так как их удалили на пике популярности и теперь часто переправляли контрабандой. Я пытался не думать о Гомер. Взял еще бутылку.
 
      Точно в девять дверь отлетела внутрь, и в бар зашла Генри, свитер с синими птицами и все такое.
      Она вроде бы удивилась при виде меня.
      – Вам разве не пришло в голову сменить брюки?
      Я посмотрел вниз и понял, что на мне все еще небесно-голубые штаны Бюро с одной полосой.
      – Пойду я, – сказал я. – Все это с самого начала было плохой идеей.
      – Здесь только подпольный клуб.
      – Не для меня, не для нас. Вместо ответа она подхватила мою бутылку и прикончила ее.
      – Думаю, мы можем потанцевать, пока ждем, – предложила она, вставая. – Будем выглядеть менее подозрительно. Что там у вас?
      Генри показывала на альбом Вильямса в пакете под столом. На сей раз я рассказал ей.
      – Так ты бутлегер? Я так и знала.
      Я уже собирался разубеждать ее и предупреждать, но она так легко скользнула в мои объятия, что я на некоторое время забыл обо всем на свете. Казалось, мы каждый вечер танцевали вместе. На самом деле я никогда не танцевал с ней или с любой другой девушкой, ни с кем, кроме моей матери. Но справлялся довольно неплохо. Во всяком случае, кажется, она так думала. Ее груди оказались мягкими и большими, на свитере проступили синие птицы, сначала одна, потом другая. Ее крошечные руки целиком помещались в моих. Я уже начал говорить Генри, что даже шутить о бутлегерах противозаконно, когда почувствовал холод на затылке. Ночной воздух. Я повернулся и увидел Боба, входящего в клуб в своей ковбойской шляпе. Мы с Генри остановились, она отдернула руки. Синие птицы начали постепенно увядать.
      Когда я подошел к столу, Боб уже держал альбом.
      – Я собирался только разок послушать его, – объяснил я. – Потом отправить обратно.
      – Как угодно, – сказал Боб.
      Он выдвинул пластинку из обложки, задвинул обратно. Раздался легкий шипящий звук.
      – Могу предоставить вам проигрыватель за сотню. Дешевле, чем я ожидал. Я передал ему под столом пять свернутых двадцаток. Будто в насмешку над моей предосторожностью, он пересчитал их на столе. Тем временем Генри, исчезнувшая в начале разговора, появилась с двумя бутылками. Кому вторая: мне или Бобу?
      Бобу. Он одной рукой схватил бутылку и сделал глоток, складывая деньги и пряча их в карман. Потом вытащил карточку, прижал к ней большой палец правой руки и передал мне.
      – Через дорогу стоит грузовик. На одной его стороне написано «Боб». Проигрыватель сзади, у двери. У вас есть лектро, чтобы довезти его?
      Я кивнул и встал. Мы с Бобом одновременно потянулись за альбомом. Боб выиграл.
      – Подержу у себя, пока вы не вернетесь с карточкой. Чтобы вы не сбежали с моим грузовиком.
      Настала моя очередь говорить «как угодно». Черные парни зло глянули на меня, когда я выходил. Прохладный осенний воздух пробился сквозь пелену бутылок, и я вдруг осознал, что набрался гораздо сильнее, чем хотелось бы. Домой. В отдалении послышались сирены.
      Грузовик оказался оранжево-голубым. На одной стороне виднелась надпись «Индейца Боба». Что – «Индейца Боба»? Вот и вся история о ковбое. Сквозь небольшое окошко сзади я рассмотрел несколько картин в рамках, поставленных вертикально, свернутый ковер и проигрыватель. Я сунул карточку в панель для ключа на задней двери, и дверь распахнулась.
      Проигрыватель был величиной с маленький чемодан, настоящий, с ручкой. В тот момент, когда я вытаскивал его и закрывал дверь, мимо медленно скользнул лектро с выключенными фарами. Того же цвета, что и мой: небесно-голубая «тошиба». Внутри сидели четыре человека, двое спереди и двое сзади.
      Все четверо смотрели на меня, даже водитель.
      Принуждение? За мной следят? Даже если нет, небесно-голубые брюки с одной полосой выдавали во мне служащего Бюро. Я не мог положить проигрыватель в лектро и, безусловно, не мог позволить увидеть себя входящим с ним в подпольный клуб.
      Пытаясь выглядеть естественно, я пошел по тротуару, неся проигрыватель как простой чемодан, пока лектро не завернул за угол. Тогда я побежал обратно к клубу.
      Двое черных парней зыркнули на меня, но дверь открыли. Генри сидела с Бобом за столиком, оба потягивали пиво из бутылок. Альбом находился внизу, между ними, в пакете, где я и оставил его. Я пошел по танцполу. И внезапно почувствовал холод на затылке. Снова ночной воздух. Дверь распахнулась настежь, и двое мужчин в лыжных масках ворвались в комнату.
      У одного в руке «вудпекер», у другого – «карильон». Я узнал оба пистолета. Мы изучаем в Академии оружие, прежде чем происходит назначение в Удаление или Принуждение.
      Огни погасли, и одновременно смолкла музыка. Комната заполнилась визгом и криками. Кто-то врезался в проигрыватель и выбил его из моих рук. Я увидел Генри и Боба, стоящих на коленях. Услышал «бадда-бадда-бадда!» «карильона» и грохот, похожий на звук, который издает собака, волокущая цепь по крыльцу.
      Потом «так-так-так!» «Вудпекер».
      Я побежал к столу, но он оказался перевернутым и расколотым – «карильон» переключился на «дам-дам!». Мой альбом исчез. Где Боб?
      Потом я увидел, как он бежит к бару, держа мой альбом в одной руке и бутылку в другой.
      – Пошли!
      Генри тащила меня за руку. Я запнулся за проигрыватель и наклонился, чтобы его поднять.
      Бадда-бадда-бадда!
      Проигрыватель разбит вдребезги. Расколот, как яйцо. Когда я попытался поднять его, посыпались провода и стекло.
      – Пошли! – крикнула Генри, но где Боб?
      Где альбом Хэнка Вильямса? Неужели я попал под налет Бюро? Бюро никогда не использует «карильоны»,
 
      они запрещены. И точно не в подпольном клубе, где самое страшное наказание – штраф.
      Так-так-так!
      Я встал и, даже не успев побежать, с налету наткнулся на что-то твердое и упал. Стол?
      – Скорей! – взвизгнула Генри.
      Она тащила меня вперед, тащила сквозь толпу людей, которые ломились в заднюю дверь, к ночному прохладному воздуху.
      – Где твой лектро?
      Я показал на противоположную сторону улицы. Генри сорвалась на бег, я попытался последовать за ней, но мои ноги, казалось, решили двигаться одновременно в двух различных направлениях.
      Так-так-так!
      Выстрелы остались позади, внутри здания, далеко. Мои небесно-голубые брюки с одной полосой насквозь промокли. Я смутился, а потом увидел, что это кровь, и в ужасе сел на листья, на обочину. Листья прилипали ко мне.
      Генри исчезла. Грузовик Боба трогался с места. Я пытался кричать, но не мог вздохнуть, к тому же я снова двигался. Шел? Генри вернулась, тянула меня за руку. Она сунула карточку в отверстие, и дверь моего лектро распахнулась, снова опрокинув меня в листья. Бадда-бадда-бадда! Пистолеты вновь появились снаружи.
      Генри опять тянула меня. Листья стали липкими от крови. В отдалении я слышал приближающиеся сирены.
      – Пошли! – крикнула Генри.
      – Делаю все, что могу, – ответил я, и здесь мои возможности иссякли.
      Последний миг из моей старой жизни, который сорвали с меня, как лист с дерева. Какой лист, с какого дерева?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

      Суд начался с заявления судьи Ито-Гомес-Леви, что рассматриваться будут только обвинения в произошедшем взрыве и последовавших смертях и что она не допустит свидетельств о мотивации и целях группы. Александрийцы (как их начали называть) ответили отводом назначенных адвокатов и избранием Дамарис своим законным представителем. Последующее обвинение в неуважении к суду не возымело никакого эффекта, потому как им в любом случае грозил смертный приговор, который «вынесут почти наверняка» («Вэраети»).
      Таким образом, именно Дамарис повергла в шок весь мир, объявив о полном принятии вины и ответственности александрийцами («названными в честь пожара, а не библиотеки») не только за трагедию в музее Гетти, но за каждый взрыв и саботаж, которые являлись актом «удаления» со стороны движения александрийцев за последние восемнадцать месяцев – хотя, по сути, это невозможно. Прежде чем судья успела прервать ее, Дамарис объявила, что целью являлось и является «пробудить мир от избытка искусства и информации».
 
      Пресса потеряла голову. Может, Дамарис прикрывает новое движение или использует суд, чтобы создать его? Судья Гомес-Ито-Леви (она меняла порядок имен, чтобы не оказывать предпочтения ни одному из своих великих предков) ответила удалением присяжных, так как их помощь для вынесения приговора больше не требовалась. Удаление подстегнуло целый ворох жалоб и апелляций со стороны присяжных и адвокатов, в результате чего присяжных восстановили в качестве наблюдателей и, несмотря на то, что изменение заявления осталось в силе, присяжным, в противоположность обычной процедуре, позволили огласить решение судьи по делу.
      Сам вердикт никогда не подвергался сомнению. Глава присяжных открыл конверт в 16:47. Мирное время, 21 апреля 20… года. Всех одиннадцать подсудимых признали виновными в убийстве первой степени, террористы ческой деятельности и уничтожении частной собственности. «Корпорация любимых» аплодировала. Александрийцы в каменной тишине подняли руки. Судья отсрочила исполнение приговора на месяц, чтобы дать время присяжным для подготовки петиции о распространении их роли наблюдателей на этап наказания, так как все они имели дело с книгами и телевидением, а потому были «материально заинтересованы» в смертном приговоре.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

      Что-то не так. Мне не хотелось в туалет. Обычно по утрам мне первым делом хочется в туалет.
      Странные ощущения в ноге. Я скинул одеяло и посмотрел на нее. Мои небесно-голубые брюки с одной полосой исчезли – как, впрочем, и кровь, которую я помнил. Вместо них на левом бедре, где-то посредине между коленкой и трусами, оказалась штуковина. Она выглядела как розовый блин.
      Неестественно теплая, даже горячая. Еще более неестественно: хотя я никогда не видел ничего подобного, я точно знал, что это такое. «Куппер™», изготовлен фирмой «Олеан» по лицензии «Буэнос ночес лтд.». Модель повышенной прочности, которую имеет право ставить и снимать только профессиональный врач. Куппер нельзя применять для лечения рака или любого другого распространяющегося заболевания. Во время его действия противопоказано употребление алкоголя или лекарств, рекомендовано не водить автомобиль и не работать с тяжелой техникой. Мне следует позвонить врачу, если он значительно увеличится или уменьшится.
      Я все знал, но как? Мне рассказали или куппер входит в число новомодных лекарств, которые выпускают в кровь инфонаносомы? Казалось, само знание являлось частью информации. Я не помнил никаких врачей. Не знал, что находится под куппером, но предполагал пулевое отверстие. Вероятно, я получил пулю в ногу. Вспомнил кровь, удар. Рейд… или нет? Принуждение не проводит рейдов по подпольным клубам… и не стреляет пулями.
      Или я ошибаюсь?
      Я попытался встать, но, не сгибая ноги, сложно даже просто сесть. Поэтому я только огляделся.
      Я находился в странной квартире, которая, по моему предположению, принадлежала Генри. Может, мне и это сказали? Или просто обстановка имеет слегка строгий «библиотекарский» вид? Потом я увидел лифчик с синими птицами, висящий в полуоткрытом шкафу, – размер чашечек подтвердил предположения.
      Я прислушался к раненой ноге, но ничего не почувствовал. Ни раны, ни куппера. Если пуля вошла в ногу, в чем я твердо уверен, значит, она не выходила. Мне она не мешала. Я закрыл глаза и снова отошел ко сну.
      Когда проснулся во второй раз, наступил вечер. В туалет по-прежнему не хотелось. Левая нога затвердела, я не мог ее согнуть. Куппер на ощупь теплый, даже теплее, чем моя кожа. Вторая нога в порядке. «Сокровенные места» на месте. Я пересчитал пальцы. Похлопал по щекам. Провел языком по зубам. Не так уж все и плохо.
      Мне чертовски повезло, верно?
      Я не чувствовал себя счастливчиком.
      Я сел, свесив ногу с кровати. Увидел солнечную кухню через дверь рядом со шкафом с лифчиком. Огляделся в поисках своих штанов. Пропали. Вместе с ботинками и носками. С телефоном и чем-то еще…
      Вильямс. Альбом! Я закрыл глаза и вспомнил, как открылась дверь, мужчины в масках… и Боб с альбомом.
      Теперь я знал, почему не чувствовал себя счастливым. Если он сбежал, все пропало. Моя работа. Мой дом. Моя пенсия. Моя жизнь.
      Я уже был на ногах, прежде чем ударила боль. Я проигнорировал ее и проскакал в дверь на крошечную кухню. На обитом железом столике лежал мой телефон. На стуле – ботинки и носки. Там же – небесно-голубые брюки с одной полосой, хотя на сей раз без крови. И холодные.
      Но никакого альбома, никакого Вильямса!
      Я застонал и сел, медленно выпрямляя ногу. Над раковиной располагалось окно, и сквозь него, сквозь узкую отдушину, я видел длинную полосу берега, а за ним – ничего. Острова окутаны туманом. Значит, сейчас поздний вечер.
      Отсутствие альбома означало, что я больше не старьевщик. Я бутлегер, преступник, изгой.
      Потом я заметил на столе, под моим телефоном, записку:
      Шапиро!
      Мы не могли отвезти тебя в больницу. Тебе следует поблагодарить Боба. Придется пару дней полежать в постели. Я приду домой после школы.
      Не звони мне в школу!
Генриетта.
      За что благодарить Боба? Неужели он сохранил мой альбом? Оставалось только надеяться. Вообще-то я не собирался звонить Генри в школу. У меня и без нее забот хватало. Потерянный альбом вновь разбудил мои тревоги: о работе, лектро и собаке. Гомер. Неужели я действительно забыл о Гомер?
      Но в первую очередь необходимое. Я известил Бюро о своей болезни; достаточно было просто набрать номер Достойной улицы и нажать 7425 или сказать «болен». Больничный спасет меня до понедельника.
      Потом пробежал глазами последние звонки и набрал номер, который получил на мосту вчера вечером. Телефон издал один гудок.
      – Корпус домашних животных, отделение онкологии. Куда направить ваш звонок?
      – Не знаю, – ответил я. – Мне нужна информация о пациентах, прошлым вечером меня отослали сюда. Я просто пытаюсь…
      – Пожалуйста, скажите персональный номер пациента.
      Легко.
      – Пожалуйста, не вешайте трубку и дождитесь следующего доктора…
      Доктора? – Я просто хотел…
      Слишком поздно. Музыка уже начала играть, отдаленная и терпеливая. Я положил телефон и огляделся в поисках еды. Нашел только йогурт в холодильнике и ореховую пасту в кладовке. Да я все равно не так уж и голоден.
      Я едва мог поверить, что мне все еще не хочется в туалет!
      Потом услышал свое имя. Сгреб телефон.
      – Да!
      – …Грисмана, и хотя она на самом деле не лечится, – продолжал тоненький мужской голос, – технологии меняются очень быстро. – Доктор Грисман? И тут, будто по заказу или по великой простоте чистой случайности, облака пробил луч, и проявилась трапециевидная вершина пика Грейт-Киллс, только на мгновение – вся в золоте и зелени. Рядом с вершиной что-то сверкнуло. Корпус домашних животных? Окно? Потом все исчезло.
      – …позволят лечить Грисмана, – заключил голос. Запись.
      – Повторить! – приказал я. Ничего.
      – Алло? – сказал я, потом, сдавшись, попросил: – Помощь?
      – Отделение онкологии. – Женский голос. – Куда направить ваш звонок?
      – Вы уже направили. Я говорил с доктором Грисманом, но он повесил трубку.
      – У вас есть номер очереди?
      К счастью, я занес в память тот, с прошлого вечера.
      – Пожалуйста, не вешайте трубку, я соединяю вас с одним из свободных врачей.
      – Мне не нужен любой врач. Мне нужен доктор Грисман!
      Она уже пропала, и снова играла музыка. Нога все еще оставалась окостеневшей, но больше не болела. Мне с трудом удавалось не заснуть. Наверняка во всем виноват куппер. Я встал и пропрыгал в другую комнату, положил лифчик в один из открытых ящиков комода и закрыл его. Но вначале положил ладонь на чашечку, посмотрел, как темнеют птицы, а потом бледнеют, когда я убрал руку.
      Ящик был заполнен белым нижним бельем, совершенно одинаковым. В верхнем ящике находились носки, тоже одинаковые. Я закрыл их все и попрыгал обратно на кухню. Я чувствовал, как закрываются мои глаза, пока наблюдал за вьющимися, как грязная шаль, обрывками тумана вокруг огромных выступов Грейт-Киллс. Наконец послышался другой голос, мужской:
      – Доктор Синдж.
      – Доктор Грисман там? – спросил я. – Думаю, мне нужно поговорить именно с ним.
      – Грисман? Грисман не доктор.
      – Ветеринар. Какая разница?
      – Грисман – болезнь.
      – Болезнь? Какая болезнь?
      – Кажется, вам следует сначала поговорить с Советом скорби, прежде чем мы приступим к нашей беседе.
      – Я уже говорил с Советом скорби, – сообщил я и продиктовал ему тем не менее мой код доступа.
      – Я соединю вас прямо с доктором Форментерой из Клиники для безнадежных пациентов. Не кладите трубку, пожалуйста.
      – Не надо…
      Снова ожидание. Из окна я видел, как поезд из автомобилей ползет по мосту. Казалось, что они ползут, но они, конечно, неслись со скоростью десять или пятнадцать миль в час. Я представил, как они соревнуются, пытаясь не заснуть.
      Сменил меню на дисплее телефона и просмотрел:
      УГРОЗА ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯ НА ОСТРОВЕ НЬЮ-ЛОНГ
      СТРЕЛЬБА В ПОДПОЛЬНОМ КЛУБЕ
      МАЙЕР ТРЕБУЕТ СМЕНЫ ЗАКОНА О КЛОНИРОВАНИИ
      Стрельба? Значит, я попал в полоску новостей? К несчастью, я платил только за заголовки и не имел доступа к самим статьям.
      Я сосредоточился на заголовках, будто мог каким-то образом выжать из них больше информации пристальным взглядом, когда услышал голос в телефоне:
      – Доктор Форментера. – Еще один парень. – Мистер Шапиро, думаю, вы уже слышали новости. Плохие новости. Печальные новости.
      – Что? Вы имеете в виду… Грисмана?
      – Точно, именно его. Сложная и особенная форма рака мозга. Уникальная для лучшего друга человека. Все дело в мозге собаки, верного, любящего биологического чуда, которое раковые клетки полагают лакомым блюдом. Я считаю, они любят собак так же сильно, как собаки любят нас. Конечно, моя теория еще не доказана. Вы слушаете?
      – Да.
      – Лекарства не существует. Пока не существует. Но это не означает, будто оно не появится. Я могу представить себе мир, и не в таком уж и далеком будущем, когда все болезни и человека, и собаки станут излечимыми. Вы слушаете?
      – Да.
      Сказать нечего. Всю жизнь я ожидал худшего, и вот наконец оно пришло. Рак. Я попытался представить себе жизнь без Гомер. И увидел только пустоту.
 
      – Однако есть и хорошие новости, Шапиро. Ничего, если я буду называть вас Шапиро? Вы слушаете?
      – Да.
      – Хотите услышать хорошие новости?
      – Конечно, – сказал я. – Кажется. – Пожалуйста, не кладите трубку.
      Послышался щелчок, недолгая музыка, а потом Форментера – или по крайней мере его голос – вернулся.
      – Хорошие новости состоят в том, что у нас есть специальное предложение для вас, которое даст вашему питомцу шанс. Могу ли я занять несколько минут вашего времени и рассказать о нем?
      Голос Форментеры слегка изменился. Стал более оживленным, более симпатизирующим. С тем теплым энтузиазмом, который в состоянии поддерживать только запись.
      – Как пожелаете, – ответил я.
      – Я уверен, вы читали истории о современном чудесном медицинском средстве под названием «Полу-жизнь». Средство разрабатывали по специальной правительственной программе, но, как и у большинства современных чудесных медицинских средств, у него неожиданно обнаружились полезные для всего общества свойства. И для домашних животных в том числе.
      Мне следовало здесь что-нибудь сказать. Они ожидают ответной реакции, или пойдет повтор.
      – Я уверен, вы читали истории о современном чудесном медицинском средстве под названием «Полужизнь». Средство разрабатывали по специальной правительственной программе, но, как и у большинства современных чудесных медицинских средств, у него неожиданно обнаружились полезные для всего общества свойства. И для домашних животных в том числе.
      – Я слышал о нем. Да, слышал.
      – Что вы скажете, если мы предложим вам стать одним из первых, кто пожнет плоды некоторых неожиданных свойств лекарства?
      – Скажете?
      Это вопрос? Я обрадовался, что беседую не с живым человеком. Большинство записей не волнует, что вы говорите, пока вы отвечаете хоть что-нибудь.
      – С «Полужизнью», изготовленной по лицензии правительства Соединенных Штатов, ваш обожаемый любимец сможет продержаться до того времени, когда изобретут необходимое ему лекарство. Что наверняка не займет много времени – ветеринария сейчас развивается неимоверными темпами. Готовы ли вы к приятной части?
      – Гм… э… да.
      – Если лекарство не изобретут в течение двадцати четырех месяцев, вашего обожаемого питомца безболезненно погрузят в вечный сон. Совершенно бесплатно. Да, вы верно расслышали, никакой оплаты, никакого подвоха. Только быстрый и безболезненный конец ваших продолжительных, плодотворных отношений, и вы будете уверены, что сделали все возможное. А теперь, вы готовы к самой приятной части?
      – Наверное, – ответил я в надежде, что самая приятная часть не окажется такой же отвратительной, как приятная.
 
      Оказалась.
      – Самое приятное, что вы заплатите всего 1250 за поддержание вашего любимого питомца в комфорте целый год здесь, в нашем современном Альпийском центре, из которого открывается вид на весь город.
      Я моментально проснулся.
      – Тысяча двести пятьдесят? Но Гомер уже вписана в мой код «Мастера медицины» как часть плана.
      – План действует только в случае смерти. Я думал, вы хотите оставить его в живых.
      – Ее. Да, конечно.
      – Мы расширили свои обязанности. Корпус домашних животных только лечит больных животных, не поддерживает их жизнь, когда обнаруживается смертельное заболевание. На самом деле Организация профилактики здоровья избавляется от животных тут же, как только они начинают страдать. Вы слушаете?
      – Да.
      – Поэтому «Полужизнь» доступна лишь в качестве дополнительной услуги Альпийского центра. Тысяча двести пятьдесят – достойная сумма. Мы можем снять ее с вашей кредитной карты. Вы слушаете?
      – Да.
      Только неимоверными усилиями мне удавалось не уснуть.
      – Чтобы оплатить перевод в Альпийский центр и начало приема «Полужизни», просто нажмите или скажите «о'кей».
      – О'кей, – сказал я. – О'кей, о'кей, о'кей.
      – Спасибо, – поблагодарил голос доктора Форментеры.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13