Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Старьёвщик

ModernLib.Net / Биссон Терри / Старьёвщик - Чтение (стр. 8)
Автор: Биссон Терри
Жанр:

 

 


      Я превратился в богача. Истратил десятку на соевое мясо и кинулся обратно к Генри с пятнадцатью казначейскими билетами в кулаке. Она пребывала в меньшем восторге, чем я.
      – Чем больше мы за фишки получаем, тем неохотнее расстаемся с ними, – прокомментировала Генри довольно загадочно, если вспомнить ее предыдущую позицию.
      Для костра не нашлось дров, поэтому мы съели соевое мясо холодным. Гомер учуяла его и зарычала, со все еще закрытыми глазами, однако есть наотрез отказалась.
      После ужина Генри взяла оставшиеся деньги и ушла на поиски «Полужизни» в надежде, что ей повезет больше. Вернулась с бутылкой «Эй, милашки!» и без таблеток.
      – Сколько осталось? – мрачно спросила она. Я показал. Одна.
      – На утро. Я обыскал все дно грузовика, прежде чем обнаружил жучка, приютившегося возле трансмиссии. Отдирая его, я ощутил легкий удар, такой легкий, что вначале решил» что у меня тактильные галлюцинации. Однако нет. Его маленький красный глаз злобно, как мне показалось, мерцал. Они обучаются, хотя и медленно, и в следующий раз придется воспользоваться резиновыми перчатками.
      Но следующего раза не будет. Теперь у меня появился план.
      Я отправился обратно на блошиный рынок, который уже собирался закрываться (почти наступила полночь), и купил керамическую банку с завинчивающейся крышкой.
      Положил жучка в банку и плотно закрутил крышку.
      Пересек стоянку, добрался до стадиона и нашел «кабинет задумчивости для мальчиков». В ней стоял старинный унитаз с водяным смывом. Я положил банку в бачок и поставил на место крышку. Неимоверно тяжелая, она издала приятный массивный звук захлопывающейся гробницы.
      Генри уже спала, когда я вернулся к грузовику. Я укутался рядом с ней и заснул, слушая храпение Гомер; Когда проснулся, уже наступило утро или по крайней мере объявился его розовый предвестник. Рассвет на равнинах так впечатляет, он освещает полмира за раз. Такое ощущение, будто находишься внутри яйца.
      Боб стал твердым как полено. Нам вдвоем еле удалось протащить его к передним сиденьям и завести грузовик.
      – Веди ты, – приказала Генри.
      У нее уже начались боли. Мы практически добрались до дна пузырька. Я разломил последнюю таблетку и дал ей половинку.
      – Сверните на 1–81, направляйтесь на запад, – сказал искатель.
      Генри сидела с закрытыми глазами, дожидаясь, пока начнет действовать «Полужизнь», я «вел» грузовик, гадая, как далеко нам придется заехать, прежде чем мы доберемся до конца, где бы он ни находился. И действительно, именно сегодня нам и предстояло это узнать. Но вначале…
      Огайо большой, Индиана еще больше, а Иллинойс больше всех: одно небо и под ним – пшеница и бобы. Земля залита солнцем и спокойна, но воздух наполнен громыхающими грозами, марширующими по небу с запада на восток. 1–80 вела прямо на запад, через бесконечные поля зернового жнивья, которые до сих пор обрабатывали потрясающие роботы-стрипперы, приезжающие из других штатов по туннелям, часто спотыкающиеся и дергающиеся, словно животные, сгорающие от нетерпения добраться до зерна.
      Каждый час мы останавливались у «кабинетов задумчивости для девочек». Генри не выражала особой склонности к беседам. Она вела грузовик или смотрела в окно, пока «правил» я. Свитер с синими птицами стал серым, губы надулись и, похоже, надолго.
      Она едва разговаривала со мной. Я не обращал внимания. Меня больше занимала Гомер, которой, похоже, становилось все лучше и лучше. Она тихо лежала в тележке с куппером на голове, теперь уже ставшим частью ее тела. На нем даже отрос желтоватый пух, так что казалось, что у нее просто увеличилась голова. Я дотянулся до Гомер и похлопал по макушке. Собака мирно дремала в своей маленькой тележке, качающейся из стороны в сторону. Я тоже заснул, пока «вел». И начал думать, что мы действительно можем добраться до места назначения девятки. Даже позволил себе мечтать о том, что буду там делать. Мы доберемся до следующего казино. Обменяем оставшиеся фишки на много-много денег и проиграем мелочь. Я получу обратно свой альбом, вложу его в обложку и… Здесь воображение всегда давало сбои.
      – Продолжайте, – проговорил искатель, но я не мог.
      Мои мечты истощились, и продолжалась только дорога.
      Я сидел за рулем поздним вечером, когда услышал «там-там-там» о борт грузовика. У меня не оставалось никаких сомнений, что мы избавились от жучка, поэтому я вначале решил, будто в машину попадает гравий с дороги.
      Но Генри сообразила быстрее.
      – Твой маленький друг вернулся, – заметила она. Я пожал плечами, оскорбленный ее отношением и встревоженный – хотя, признаю, и польщенный тоже – настойчивостью жучка.
      Генри вела грузовик, когда мы увидели оранжево-желтые флаги, что означало приближение к границе штатов и блошиный рынок. Она уже собиралась свернуть налево, когда я сказал: «Стой!» За флагами угадывались башни моста.
      – Давай поедем дальше, – предложил я. – Похоже, впереди Миссисипи.
      Она бросила на меня взгляд, говоривший: «Ну и что?»
      – Там может быть казино. Зачем утруждать себя общением с менялами и соевым мясом, если можно за фишки получить настоящие деньги? И возможно, настоящее мясо за деньги?
      На сей раз я удостоился утвердительного взгляда. Искатель тоже согласился.
      – Оставайтесь на 1–80, езжайте по мосту через Миссисипи.
      – Надеюсь, ты прав, – сказала Генри, пока я перестраивался на скоростную полосу, как раз вовремя, чтобы завернуть на мост.
      Я оказался прав.
      Миссисипи у Род-Айленда с прилегающими займищами, натуральными и искусственными, составляет в ширину практически три мили. На дальнем берегу стоял гигантский знак: женщина преклонных лет грозила громадным пальцем: «Казино „Золотые годы“, съезд № 1».
      Золотые буквы мерцали, в то время как палец сгибался и разгибался, сгибался и разгибался.
      – Джекпот! – воскликнул я.
      Но Генри показывала на знак поменьше: «Смотровая площадка», обозначающий пятачок в форме полумесяца в самом центре моста.
      – Сворачивай, – приказала она.
      Я повиновался.
      – В чем дело? – спросил я.
      – Твой маленький друг.
      – Не понимаю, почему ты постоянно называешь его «моим маленьким другом»?! – возмутился я, останавливаясь рядом с ограждением. – Он преследует грузовик, а не меня.
      – Он из твоего Бюро, – упорствовала она. Совершенно необоснованно. Мы даже не уверены,
      Бюро ли принадлежал жучок. И потом, оно уже вовсе не мое Бюро, во всяком случае, если я не верну альбом до конца месяца.
      Я собирался поспорить с Генри, но она уже выскочила из грузовика, встала на колени и шарила по дну грузовика.
      – Может, у него географический алгоритм, – предположила Генри своим библиотекарским голосом. – Может, если мы избавимся от жучка здесь, перед пересечением Миссисипи, он не последует за нами на запад.
      Маловероятно, но…
      – Дай мне, – сказал я. – Я знаю, где его найти. К тому же он ударит тебя током.
      Голые ноги Боба торчали из ковра. Я стянул с него один носок, чтобы использовать в качестве перчатки, и полез под грузовик, по холодному бетону моста. Я нашел жучка на тормозной колодке. Дотронулся до него осторожно, даже сквозь носок, но, к моему удивлению, он вовсе не стал бить меня током. Наоборот, послал теп-, лый, приятный импульс через кончики моих пальцев.
      – Давай его сюда, – сказала Генри.
      Я отдал ей жучка и выкатился из-под грузовика. К тому времени как поднялся на ноги, она уже опустила в носок камень и собиралась кинуть камень, носок и жучка за ограждение.
      – Стой! – крикнул я.
      – Гм? – Генри остановилась.
      – Его надо завязать, – солгал я.
      На самом деле мне хотелось в последний раз посмотреть на жучка. Мне только показалось или маленький красный глаз сверкал от ужаса, паники, тоски?
      Я завязал носок на узел и отдал его обратно Генри.
      Она уронила его с моста. Носок падал очень долго. Потом ударился о воду и утонул.
      – Прощай! – сказала Генри то ли с ухмылкой, то ли с гримасой.
      Становилось темно, но, когда мы забирались обратно в грузовик, мне показалось (привиделось?), что на ее свитере появились смутные очертания синих птиц.
      – Веди ты, – приказала она.
      – Продолжайте, – сказал искатель, но у меня были другие планы: я свернул к первому выходу, к стоянке, заполненной автобусами, под гигантским мерцающим скрюченным пальцем, который мы видели из-за реки.
      – Давай обналичим фишки, – предложил я. – Остановимся в мотеле. Поедим в ресторане.
      Казино встретило нас толкотней, едой, игрой, дергающими за рычаги пожилыми клиентами, голубым, белым и розовым светом. Старики ненавидят черное, по мнению некоторых, напоминающее им о могиле. Генри отправилась на поиски «кабинета задумчивости для девочек», а я начал пробиваться сквозь толпу к кассиру. По дороге разглядел фишки, которыми пользовались старики. На всех значилась надпись «ОИК».
      В комнате пахло озоном и фимиамом, свет – электрический, неон и галоген, звук – набегающие волны скрипящих рычагов и колокольчиков поверх глухого шороха и шлепанья пластиковых фишек. Я подсчитал свои в кармане. Осталось семь – три белых, две красных и две голубых.
      У будки кассира стояла очередь. Сам служащий за решеткой носил ковбойскую шляпу, прямо как у Индейца Боба в Джерси. Я вручил ему маленькую кучку фишек, и он моментально отсчитал три сотни, три пятидесятки и четыре десятки. Когда он пропихивал деньги сквозь решетку, я поднял голову и разглядел его лицо под широкими полями шляпы.
      И почему-то даже не удивился.
      У него то же самое лицо. Те же печальные глаза.
      – Вас зовут Боб? – спросил я.
      Он кивнул и посмотрел мимо меня.
      – Следующий!
      – Стойте! Мне нужно с вами поговорить!
      – С чего бы вдруг?
      – Надо, – отрезала Генри из-за моей спины. – У нас плохие новости. О вашем брате, если вас зовут Боб.
      – О Боже! – ахнул он. – Подождите до перерыва. Я отдал Генри деньги, четыреста девяносто, на сохранение, она сунула их под свитер с синими птицами и спрятала где-то в невидимом лабиринте бюстгальтера. Мы жевали креветок в бесплатном буфете, пока не прибыл сменщик кассира на единственный за ночь (как он позже рассказал нам) двадцатиминутный перерыв. Потом мы повели кассира к грузовику, выглядевшему мелко и даже хило между огромными, широкими автобусами Иллинойса и Айовы на стоянке. Генри развернула Боба как раз настолько, чтобы брат увидел его лицо – и, конечно, вытянутую руку. Стал ли мертвец вонять намного хуже или мне только показалось?
      – О Боже, – вздохнул Боб, он же Роберт, он же Бобби. – Как он умер?
      – Можете спросить сами, – предложила Генри. Она уже вытащила баллончик и теперь держала его в руке.
      – Нет, нет, нет!
      – Где вы хотите, чтобы мы положили его? – спросил я.
      – Положили его?
      Я объяснил Роберту, Бобби или Бобу, что мы искали место, где можно оставить Боба. Что нам сказали…
      – Попросили, – поправила Генри.
      …отвезти его к брату. Что мы следовали указаниям искателя, пытаясь обнаружить жениха Генри…
      – Мужа. …и определенную пластинку, проданную незаконно, по ошибке, которую я пытаюсь вернуть назад…
      Он просветлел лицом. – Пластинка? Та самая александрийская штучка? Теперь настала моя очередь становиться осторожным.
      – Возможно.
      – Думаю, я могу вам помочь, – сказал он. Протянул руку – «Боб» – и объяснил мне, что он только наемный служащий в «Золотых годах». Три дня работает и три дня отдыхает. Пластинка, которую я ищу, находится у него дома. Если мы подождем до утра, когда закончится его смена, он возьмет нас с собой.
      И Боба.
      Мне предложение понравилось. Генри тоже.
      Генри отправилась обратно в казино с Бобом, найти «кабинет задумчивости для девочек» (как она сказала), а я улегся в кузове между Бобом и Гомер. Ночь выдалась удивительно теплая. Голова Гомер из горячей и склизкой сделалась прохладной и пушистой. Неужели на куппере отрастает шерсть? Я размышлял, гладя храпящую Гомер, и погружался в ту черную точку, которую называют сном, ту маленькую черную точку, которая пожирает прошлое, настоящее и будущее.
 
      Когда я проснулся, уже настал день и Генри все еще не появилась. Я лежал один в грузовике с Бобом и Гомер. Невозможно было сказать, который час. Знак казино «Золотые годы» мигал, отбрасывая таинственный свет на стоянку, и огромные автобусы выглядели как киты; разлегшиеся в ряд на берегу.
      У меня возникло странное ощущение, понадобилось некоторое время, чтобы распознать его или, точнее вспомнить. Мне хотелось в туалет.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

      А как насчет нехудожественной литературы? Или художественной, замаскированной под нехудожественную? Или нехудожественной, замаскированной под художественную? Как насчет эссе о художественной литературе, критики, журналистики? Как насчет авторов, писавших в одном жанре и одновременно пробовавших себя в другом? Вначале казалось, что так или иначе литература требовала иного подхода, чем визуальные искусства, так как книги появлялись в несравненно большем объеме. В данном случае необходимость срочного вмешательства даже не подвергалась сомнению. К тому же существовало (как оказалось) гораздо больше видов книг, чем картин. Первым делом следовало разделить книги, являвшиеся частью исторического наследства и принадлежащие только к развлекательному искусству. Круглый Стол постановил, что удалять следует только художественную литературу и поэзию. Так как художественная литература раннего периода часто являлась к тому же и частью исторического наследия, приняли решение удалять только авторов, родившихся после 1900 года, вместе с их художественными произведениями и/или поэзией. Таким образом, Марк Твен, Фрэнсис Скотт Фитцджеральд присоединились к Шекспиру и сэру Вальтеру Скотту в вечном литературном Зале Славы, а Сэлинджер и Смайли получили шанс испытать судьбу наравне с остальными.
      Но разве старинные картины и рисунки не имели исторической ценности наряду (а иногда и помимо) с принадлежностью к искусству? Другими словами, опять же, как насчет Микеланджело? Или Рубенса, или Сезанна? Ответ уже появился на примере литературы, и, таким образом, Моне присоединился к Микеланджело и остальным Бессмертным, в то время как Поллок и Уорхолл остались за чертой.
      Дискуссии заняли несколько дней. Совещания начинались точно в девять утра, после быстрого завтрака, и продолжались до шести вечера, с одним часовым перерывом на ленч. Вечера проходили в отеле, где располагались сауна с небольшим бассейном, спортзал, бар, приличная библиотека и фильмотека. Дамарис никогда не общалась с остальными участниками вне совещаний. На самом деле члены Круглого Стола вообще редко разговаривали друг с другом. Будто их личности и мнения меркли, когда они расходились.
      Поэты, как и романисты, удалялись немедленно. Поэтов, родившихся до 1900 года, не трогали. От драм избавиться просто, так как пьеса, как и роман, уходит вместе со своим автором. Мемуары, насколько бы искренними они ни были, признали художественными произведениями, в то время как исторические произведения, несмотря на степень их правдоподобности, признавались фактами. Это привело к возражениям, что только личный стиль, а не художественность превращает книгу в литературное произведение. А танцы? Каждый танец исчезает сам по себе вместе с записями представлений и обучающих программ.
      Оставались музыка и кино. С кино все понятно, так как все фильмы выпускает группа людей или команда. Здесь уже недостаточно (или не необходимо) удалять отдельных индивидов, скорее следует избавить публику от самого фильма. А что, если у него есть римейк, как, например, «Психо-3» или «Красивейшая красотка»? Постановили, что римейк является отдельным фильмом. И звезда кино, наиболее высокооплачиваемый, самый выдающийся деятель искусства двадцатого века, держалась ровно столько, сколько жил его (или ее) фильм.
      Музыка представляла точно такие же проблемы, но без легкого решения. Произведение и его создатель здесь находились в безумно сложных отношениях, часто музы-, канты представляли творение других музыкантов при помощи еще каких-то музыкантов. Что делать с группами, подобными «Битлз»: удалить их сразу или обречь на медленную смерть по мере того, как станут удалять входящих в ее состав музыкантов? Как насчет лидеров, таких как Майлз Дэвис, которые формируют и переформировывают группы, часто из тех, кто потом создает свои собственные коллективы? Как насчет артистов и композит торов в одном лице, таких как Хэнк Вильямс или Телониус Монк? Должен ли исполнитель пережить композитора или следует предать забвению обоих сразу?
      А что же народная музыка? По существу, здесь все легко, так как она похожа на народное искусство, однако ее постоянно воспроизводят и часто переписывают. Предположим, музыку следует удалять частями, как фильмы. Надо ли подвергнуть великого артиста (и снова привели в пример Майлза Дэвиса) медленной, постепенной смерти, как звезду кино, например, Тома Хэнкса? Вдобавок ко всему решающая дата, спасшая и литературу, и искусство от стольких сложностей, здесь не имела смысла, так как до 1900 года не появилось ни одной записи. Тогда, может, 2000-й? После него альбом или музыкальная коллекция в большинстве своем уже принадлежали прошлому, большая часть музыки существовала в цифровом виде. А что, если подвергнуть удалению все, произведенное с 1900 по 2000 год? Данное предложение внес именно мистер Билл, изменивший своему положению (или скорее, как оказалось, позе) наблюдателя. В литературе и искусстве Бессмертные присутствовали только благодаря хронологии. А что, если в музыке удалять именно Бессмертных?
      Тут некоторые члены Круглого Стола, включая Дамарис, впали в молчание. Другие необычайно оживились. Что, если список составить из, скажем, тысячи наиболее влиятельных музыкантов двадцатого века – обсуждаемого века, века, в который музыка стала и наиболее всеобъемлющей (включая джаз и рок), и более серьезной (в финансовом и критическом плане), и более долговечной благодаря появлению записей. «Не Бессмертные» подлежат удалению по одному. Предложение бросило тень на одну часть Круглого Стола и подняло настроение другой части.
      – Что насчет таких музыкантов, как Хэнк Вильямс и Телониус Монк?– спросила Дамарис, раздражаясь все больше. – Их убьют дважды?
      – Речь не об убийстве, – поправил мистер Билл.
      – А выглядит как убийство, – настаивала Дамарис, меряя шагами свою крошечную камеру, которая на небольшом экране выглядела еще меньше. – Вот что меня беспокоит. Я начинаю понимать колоссальность того, что мы предлагаем. Это только частично касается произведений искусства. Речь идет о совершенно…
      – Речь идет об упразднении канона, – отрезал мистер Билл.
      Его обычный безобидный вид куда-то делся. Лицо покраснело. Он затемнил экран.
      Кто-то предложил сделать перерыв на ленч.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

      Мне захотелось в туалет! С радостью я выбрался из грузовика.
      Наступило утро, или розовый сосед утра, я пошел к краю стоянки и стал между двумя автобусами, оба из Иллинойса, и пописал на крутой глинистый берег, совершенно довольный собой. Как будто домой вернулся. Неужели я выздоровел? Я спустил свои небесно-голубые брюки с одной полоской и осмотрел ногу, увидел, что куппер исчез, если не считать отметины, как от бритвы, похожей на старый шрам, на бедре. Я мог почесать его, он стал частью меня.
      Гомер все еще храпела, когда я вернулся к грузовику. А она тоже вылечилась? Куппер на ее голове уже выглядел так, будто его невозможно снять. Словно меховая шапка. И все еще был теплым на ощупь, однако глаза Гомер оставались закрытыми.
      А где Генри? До сих пор в казино. Ковер свернут, так, будто она в нем не спала. У меня возникло недоброе предчувствие, когда я заходил внутрь, надеясь найти ее. «Золотые годы» сегодняшним утром жужжали как улей, не меньше, чем вчерашним вечером. Старики, казалось, неистощимы, они дергали за рычаги, будто запускали генератор (что, как оказалось позже, и делали, но я забегаю вперед).
      Я обнаружил, что Генри угрюмо сидит за столом перед маленькой кучкой фишек. Три белые.
      – Фишки?! – спросил я. – Где ты их взяла? Что случилось с нашими деньгами?
      Она подняла голову и посмотрела на меня стеклянными глазами, и я понял, что произошло непоправимое.
      Семь пятьдесят семь.
      Индеец Боб выдал нам три десятки, которые я забрал себе. В восемь он отдал ключи своему сменщику (пожилой женщине), наполнил пластиковый пакет свежей водой, креветками и томатными коктейлями из буфета и проводил нас с Генри к грузовику.
      Генри пошла спать в кузов, завернувшись в ковер. Она не ложилась всю ночь и проиграла все наши деньги.
      – Зря вы ей фишки дали, – укорил я Боба, когда он заводил нам грузовик.
      У него и у нашего Боба (и у всех Бобов) одинаковые отпечатки пальцев.
      – Я кассир, – ответил он. – Не финансовый консультант. И не социальный работник. Если я не стану давать фишки всем, кто, по моему мнению, проиграет, казино лишится прибыли, а я – работы.
      Я не мог с ним поспорить. Но дело в том, что мы остались почти на мели – теперь по-настоящему.
      – Следуйте на запад, на междуштатную дорогу, – приказал искатель; так я и сделал.
      Мы не нуждались в искателе (я предполагал, что он ведет нас к Индейцу Бобу), но Боба, по-видимому, он забавлял. Мы ехали прямо через низкие, покатые холмы к постоянно исчезающему горизонту. Блошиных рынков больше не попадалось здесь, на западе от Миссисипи, но теперь они не имели никакого значения. Мы лишились фишек и денег тоже, за исключением моих символических трех десяток.
      Пока я «вел», Боб говорил.
      – Я – Боб-26, – представился он. – Но друзья зовут меня просто Боб. Возрастом управляет консорциум в Дании. Им принадлежат большинство индейских игорных предприятий, хотя мы и не афишируем это. Мы работаем кассирами, некоторые из нас.
      – Мы?
      – Бобы, – ответил он. – Индейцы Бобы. Боб объяснил, что он один из семидесяти семи Робертов Легкоступов, которых клонировали в попытке сохранить чистокровное исконно американское население.
      – Всего лишь эксперимент, – сказал он, – который скверно обернулся. «Скверно» – правильное слово? В любом случае дюжина Бобов умерла в пробирках еще до того, как «родилась». Остальные – все одного возраста. Догадайся, какого?
      Определять возраст всегда сложно, даже в случае с нормальными людьми. Я обычно предполагаю самую меньшую цифру и потом вычитаю из нее десяток. Он выглядел на сорок пять, поэтому я сказал:
      – Тридцать пять. Он заулыбался, довольный, как кот, сожравший канарейку.
      – Шестьдесят один с половиной.
      – И нашему Бобу столько же?
      – Нам всем одинаково, – повторил Боб. – Все происходило в лаборатории в Оклахоме, строго секретно. Поэтому когда фонды урезали, всего лишь через три года, восстановить ничего не удалось – или говорят «возобновить»? – в любом случае девушек мы не дождались.
      – Девушек?
      – Женщин, скво, дам, сам понимаешь. По плану предполагалось клонировать семьдесят семь подходящих женщин, чтобы мы смогли дать жизнь второму поколению. Но пришли республиканцы, фонды урезали и проект забыли, женщин так и не сделали. Нам не дали образования, никому из нас. Поэтому так много Бобов ударилось в бутлегерство.
      Я уже начал было предупреждать его, что ему запрещено даже говорить о бутлегерстве, а потом вспомнил что у меня Измененное Задание, что бы это ни означало. Поэтому закрыл рот и продолжал «вести» грузовик и слушал, как он объяснял, что Бобы использовали казино как место переправки запрещенных товаров. Он заметил пластинку в ящике с книгами и компакт-дисками, которые оставили у него пару дней назад. К счастью, ее еще не забрали.
      – Надеюсь, – сказал я. – Она представляет большую ценность, и я должен получить ее обратно.
      Я показал обложку альбома Хэнка Вильямса, стоящую между двумя передними сиденьями.
      – Вижу, – кивнул Боб. Раньше он обложки не заметил. – Тогда понятно, почему Дасти Спрингфилд.
      – Продолжайте, – вклинился искатель.
      – Дасти кто?
      – Мы используем обложки от пластинок Дасти Спрингфилда для самых ценных, самых денежных, самых редких альбомов. Для тех, что поступают прямо в Вегас. Просто прикрытие.
      – Вегас?
      – Александрийцы, – пояснил он. – Только они могут позволить себе самые редкие и ценные пластинки.
      – Ты слышала, Генри? – крикнул я через заднее сиденье. – Мы едем в Вегас. Как я и думал.
      Но Генри не слушала. Она храпела вместе с Гомер. А я гадал, почему Боб все мне рассказывает. Он явно решил, что может нам доверять, но почему?
      Ничто не выглядело по-западному. Я всегда думал, что у Миссисипи берет начало Запад, но так далеко – пятьдесят, потом сто километров в глубь Айовы – и везде, куда ни глянь, типичный пейзаж Среднего Запада. Пшеница и бобы и большие деревья, жмущиеся к домишкам как огромные дружелюбные собаки.
      Индеец Боб продолжал тарахтеть обо всем подряд, даже о своей болтовне.
      – Братья ругают меня за то, что я много говорю, – каялся он. – Дайте мне знать, если я начну вас раздражать.
      Я ответил, что все в порядке. Приятно с кем-нибудь поговорить, или кого-то послушать. Обычно Генри молчала, даже когда не спала. Я посмотрел на нее в зеркало заднего вида. Просыпается. Она открыла глаза. Полезла под свитер (возможно, гадая, не приснилась ли ей потеря наших денег) и снова закрыла глаза. Не приснилось!
      – Продолжайте, – проговорил искатель.
      Слушая Боба, я узнал причину мигания рекламы казино – она питалась от электричества, производимого самими автоматами.
      – Старики дергают за рычаги, – объяснял Боб. – Зажигают указатель и привлекают еще народ. Иногда даже вырабатывается излишек энергии, продаем энергосистемам. Может, мы сейчас ее и используем. Какого года ваш грузовик?
      Я ответил, что не имею ни малейшего понятия.
      – Он принадлежал Бобу.
      – Нет, – возразила Генри. Она проснулась. Я мог по голосу определить, что у нее начались боли. – Время принимать таблетку, – потребовала она, протягивая руку между двумя передними сиденьями.
      Я дал ей последнюю «Полужизнь» Гомер.
      – Спасибо, – отозвалась она, проглатывая таблетку единым духом. – Грузовик принадлежал брату Боба. Из Джерси. Я так полагаю, вы – родственники?
      Я отключился, пока Боб рассказывал о клонировании и семидесяти семи Индейцах Бобах.
      – Ух ты! – восхитилась Генри. – Такое способно положить конец любому разговору.
      – С тобой все, что угодно, положит конец разговору, – заметил я.
      – И что ты имеешь в виду?
      – Пожалуйста! – воскликнул Боб. – Наш поворот впереди, в паре миль.
      Будто подстегнутый, искатель проскандировал:
      – Поверните на семь, три километра.
      – Надеюсь, там есть «кабинет задумчивости для девочек», – сказала Генри. – Мне надо носик попудрить.
      – Мне тоже, – объявил я, наслаждаясь ее потрясенным выражением лица.
      – Что?
      – Только то, что я сказал, – объяснил я.
      – Поворот налево, по проселочной дороге № 12, на север.
      – Вот и мы, – сказал Боб. – Коттонвуд-Крик-роуд. Коттонвуд! Звучит круто. Но дорога все равно выглядела как среднезападная, извивающаяся по покатым холмам пшеницы, пшеницы и пшеницы. Еще через милю вверх по дороге искатель и Боб опознали низкое бетонное блочное здание под выцветшим рекламным щитом: «Бифштексы и автоматы Индейца Боба».
      – Заезжайте на стоянку, – приказал искатель. – Здесь заканчивается поиск девятого номера. Нажмите «выход», чтобы вернуться в геопоиск. Нажмите «меню», чтобы начать новый поиск.
      Я заехал на стоянку, нажал «выход» и так далее, пока Боб не собрал свои пластиковые пакеты с белыми рубашками и не сказал:
      – Пойдемте.
      Мы проскользнули в обшитое досками здание сквозь прохудившуюся фанеру четыре на восемь и оказались в пыльной тьме, пропахшей чипсами и крысами. Я даже слышал, как они скреблись.
      – Они исчезли, – сказал Боб. Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я разглядел его у старого стола. – Обычно их привозит один Боб и увозит другой. Меня их дела не касаются. Я просто случайно увидел альбом, как уже говорил.
      – Ну и где же следующий Боб? – спросила Генри.
      Она обрадовалась, я точно знаю. Она хотела продолжать нашу поездку на запад. Я был разочарован. Я хотел забрать свой альбом и вернуться домой, прежде чем навсегда потеряю свою работу.
      – Черт его знает, – ответил Боб. – Всего не запомнишь, понимаете. Попробуйте искатель. Он отошлет вас к следующему, как индейский пони.
      – Ну так где «кабинет задумчивости для девочек»?
 
      Пока Генри закрылась в туалете, я вынырнул наружу пописать рядом с Коттонвудом. Все еще так необычно. Все еще прекрасно. Даже несмотря на разочарование от очередной потери альбома, я до сих пор надеялся. По крайней мере знал, что мы на правильном пути.
      Генри и Боб выскользнули из щели, оказавшейся дверью.
      – Можете остаться на ночь, – предложил Боб. – Поспите со мной внутри, если хотите, но мне кажется, вам будет удобнее в грузовике.
      Я согласился. Я не выносил затхлого запаха старого казино и ресторана. Не говоря уже о крысах.
      Я собрал дров для костра, а Генри разворачивала креветок и булочки. Ощущение такое, будто играешь в дочки-матери. Боб присоединился к нам за ужином. Потом нашел полубутылки «Эй, милашки!», и мы пустили ее по кругу у костра. Через некоторое время Генри спросила Боба, не хочет ли он в последний раз поговорить с нашим Бобом. Пьяная идея, если я что-то понимаю. Но я держал язык за зубами, пока они открывали рот Боба.
      – О нет, – сказал тот. – Я умер?
      Наверное, все мертвецы каждый раз заново открывают свое состояние. И ненавидят его.
      – Боб, здесь я, Генри!
      – Генри кто?
      – Ты мне соврал, так ведь? Ты сказал мне, что ты александриец. Ты сказал, что разговариваешь с Панамой каждую неделю.
      Индеец Боб чуть не упал.
      – Боб сказал вам, что он александриец?
      – Простите! У меня холодные руки!
      Генри подула на его руки, сцепившиеся вместе, и положила их себе под свитер. Я с удивлением обнаружил, что немного ревную.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13