Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Вальсирующие, или Похождения чудаков

ModernLib.Net / Современная проза / Блие Бертран / Вальсирующие, или Похождения чудаков - Чтение (стр. 8)
Автор: Блие Бертран
Жанр: Современная проза

 

 


Мы поспешно очищаем кассу парикмахера и сматываем удочки. Мари-Анж стонет. Но нам не до сочувствия. Заскакиваем к ней на секунду, чтобы взять из коробки деньги, и спешим раствориться в ночи. Честно говоря, мы не очень-то гордились собой.

XIII

Скорее чувствовали себя ничтожествами. Но не потому, что совершили кражу. Мы просто чертовски устали. Особенно от этой странной девахи, которая в конце концов нас сразила. Оказалась симпатичной, но весьма опасной шлюхой. С нею легко было попасть в беду. К таким девкам испытываешь жалость. Но еще большую радость, когда оставляешь ее где-то позади, и перед тобой во всю ширину шоссе бегут одни автомашины. В конце концов мы поняли, что, если станем ее жалеть, это принесет нам несчастье. Ты словно склоняешься над пропастью: так и тянет туда, и чуть появится головокружение, как можно запросто сверзиться вниз.

Нечего сказать: раствориться в ночи! По ночам холодно. Дуют сквозняки. Роса проникает под куртку. Она достает вас даже в самом городе, хотя там нет ни травы, ни деревьев, а только каменные дома, полно грязи и запаркованных машин с бензиновыми лужами под ними. А когда тебя только что остригли, холодно особенно.

Мы не знали, куда направиться среди этой окаянной ночи. Мне даже не хотелось думать о том, где бы отдохнуть. Просто было на все наплевать. Лезть из кожи вон совсем не хотелось. Я чувствовал себя полным тупицей. Мой интеллект спал, и я лишь двигался вслед за Пьеро, которому было все равно, куда идти.

Никогда мы не были так богаты, но это нисколько не улучшало настроения. Мы просто не привыкли к мысли, что у нас много денег. От них у нас распухли карманы. Но что можно купить в два часа ночи в такой дыре, как Тулуза?.. Да еще ведь нужно было хотеть купить. Мне же больше хотелось блевать. Во рту остался привкус неудачи, горечи и какой-то мерзости. Да еще никак не выходила из головы эта шампуньщица. Словно поперек горла встала. К сожалению, невозможно даже с помощью пальца очистить желудок от неудобоваримых воспоминаний. Приходилось привыкать к этой тошноте, как к другу. И вот мы тащимся, как больные, по аллеям без каштанов, без акаций и лип. Уже совсем готовые вернуться в «Салон-парикмахерскую», чтобы забрать шампуньщицу, и ожидая для этого бог знает какого сигнала, пинка под зад, чтобы начать действовать. Словом, еле передвигаемся на усталых конечностях. Внезапно слышим именно то, что ждали, — полицейскую сирену, которая промчалась в другой конец города. Сирена эта прозвучала совершенно неприлично в тишине квартала. Но она спасла нас.

— Следуй за мной! — сказал я Пьеро.

* * *

И, словно психи, мы бросились вперед вдоль застывших по бокам машин. Сворачиваю налево, затем направо, стараюсь избегать фонарей на бульваре, ведущем неизвестно куда. Это похоже на кросс по пересеченной местности. Выскакиваем за подстанцией. Спускаемся вниз по улочке, обсаженной особняками, и оказываемся перед стандартной застройки домами. Минуем три двора, одну помойку, задеваем крышку, которая начинает кружиться как юла. За нами увязывается стая собак. Прибавляем ходу, чтобы отделаться от них.

— Ты куда? — спрашивает Пьеро, следуя за мной по пятам…

Заткнись, болван, я знаю тут каждый закоулок! Мне нелегко бежать. Эта неистовая сучка подсекла меня. Сожалею, старина, но сейчас не до разговоров. Я не могу отвечать даже на вопросы приятеля, который трусит рядом и сходит с ума от страха.

— Скажи, Жан-Клод, куда ты?

Не хнычь, мы прибыли. Вот эти дома из розового кирпича.

— Стаскивай корочки, — говорю ему.

Он больше не задает вопросов. И следом за мной снимает сапоги. Лезем вверх по лестнице, затем топаем по расписанному на испанском языке коридору. Сквозняк шелестит жирно разрисованными листками. Какой-то новорожденный придурок начинает орать, словно его окунули в купель. А ведь в носках никто нас не должен слышать. Силы наши на исходе. Перед дверью с нарисованным мелом номером «324» вынимаю ключ. Пьеро, затаив дыхание и выпучив глаза, наблюдает за мной. Тихо закрываю за собой дверь. Кто-то уже наверняка выглянул в коридор позыркать глазами.

Ничего удивительного: это квартал привратников. Вокруг живет целый сонм консьержей! У этих людей фантастическая способность все слышать. А чтобы делать это еще лучше, они надевают специальные аппараты. Настоящее гестапо слухачей! Если бы вы знали, сколько у них времени уходит на обследование своих ушей — самых классных в департаменте! Чтобы извлечь из них серу, они используют палец, ручку, спичку, вязальную спицу. Больше всего на свете они боятся, что могут образоваться пробки. Ведь тогда они не смогут услышать, что происходит за тонкими стенами помещения. От их внимания не ускользнет ни симфония шепчущих ртов, ни рыдания, ни стоны, ни скрип дверей, ни шлепанье голых пяток по коридору, ни скрип кожанки обнимающейся пары. Собиратели ночных звуков складывают их на зиму, чтобы тогда, в спокойное время года, когда туман заглушает все вокруг, вкушать по капле пережитые впечатления. И пусть подохнет мир! Ведь тут живут бдительные сторожа, им все видно, даже когда они сидят у телика и не замечают, что происходит на экране!

* * *

Соседняя дверь закрылась.

Нам потребовалось время, чтобы отдышаться и прийти в себя. Мы стояли в еще более плотной, чем ночь, темноте. В комнате витали запахи подсолнечного масла и табака. Они словно прилипли к стенам и потолку. Разрубить эту темноту, в которой слышалось сдерживаемое дыхание людей, было так же трудно, как пудинг. В помещении № 324 недоставало только запаха угарного газа — хотя окна были заклеены пластырем.

— Кто там? — слышится сдавленный женский голос.

Я держал руку на выключателе света, скрытом, как и всюду, под вешалкой.

Не оставалось ничего другого, как щелкнуть им. Зажегся свет.

— Жан-Клод!

Похоже, она увидела покойника. Была хуже, чем мертвенно-бледной: с зеленоватым, искаженным, напуганным лицом. В глазах застыл страх и еще навалом всякое другое. Не говоря о следах помады и прочей краски.

— Жан-Клод, — говорит, обалдело вращая глазами. — Это ты?

Движением бедер она освобождается от лежавшего на ней вялого типа, отвернувшегося к стене, чтобы не быть свидетелем кошмара. И, опираясь на мой взгляд, старается подняться, вся бледная, влажная и растрепанная. Ей плевать на болтающиеся груди, на морщины и редкие волосы. Она медленно приближается ко мне:

— Жан-Клод, что происходит?

— Разреши представить тебе мою мать, — обращаюсь я к Пьеро.

— Здравствуйте, мадам, — говорит этот мудак.

— Это твой друг? — спрашивает она.

— Да. Это Пьеро, друг, о котором я тебе рассказывал и о котором писали газеты. Он не оказывает на меня дурного влияния. Скорее, я очень плохо на него воздействую.

— Вы что, с ума сошли, придя сюда?

— Если ты станешь задавать вопросы, мы сейчас же уйдем.

— Нет! Останьтесь!

Она взяла мое лицо в свои руки.

— Тогда помолчи, — сказал я ей. — И вымой руки.

— Сейчас.

* * *

Пока она возилась у раковины, я вытащил пушку и подошел к неподвижной человеческой массе на бордельной постели.

— Давай-ка, папаша, вставай!

И даю ему почувствовать холодный ствол. Я видел только его спину и лысину. Он дрожал, как мальчишка. И не смел подняться. Тогда пришлось стукнуть его.

— Я сказал, вставай!

Он вяло оборачивается, напоминая раздавленный нарыв. Лицо образцового отца семейства, искаженное страхом.

— Чего вы хотите? — спрашивает.

— Чтобы ты уматывал.

— Хорошо. Сейчас.

Не пришлось повторять дважды, как тот уже вскочил. Противоречить нам он и не собирался.

Все мы смотрели, как он пересек комнату, взял одежду на стуле. А пока одевался, мать вытирала тряпкой руки. Все у него было самое лучшее — нижнее белье «Эминанс», рубашка «Ровил», носки «Стем», ботинки «Батя», костюм «Сигран». Ей было жаль его.

— Отдай ему назад деньги, — сказал я.

— Сейчас.

Находит купюру в десять косых под подушкой и протягивает клиенту. Тот в замешательстве.

— Забирай! — ору. — Или заставлю сожрать ее!

Тогда он прячет деньги в пиджак.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

Вопрос его пугает. Делает вид, что не понял. Качает головой. Никак не хочет расстаться со своим инкогнито. Пришлось ответить моей матери.

— Его зовут Фиксекур. Альфонс Фиксекур.

— Ты не здешний?

— Нет, — продолжает она. — Он из Боэна, на севере.

— И где работает?

— В Электрической компании Франции.

— Адрес?

— Дом четырнадцать по улице Бронз.

— Есть дети?

— Пятеро.

Я сую в его мирное брюхо револьвер.

— И тебе не стыдно трахать мою мать?

Он начинает мямлить:

— Простите меня… Я же не знал…

— Ты похож, в сущности, на моего отца, ибо спишь с матерью в этой большой семейной кровати.

— Ну да, — отвечает. — Почему бы нет?

— Тогда тебе не мешает заняться моим воспитанием и всем прочим…

— Я могу помочь с работой. В ЭКФ, если захотите…

— Ты симпатяга, но это ничего не даст. Мы в розыске.

— Вот как…

— А в тюрягу идти не хотим.

— Это понятно…

— Ты с тюрьмой знаком?

— Лично — нет…

— Тебе известно, как там воняет?

— Представляю… Грязью… И всем таким…

— Нет, не всем таким… Дерьмом!

— Ясно…

— Неясно… Одним дерьмом! А знаешь, что тебе достается на ночь в качестве снотворного?

— Нет…

— Онанизм.

— Ну…

— Иначе не уснуть. Некоторые парни проделывают в матрасе дырку, суют туда кусок своего мяса. Там никому не придет в голову трахнуть мать дружка! Можешь воспользоваться только пятерней!

У этого отца семейства был очень убитый вид. И еще больше, когда я уточнил суть своей мысли.

— Значит, коли мы отправимся в тюрьму, это будет по твоей вине.

— Почему?

— Потому что ты разболтал!

— Клянусь, я никому не скажу…

— Мы из тебя кашу сделаем, когда выйдем на волю!

— Я же сказал, что никому не скажу!

— Сматывай отсюда.

— Да… Вот… Я уже ушел…

Он был в дверях.

— Очки, — говорит мать. — Он забыл свои очки.

— Они ему не нужны.

— Верно… Они не нужны… Я ушел…

Я вытолкал это дерьмо в ночь. И мы остались втроем.

— Приготовь-ка нам кофе, — сказал я матери, — и надень халат. Мой друг очень целомудрен в жизни.

И тотчас мне приходит в голову мысль: что мы тут делаем?

Несомненно, мне хотелось повидать мою старуху. Такому мудаку, как я, это было просто необходимо! Но теперь, достигнув цели, я чувствовал, что мне достаточно. В деньгах она стоила все меньше. Так почему я не подавал сигнал отбоя?

По рукам Пьеро было видно, что он мечтает скорее отправиться в путь. Его руки залезали в карманы, порхали над ними, он не знал, как с ними быть. И еще по его роже попавшего в передрягу парня было видно, что он делает чудовищные усилия над собой, чтобы не наброситься на мать своего друга и не раздеть ее догола. Надо сказать, что мать для него — существо святое: ведь у него самого ее не было, он родился от неизвестной матери. Он не знал, куда спрятать глаза. Ему хотелось взять их в руки и спрятать в карманы. Вот о чем он мечтал. Но он молчал, не смел произнести ни слова, настолько святой для него была мать, даже шлюха, и совсем трухлявая на вид.

Я же яростно пытался понять, отчего мне хотелось быть тут, а не где-то еще, да притом остаться.

И вовсе не для того, чтобы схорониться. Когда вокруг набито привратниками, притворяющимися, что спят, готовыми в любой момент позвонить в комиссариат, трудно найти более опасное место. Милые соседки матери давно злословили по поводу того, как это можно зарабатывать на жизнь, торгуя своей сорокаоднолетней задницей, а их мужья делали вид, что согласны с ними. Разве стоило спорить из-за этого!

* * *

Вот я и стоял как пень, наблюдая за своей старухой, которая натягивала старый прозрачный, отделанный мехом халат, в котором было ни тепло, ни жарко. И была в полной растерянности, не могла попасть в рукав. Так не могло продолжаться, мы по-прежнему видели ее голый зад.

— Надень что-нибудь другое, — говорю.

Она оборачивается:

— Что? Ты хочешь, чтобы я что-то надела?

— Что-нибудь приличное для моего друга.

— Да. Ты прав.

Она влезает на табурет, чтобы порыться в неудобном шкафу. Теперь Пьеро просто вынужден отвести глаза. Он больше не в силах терпеть.

Я тоже ищу. В стопке белье, приготовленное для глажения. Скидываю половину, но в конце концов нахожу нужное — цветастое платьице из хлопчатой шикарной ткани. Протягиваю матери, которая как раз натягивает юбку.

— Надень это. Чье оно?

— Дочери Альзонна. На меня оно не налезет.

— Попытайся. Мне хочется, чтобы ты надела.

Она исчезает около сортира, и Пьеро задает вопрос:

— Скажи…

— Ты что, имеешь вопросы?

— Послушай… Она действительно твоя мать?

— Да, старина. Лучше это, чем ничего вообще.

— Мерзавец.

— Заткнись. И веди себя с ней прилично. Покажи хорошие манеры. Это дама.

И тут она как раз вернулась. Платье очень шло ей. Она собрала свои лохмы в пучок. И стала совсем другой. Теперь ее котировка явно поднялась. Я был рад, что остался.

* * *

Она отодвигает белье, утюг и рукавичку, чтобы поставить две чашки на край стола. Вода уже кипела на газу.

— Умой лицо, — прошу ее.

— Почему ты так говоришь?

— Умойся, говорю тебе. Лицо. Водой. Как следует.

Она подходит к раковине. И пускает воду. Смотрится в маленькое зеркало, подвешенное к гвоздику, разглядывает свои годы: их 41. Тут уж было все ясно, расстаться со своей маской ей непросто. Пришлось взять это на себя.

Я беру губку и начинаю решительно тереть ей лицо под холодной водой. Она пробовала воспротивиться, но я крепко держал ее шею. Я чистил ее. Я снимал килограммы напластований. На дне раковины собрались всевозможные краски?! Мне казалось, я чищу палитру. И постепенно стал вырисовываться подлинник.

— Почему ты хочешь видеть меня такой? — стонет она.

Когда осталась только кожа, морщины да темные круги вокруг глаз, я закрыл воду и стал осторожно вытирать ей лицо, как хрупкой античной статуе.

— Каприз, — отвечаю. — Можешь ничего не говорить. Я твой лучший клиент… Если нам никогда больше не удастся увидеться, я хочу тебя запомнить вот такой, твои настоящие глаза, твою настоящую кожу.

* * *

Пьеро и я сели пить кофе. Мама не знала, чем только нам угодить. Она предлагала выпивку, жратву. Но мы от всего отказались — от омлета, пирожков, какао, горячей ванны, куска сыра. Тогда она села рядом с нами и налила себе рюмочку сухого Казанис. Мы смотрели, как она пьет. А когда рюмка оказалась пустой, мы все трое переглянулись, не сказав ни слова, словно только что умер отец.

У мамы слипались глаза.

— Иди спать, — сказал я.

Она отказывалась, раз я тут… Я настаивал. В конце концов я встал и проводил ее под руку до кровати. И заставил лечь. Целую ее в лоб. Она берет мои руки.

— Что вы собираетесь делать?

— Обождем восхода солнца. Уйдем, когда рассветет.

— Разбудишь меня в пять часов?

— Если хочешь.

— Тогда я не заведу будильник.

Она подбирает старый будильник и нажимает кнопку «стоп».

— Ты ничего не замечаешь? — спрашиваю.

— Нет. А что?

— Что у меня нет волос.

— Каких волос?

— Я их срезал.

— Действительно.

— Разве не заметно?

— Нет.

— Я не изменился?

— Нет. Да. Не знаю…

— Дело дрянь!

Скверная была новость.

— Я принесу тебе завтрак в постель, — говорю.

Она уже спала. Я натянул на ее плечи одеяло и вернулся к столу, где сидел Пьеро. Мы подсчитали деньги. Наш брадобрей оставил нам «лимон» и всякую мелочь. Да еще пятьсот тысяч Мари-Анж. Немало для таких молодых ребят, как мы.

Я сунул пачку в сто тысяч под подушку матери, сделав отличный рождественский подарок, и мы смылись, не разбудив ее, стараясь не привлекать внимания, чтобы какие-нибудь негодяи не обчистили нас. Не следует прогуливаться с большими деньгами в таком районе, как этот.

— Поехали к Карно, — предлагаю. — Купим у него какую-нибудь тачку.

«А теперь — хватит делать глупости», — думал я. С заблудшими в ночной темени забулдыгами, с меланхоликами, задремавшими на материнской груди, покончено. Такое времяпрепровождение очень опасно. Дрожь пронимает, когда думаешь, что сидишь и попиваешь кофе в домашней обстановке, пока фараоны делают все, чтобы обнаружить тебя по приметам. Может быть, повесить на стене стрелки с указанием, где наше гнездышко?.. Пора было нажать на сигнал тревоги. Заниматься пустяками можно всегда, важно только вовремя взять себя в руки.

XIV

Спустя несколько дней произошло много всяких событий.

Мое серое вещество снова потребовалось в полной мере. Нельзя же внезапно стать идиотом!

Кроме того, нас почтила своим вниманием пресса. Все обернулось статьей под названием «Месть подонков». Там писалось, что новому нападению подвергся несчастный парикмахер, которого, видимо, хотят погубить. Бедняга решительно ничего не мог понять. Сначала у него похитили машину, потом избили, а спустя две недели те же негодяи явились ночью в салон и учинили там погром. Его ограбили, побили, хотят разорить! Более того: была изнасилована его лучшая служащая! Пострадавший брадобрей еще не получил ордена Почетного Легиона, но это был вопрос дней. На него должны были распространить закон о помощи пострадавшим при стихийном бедствии. Наши портреты теперь занимали целую страницу. Мы стали настоящими маленькими народными героями, которых давно разыскивают. Подруга же Мари-Анж оказалась на высоте. Она не проболталась, что остригла нас. Для всех стражей порядка мы были по-прежнему волосатиками, грязнулями, которых совсем не трудно обнаружить. Были проведены облавы среди хиппи. Все это существенно подняло наше настроение.

Даже Карно не сразу узнал нас. А ведь мы столько лет были знакомы! Понадобилось целых пять минут, прежде чем он разобрался, кто мы такие.

Из всего этого я сделал следующие два заключения: во-первых, никогда не следует доверять реакции матери, которая распознает свое чадо даже в темноте или с завязанными глазами. Таков уж феномен пуповины, она получает сигналы. Во-вторых, если такой старый волк, как Карно, всегда опасающийся засады, не узнал нас, значит, это не удастся полуслепым фараонам. Волосатики и подонки сгинули! Мы стали такими же нормальными людьми, как все. Надо уметь пользоваться оружием врага.

Поэтому мы могли расслабиться. Что мы себе и позволили в течение целой недели.

* * *

Мы здорово расслабились. Освободили от напряга мускулы и нервную систему. Ни один сустав у нас не скрипел, складки на одежде были в идеальном состоянии. В деньгах мы не нуждались. Мы были красивы, нам было хорошо. Мы мурлыкали. На нас приятно было смотреть. Мы так и лучились, никто бы нас не узнал, мы помолодели на десять лет. Я сам себе не верил, что рядом со мной на мягком сиденье развалился Пьеро. Я пребывал в шоке, когда разглядывал себя в зеркальце машины.

Теперь мы выглядели двумя вполне приличными молодыми людьми, которые со всеми мерами предосторожности катили на почти новой машине, не превышая 110 км/час. К тому же это была машина марки «диана-6». Мы строго выполняли все правила движения, правила вежливости и вообще все прочие правила.

Мы стали людьми, которых можно было звать в гости.

Мы тормозили, чтобы пропустить вдову или сиротку, мы тормозили всякий раз, чтобы пропустить несчастного слепого.

Нас ставили в пример. С нами сравнивали. Женщины завидовали нашим матерям, у которых такие воспитанные мальчики. Их собственные волосатые и прыщавые сынки с ходу подвергались суровому разносу.

Мы бессовестно подлизывались. Улыбались маленьким детям, доказывали мамашам, что их младенцы похожи на них.

Невероятно приятно было разыгрывать из себя хоть какое-то время обыкновенных буржуа… Можете себе представить, какой это приносило результат! Мы словно впервые увидели солнце, голубое небо и облака… Мы покачивались, как новорожденные, решившие сразу встать на ноги, чтобы поскорее вылезти из-под подола своей маменьки… Мы делали первые шаги в незнакомом нам мире, где никто не поглядывал на нас искоса. Мы растворились во всеобщем уважении.

Люди шли по тем же тротуарам, что и мы. Подчас мы их даже задевали. Мы нарочно, удовольствия ради, запутывались в их роскошных духах, и они извинялись, пугались, что сделали нам больно. Они сходили с ума при одной мысли, что могут оставить синяк.

Никто не спрашивал у нас документы. Даже фараоны очень вежливо давали всякие справки. Это было так приятно, что мы бесконечно звали их на помощь. На каждом перекрестке мы интересовались, как проехать, сколько времени и где почта. Они отдавали нам честь, подчас не обращая внимания на образовавшуюся пробку, на недовольных водителей, чтобы только потолковать с нами. Не было более симпатичных людей на свете, чем эти стражи порядка! Мы сталкивались все время исключительно с приятными и симпатичными людьми. Они были без ума от нас, так хорошо мы себя вели. Мы были самыми красивыми, самыми лучшими, самыми совершенными молодыми людьми. И они боролись за право первыми протянуть нам руки. Все желали стать нашими крестными. Впервые в жизни мы чувствовали себя членами большой дружной семьи.

Мы имели право трогать все, заходить куда хотим. В магазине мы уступали дорогу дамам, предлагали поднести покупки. Мы по-детски улыбались продавщицам с шиньонами, чтобы они нас баюкали, баловали, показывали свои титьки. Вместо этого они говорили о размерах, распорках в паху, застежках, обкалывали булавками, размечали мелом, крутили во все стороны, позволяя своим рукам дотрагиваться до чего угодною. Мы просили пощады, но они так дивно пахли, стоя на коленям перед нашими ширинками, что приходились прислоняться к стене, чтобы не упасть или не проявить неуважения, особенно когда они шастали с сантиметром сами знаете где. Но мы держали себя корректно. Так мы обзавелись одежкой выпускников лицея. Свои же пожитки унесли в больший пакетах.

Мы ещё не привыкли ходить во фланелевых брюках с новенькими складками. От них у нас чесались ноги, и мы пошатывались. Воздух дорогих кварталов пьянил нас, таким он был чистым, надушенным, полным обещаний. Мы позволяли себе такое опьянение.

У нас болели ноги в скрипучих мокасах. Мы выглядели настоящими мужчинами с пакетами в руках. И были готовы принять участие в конкурсе красоты. Нам недоставало только собаки. Да еще младшей сестрички с конским хвостом и в лакированных лодочках.

Ели мы только мягкую пищу в забегаловках: кнели, лапшу, сладкий крем, кефиры.

Иногда мы срыгивали и пачкали галстуки.

Мы вели себя, как добропорядочные сыновья своих родителей, уверяю вас.

Вечером, с наступлением ночи, мы разыгрывали, будто пора домой, что отец будет ворчать за опоздание к ужину. Ясно, что ему просто нужно размяться. Я придумывал, что у нас есть обожающая мать, которую мы так и не увидим раздетой, ибо по ее требованию обязаны стучать в дверь, прежде чем войти в комнату, где с большим вкусом расставлены цветы; она станет играть для нас одних на рояле и устроит скандал, если какой-нибудь мужчина, даже лучший друг отца, преподнесет ей букетик цветов. Она не пожелает видеть его за столом и отвергнет все извинения…

* * *

Свою мать, как вы поняли, я видел лишь пять дней в течение месяца: когда у нее были месячные.

«Ее история, — рассказывал я Пьеро, — это настоящая драма, сам увидишь. Надо же было случиться, что в шестнадцать лет она по уши влюбилась в какого-то подонка, ну что-то вроде послевоенного черноблузника, восемнадцатилетнего парня, у которого плохо стояло, который занимался махинациями с машинами, перепродавал американские сигареты и все такое. При этом был очень красив. Самое же занятное, что его фамилия была Бо[3], Жан-Клод Бо. Отдаешь себе отчет? Надо же такому случиться!.. Он закадрил мать своим мотоциклом и черными глазами. Она кричала под ним, как истеричка… У нее пропал аппетит, она бросила учебу. Не спала. Стала чахнуть. По ночам через окошко убегала на свидание к своему красавчику. Когда ее старики догадались обо всем, то не проявили особого восторга. Это были вонючие торгаши, продававшие радиоприемники, проигрыватели, утюги. Они не хотели ударить лицом в грязь, считая себя сливками общества в районе, где проживали арабы. Ибо были там на виду и мечтали о приличной партии для дочери. «Могла бы найти себе другого волшебного принца!» — кричали они ей. В общем, и слышать не хотели, чтобы она встречалась с таким ничтожеством, подонком, уже имевшим дело с полицией. Никто ничего не должен был знать! Они запрещали этому говенному претенденту на руку дочери переступать порог магазина, плевали ему вслед, грозили вызвать полицию нравов… Тогда Бо явился с дружками и забросал витрину булыжниками. Произошла стычка… Но однажды он покинул маки и увез на мотоциклете мою мать. Похищение! Они решили укрыться подальше, чтобы там изготовить ребенка любви — как последнее средство заставить родителей дать согласие… В общем, они на это очень рассчитывали. Скрывались четыре дня и четыре ночи, пока фараоны с привычной для них деликатностью не прервали это свадебное путешествие. За совращение малолетней красавчик Бо был отправлен куда надо. А мою мать препроводили в отчий дом. Ее старуха тотчас принялась высчитывать дни, чтобы Всевышний избавил дочь от неприятностей, чтобы ее регулы пришли в изобилии и в свое время. Но мать хотела родить. Она боролась до конца. Она превзошла себя по части женской хитрости. Так, подружка одалживала ей использованные салфетки — ее мать все сама проверяла. В торговле они все такие, лучше им не подсовывать черт знает что! Она вынюхивала салфетки, исследовала их под лупой, пусть, мол, не думают, что она не распознает варенье. Но подружка-донорша была уже здоровенной девахой и теряла кровь за двоих. Так что той нечего было сказать, все, казалось, было в норме. Уф! Старуха вздохнула с облегчением и расцеловала свою дочурку.

Тем временем моя мама стала потихоньку надуваться. Каждый месяц ходила к подружке ночевать — у них был одинаковый цикл. Но она надувалась и надувалась. А так как была еще совсем девчонкой, то это долго было не очень заметно. Скандал разразился на пятом месяце, когда уже стало поздно что-то предпринимать. Оставалось только плакать. Еще до своего рождения я исторгал одни слезы. Мою мать прогнали прочь, награждая всякими проклятиями. Ее унес тайфун проклятий. Но она быстро научилась, как жить. Достаточно было, оказывается, улечься на спину, как начинали капать монеты… К моему рождению она соорудила мне прекрасные ясли. Она дожидалась, когда ее подонок выйдет из тюряги, и регулярно писала ему. Сообщала новости о нас обоих. Писала, что работает гладильщицей. Что было неправдой только наполовину. А этот Бо чихать хотел на нее. После отсидки он растворился за горизонтом. Мы никогда о нем так ничего и не узнали… Он действительно был ничтожеством, матери пришлось признать правоту своих стариков. Это были гнусные людишки, но все равно оказались правы. Самое ужасное в разыгравшейся драме заключалось в том, что правы оказались мудаки. Хуже этого не бывает…»

* * *

Шикарным шлюхам, которые умели молчать и работали в приличных барах, мы под большим секретом рассказали, что мы братья и что это у нас в первый раз. Что потеряли мать в раннем возрасте и восемь лет провели в церковном учебном заведении. Что наш отец-нотариус был таким строгим, что запрещал общаться с девочками из страха, что мы забросим учебу. Каникулы мы проводили у других отцов церкви, в Германии, чтобы выучить язык. Что сдали экзамены на бакалавра и получили право растранжирить свои сбережения в обществе прелестных женщин и так отпраздновать свой успех. Наконец, что завтра мы уезжаем назад в Мюнхен и у нас мало времени.

Они были очень растроганы и буквально дрались за право получить нашу первую ликерную продукцию. Мы им казались такими приятными, хорошо одетыми молодыми людьми! Одна даже захотела участвовать в операции бесплатно, из любви к делу. Мы же разыгрывали застенчивых мальчиков, которые никак не хотят их затруднять…

В дорогом отеле, в номере, затянутом шелком, с ванной, сортиром и всем, что надо, их оказалось пять… Это были настоящие дамы. Чтобы нас не напугать или, как они выразились, не «травмировать», они проявляли редкую деликатность. Им было боязно, что, увидев их телеса, мы еще, не дай бог, станем педиками. На них произвело большое впечатление, что имеют дело с целками, и испытывали непривычный страх. Поэтому собрались в уголке посовещаться. Шум, который производило их шушуканье, длинные мундштуки, крокодиловые сумки и меха напоминали концерт духовной музыки. Тем временем мы стаскивали обувку и кончали от одного запаха ног, не привыкших к настоящей коже. Наконец они договорились, что приобщать нас к таинствам любви будут две из них, а остальные останутся зрительницами, не имеющими права разговаривать, дотрагиваться до нас и уж никак не отпускать соленых шуток — они обещали. Заказываем две бутылки шампанского в судках со льдом. Их принес официант, который уже ничему не удивлялся. Угощали они, ведь не каждый день получаешь еще и удовольствие… Притушив лампочки на современных бра, мы мило чокнулись, а затем все разделись.

Две жрицы поскидали свою одежку, а тем временем остальные аккуратно развесили наши костюмы на вешалках. Они все делали с уважением к нашей невинности, чтобы мы, упаси Боже, не подхватили конъюнктивит… Сами же остались в белье. Мы никогда не видели столько сложных шелков. Они были такие теплые и мягкие, что мы не решались к ним прикоснуться, боясь, что порвем. Все это и шампанское здорово возбудило нас. Мы дали им поработать как с двумя важными директорами предприятия.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21