Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Огонь подобный солнцу

ModernLib.Net / Триллеры / Бонд Майкл / Огонь подобный солнцу - Чтение (стр. 3)
Автор: Бонд Майкл
Жанр: Триллеры

 

 


Прежде чем луна успела опуститься за западные горы, он вновь был на ногах. Рядом с дверью в блюдце с рисовым маслом слабо мерцал обрывок горящего веревочного фитиля. Перед ним, скрестив ноги, с бороздой, оставленной на лбу повязкой, сидел неприкасаемый.

– Что рано поднялся, отец? – шепотом спросил Коэн. Свернув мешковину, он достал из ботинка очки и протер их рубашкой.

– До жары ноша легче.

Неприкасаемый потушил фитиль и засунул его в лохмотья, болтающиеся на поясе.

– А это зачем?

– Огонь.

Неприкасаемый встал – его колени были костлявы, икры не толще запястий, кроме набедренной повязки на нем ничего не было.

– Когда я иду, я вижу его третьим глазом, – ответил он, указав на лоб.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Но мог бы. Зажги маленький огонек и сядь перед ним. Глядя на него, ни о чем не думай. Пусть себе горит, как придется. Потом, когда захочешь, он всегда будет перед тобой. Здесь. – Он опять дотронулся до бровей.

– Ну и что в этом хорошего?

– Даже такие, как ты, кому сопутствует удача, слепы на оба глаза. Только третьим глазом мы способны видеть непреходящий мир.

Внутренняя боль пронзила Коэна.

– Не говори, отец, что я удачлив. Старик внимательно посмотрел в полумраке на лицо незнакомца.

– Удачливость – большая помеха мудрости. Открыв дверь, он выволок на дорогу коромысло с наполненными керосином бидонами, присел на корточки, поправил повязку над бровями, наклонился вперед и, скосолапив ноги, встал – коромысло заскрипело.

– Когда я был молодым, мне казалось, что я понимаю этот мир, но на самом деле это было не так. Теперь я стар и вижу, что не понимаю и что это не имеет значения. Это ли не мудрость?

Поднялся хозяин бутти. Кашляя и сплевывая, он поджарил Коэну дуйта фул, два яйца в масле яка, в то время как носильщики, потирая свои тонкие паучьи руки, стояли перед тускло горящей печкой, ожидая своей очереди разогреть рис на завтрак.

Небо на востоке зарделось, когда он, заплатив хозяину бутти пять рупий, спросил дорогу к Татопани и Кали Гандаки. Хозяин показал на линию, проходящую, словно проволока, на фоне обожженных, обветренных гор.

Отойдя на почтительное расстояние и скрывшись с глаз, Коэн тут же свернул с этой тропы на дорогу, петляющую между засаженными рисом полями, а ниже, за деревней, перешел на тропу, ведущую в Покхару. С вершины холма он посмотрел назад сквозь поднимающуюся дымку утреннего света, но лошадей не увидел и не заметил никакого движения.

К полудню он прошел уже миль тридцать, но не чувствовал усталости. На тропе было много босоногих носильщиков, шедших, согнувшись, с повязками на голове, и женщин в красных сари, откровенно разглядывавших его. Остановившись возле маленького придорожного храма, он стал жадно пить воду из источника в виде оскалившегося в улыбке каменного идола; безносый прокаженный безучастно наблюдал за ним из слившихся теней деревьев.

В долине за храмом, где вокруг поблескивавшей воды сгрудилось семь хижин, на него с лаем набросились собаки; дальше показался человек, шедший за плугом по крошечному рисовому полю. Тропинка змеей убегала из долины к усыпанным булыжниками и поросшим кустарником горам.

Забравшись на вершину горы, Коэн оглянулся. Как раз в этот момент на западной окраине долины появился какой-то всадник. Не слезая с лошади, он наклонился вперед и о чем-то разговаривал с прокаженным у храма. Коэн нырнул в колючий терновник, отполз футов на пятьдесят от тропы и, лежа спиной на земле, подлез под раскидистый куст. Собаки залаяли, когда всадник добрался до хижин. Вскоре цоканье подков по камням заглушило воробьиный щебет и возню в кустах. Протяжно и одиноко заревел буйвол. «Твик-твик» – отозвалась прятавшаяся в зарослях птица.

Вдруг полоска солнечного света скользнула по ветке над его лицом. Он попытался посмотреть вверх и осторожно повернул голову. Луч скользнул по ветке к нему, переливчато-зеленый, он был длиной с локоть и с граненой головкой. Желтый с черной щелью зрачка глаз моргнул – прозрачная пленка, на мгновение опустившись, исчезла. Змея. Она покачивалась над его лбом, петлей обвившись вокруг ветки, мелькая своим раздвоенным язычком.

Он затаил дыхание. Сухой кустарник сковал его грудь и ноги. Словно припухший, рот змеи был очерчен белыми округлыми губами, окаймленными блестящими чешуйками. Желтый, как топаз, глаз с черной полоской зрачка моргнул. Ее голова опускалась.

От пота резало глаза. Он боролся с желанием моргнуть. Было видно, как на змеиной шее бьется пульс. Послышалось ржание лошади. Раздался хруст щебня под ногами спешившегося всадника. Холодное тело змеи скользнуло по его лбу. Он вздрогнул от неожиданной боли над глазами.

До смерти только два шага. Не двигаться, чтобы замедлить кровообращение. Он куда-то летел по наполненному светом тоннелю. «Передо мной бородатое изможденное лицо, глаза, вбирающие всего меня. Я не чувствую страха. Я люблю Тебя, и мое сердце в Согласии с Тобой. Быть может, я был далек от Тебя, но я никогда не переставал любить Тебя». Повсюду вокруг и внутри него плескалось теплое спокойное море. Мысли уходили.

Тихое щебетание продолжалось у него над ухом, словно плач ребенка, доносившийся откуда-то издалека, сквозь звуки сломанной музыкальной шкатулки. Звуки, приближаясь, становились отчетливее:

Стремлюсь к тебе

И не могу сдержаться,

И все, что я хочу, -

С тобою оставаться.

Удивительное ощущение умирания овладело им. Он был в теплой зимней квартире в Париже, звучала музыка, рядом сидела женщина. Сильвия. Это сон. Она грустно покачала головой.

– Удачливость, – беззвучно произнесла она, – препятствует мудрости.

Он открыл глаза.

Сквозь яркие листья виднелось синее кобальтовое небо. Кружась, с ветки спускался золотистый паучок. Музыка, удаляясь, стихала. Он осторожно дотронулся рукой до того места над глазом, где все еще чувствовалась боль. На пальцах осталась кровь, смешанная с потом. Щебет умолк.

Маленькая желтая птичка, подрагивая, лежала на спинке, алые перышки ее крыльев веером раскинулись на пожухлой листве.

Двухшаговая змея лежала на ее крыле и, двигаясь грациозными волнами над тельцем птички, напоминала мужчину на женщине во время любви. Коэн потер царапину на лбу, оставленную лапкой смертельно испуганной птички. Осторожно выбравшись из-под куста, он приподнялся и глянул в просвет между листьями. Всадником оказался крепко сложенный молодой неварец. Он ехал, прижимая к высокому седлу черный пластмассовый магнитофон. Вздрогнув, Коэн повернулся к змее.

Она широко разинула пасть над головой птички. Он выдернул камень из земли. Подняв его, он вспомнил мгновения своей только что пережитой смерти. Вернулось чувство единения, а с ним – и чувство благоговения перед жизнью. На рукаве он заметил желтое перышко, клинышком сходящееся к основанию. Положив его в карман, он отшвырнул камень.

Он осторожно пробрался сквозь кусты к тропе, внимательно осматривая каждую ветку, опасаясь змей. На обочине тропы он опустился на колени попить из тонкого ручейка. Над его отражением, загорелым и небритым, две бабочки, соединившись, спиралью взлетели в небо.

За следующей долиной тропа поворачивала на юго-запад, вверх к горному кряжу, а затем спускалась и уходила в пурпурно-тенистый лес, наполненный птичьими песнями и обезьяньим визгом. Путников стало меньше, и на спуске он выиграл время, остановившись лишь раз, чтобы напиться.

К наступлению сумерек он добрался до конца леса, где перед ним открылась долина с пасущимися на ней по колено в траве лошадьми, их хвосты казались красными в лучах заходящего солнца. Каменные домики окаймляли мощеный двор, перерезанный ручьем, журчание которого сливалось со звоном колокольчиков на лошадях и стихающим шепотом ветра в рододендронах.

Сгорбленная женщина в черном сари наблюдала за ним из сада.

– Намаете, бабушка, – обратился он к ней, – это дорога в Покхару?

– Хоу.

– Сколько дней идти?

Она подняла три скрюченных пальца, в другой руке у нее была дощечка, которой она направляла поток воды в сад.

– Если не будет обвалов, – уголки ее рта были сжаты морщинами. – Становится темно. Ты можешь переночевать в доме моего брата.

– Мне надо идти в Покхару сегодня ночью.

– Это невозможно. Не меньше трех дней. Повернувшись, Коэн посмотрел на поля.

– Очень хорошие лошади.

– Моего брата.

– Мне нужна такая лошадь, чтобы ехать в Покхару.

– Эти лошади не спускаются с гор. – Она положила дощечку на место. Вода ушла в почву, обнажив блестящую гальку.

Приподняв подол сари, она перешла ручей и подвела его к двухэтажному каменному дому с открытым первым этажом, выходящим во двор. С балок свисали пучки травы и связки лука. В стороне, среди голых детей, поджав под себя ноги, сидел мужчина, держа в руке трубку без мундштука. Рядом, положив руку ему на колено, примостилась девочка с глазами-ониксами и кожей цвета красного дерева. Он поднялся и, опираясь на палку, вышел во двор.

– Ты направляешься в Покхару?

– Хоу.

– Река размывает тропу. – На месте одного глаза у него зияла полузакрытая впадина. – Утром я покажу тебе старый путь в Покхару.

– Мне нужно сегодня. Я бы хорошо заплатил за лошадь.

– Садись. Выпей чаю. – Пока хозяин говорил, дети разбежались. – Даже носильщики не ходят по этой тропе с тех пор, как Индия чинила ее.

– Почему?

– Два дня назад четверо упали в реку. Теперь их семьи будут голодать.

– У меня нет семьи.

Старик улыбнулся. Он зажег трубку и протянул ему.

– Как твое имя?

– Коэн. А твое?

– Хем, хотя оно мне надоело. Наверное, я назову себя как-нибудь по-другому.

Коэн медленно выдыхал дым, ощущая его вкус.

– Я бы изменил нечто большее, чем имя, Хем. Но сначала я бы хотел поговорить с тобой о лошадях.

– Они не продаются. – Он поворошил угли в костре прутом. – Утром мы поговорим о Покхаре. А сегодня моя дочь зарежет цыпленка для кэрри и ты сможешь переночевать в самой высокой части дома. – Он улыбнулся. – Там меньше клопов.

Коэн смотрел на темную воду ручейка, вкрадчиво скользящего через каменный двор. Его журчание напоминало звон множества крошечных колокольчиков. Сквозь переплетение листьев на веранде он взглянул на тропу, прорезающую занавес темноты на краю леса.

– Завтра в полдень мне нужно успеть на стальную птицу в Покхаре.

– Даже днем идти по тропе опасно. Ночью – невозможно.

– А старая дорога?

– Она длиннее, – Хем стряхнул пепел в огонь, – тебя кто-то ищет, Коэн?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ты часто оглядываешься на тропу. Да и зачем идти в горы ночью?

Коэн встал и с удивлением уставился на фотографию на стене. – Откуда у тебя эта картинка?

– Он был молодым королем одной далекой страны. Много лет назад один человек, похожий на тебя, дал мне его изображение. Его знали даже здесь, в этих горах, потому что он был справедлив и любил всех детей Господа. Вскоре после этого его убили. За его смерть еще не отомстили. Может, ты слышал про него?

– Его звали Кеннеди; он руководил моей страной. После его смерти моя страна пережила долгую и страшную войну. Эта боль еще не утихла.

– Войны – наказание народов, так же как боль и болезни – наказание людей.

Хем махнул рукой девочке с глазами-ониксами, перейдя ручей, вышел на луг и посвистел. Ближняя лошадь подняла голову, во рту у нее был пучок травы. Коэн пошел за ним к каменному сараю, откуда Хем вынес два одеяла.

– Мне нельзя оставаться.

– Это для лошадей. Или ты хочешь ехать без одеяла?

– Ты тоже поедешь?

– Ты один не найдешь.

Лошади подошли, кивая головами. Сделав петли, Хем перекинул уздечки из сыромятной кожи через уши крапчато-серой и гнедой лошадей, закрепил одеяла кожаными подпругами. Он повел их к ручью, неподкованные копыта стучали по камням. Сквозь фырканье пьющих лошадей Коэну было слышно, как за хижинами смеялись дети; издалека ветер доносил звук мельницы.

– Кто-то еще живет в этой долине?

– Там, где река подходит к деревьям. – Хем протянул ему шерстяную накидку и шлем. – В темноте со скрытым лицом ты сойдешь за четри.

Они запили чаем наскоро приготовленный дхал бхат и поехали по затененной долине. Добравшись до ее противоположного конца, Хем направил серую вдоль оросительного канала. Слева маячили неясные очертания хижин, то здесь то там мелькал свет лампы.

В течение нескольких часов они спускались по каньону Моди Кхола и, наконец, перешли реку по галечной отмели. Камни на дне, перекатываясь, стукались друг о друга. Затем они повернули на восток и поехали вдоль рисовых полей, окруженных каналами с водой, где звезды, отражаясь, мелькали, как блесны, между стеблями молодого риса. Натянув поводья, Хем придержал лошадь и показал на едва виднеющуюся кучку хижин.

– Бутти первого дня пути.

Они поднимались, пробираясь сквозь кедры и заросли можжевельника, сквозь потрепанный ветром кустарник и выше, по скале, изборожденной обледенелыми трещинами. Ветер уносил их голоса, стегал по лицу, словно пытаясь содрать кожу, выдувал воздух из легких, приковывал окоченелые пальцы к задубевшим поводьям, примораживал губы лошадей к железным удилам. Словно в оцепенении возвышались над ними острозубые скалы, уходящие вверх, в терзаемую ветром темноту, где звезды ярко мерцали холодным светом над более высокими, черно-ребристыми вершинами. Тяжело дыша, дрожащие лошади по брюхо проваливались в покрытый коркой снег, срываемый ветром и уносимый на запад звенящими осколками; месяц, похожий на бритву, выползал из-за отточенных ветром восточных гребней.

На противоположном склоне тропа пролегала по замерзшему руслу ручья, переходящего в узкую стремительную речку, а затем в бурный поток; лошади, скользя, то и дело оступались. Коэн и Хем спешились, их ноги вскоре онемели в ледяной воде, одежда задубела. Коэн почувствовал руку Хема на плече и сквозь грохот воды едва расслышал, что тот кричал ему:

– Вот здесь Индия чинила дорогу.

Вскоре в каньоне посветлело. Падая каскадами с обрыва, ручей, искрясь, бесшумно разбивался о скалу далеко внизу. Они проследовали вдоль гребня на запад к старой тропе и оказались среди низкорослых сосен, растущих клином над темной долиной.

– Здесь начинается опасность. – Хем схватил Коэна за плечо и указал на причудливый, залитый лунным светом выступ на черной скале. – Тропинка там узкая, обрыв высокий. Внизу в долине леопарды, лошади пугаются их. Они их сейчас чувствуют.

Хем спустился первым, ведя свою лошадь на поводу. Выступ скоро сузился до ширины тела, лошади терлись боками о скалу. Он становился все уже и уже. Лошади шли нерешительно, упираясь и нервничая. Стукнувшись локтем о скалу, Коэн задел камень. Секунд через десять он услышал, как тот щелкнул где-то далеко внизу, затем еще раз.

Он сделал вдох и расслабился. Гнедая фыркнула сзади, словно дрожа, пробормотала что-то. Снизу издалека донесся звук камня, долетевшего до дна. Хема не было видно. Стараясь не потерять равновесия и сильно натянув поводья, Коэн заставил гнедую идти вперед. Они перебрались через углубление в тропе, проточенное струйкой воды. Выступ стал еще более узким и скользким.

Через час они поравнялись с верхушками деревьев, растущих в долине. Там, где тропа впервые расширилась, Хем прошептал:

– Теперь нам надо быстро проскочить эту опасную долину, Коэн. Мы не будем ни останавливаться, ни разговаривать – пусть лошади скачут во весь опор.

Тропа исчезала под черным пологом. Ветви хлестали по лицам, их удары казались громче стука копыт по земле. Аромат сырой, подгнившей листвы и грибов, наполнявший лес, перебивался запахом пота и навоза, исходившим от лошадей. С силой сводя лопатки, Коэн пытался избавиться от ощущения пустоты между ними.

Глава 4

Свет луны скользнул по спине Хема и по крупу его лошади, затем упал на голову лошади Коэна, и он увидел ее торчащие вперед уши и ритмичное покачивание головы из стороны в сторону. Прежде чем свет успел перейти на его лицо и руки, он снова окунулся в темноту. Хем пронесся через другой клочок света, и его серебристый силуэт остался перед глазами Коэна, когда тот снова скрылся. Это странное ощущение казалось каким-то давно знакомым – всадники, скачущие в темноте по горам. Оно навело его на мысль о войне. «И я сейчас на войне. Только где он, мой враг, и кто он?»

Вскоре лес поредел, впереди между деревьями замаячил свет. Хем невозмутимо продолжал скакать. Пытаясь догнать его, Коэн подстегнул гнедую, но увидел, что это была лишь опушка, залитая лунным светом. Хем остановился.

– Бутти второго дня пути.

– А леопарды?

– Они позади. – Наклонившись вперед, Хем ласково потрепал крапчатую по холке. – Ты будешь в Покхаре еще до полудня.

Они съехали с тропы и обогнули опушку леса, ветки деревьев шуршали о бока лошадей.

С первым пением птиц они, выехав из леса, оказались на конусовидной обожженной скале, под которой виднелось крохотное, словно маленькое зеркальце, озерко, вбирающее в себя свет гаснущих звезд. Луна зашла. Когда красный свет зари разлился над восточными вершинами, они спустились со скалы в длинную долину с деревнями и фермами, с пением петуха и одиноким протяжным мычанием буйвола.

Ржавые часы в похожем на сарай здании аэровокзала в Покхаре показывали 11.35.

– Самолет в Катманду летит в полдень? – спросил Коэн гуркхи, сидевшего на ящике, расставив ноги, и отворотом своих брюк наводившего блеск на кривой кукри.

– Наверное, – солдат зевнул, взглянув на неги через лезвие своей сабли.

Пройдя мимо заграждения, Коэн подошел к Хему и лошадям.

– Скоро.

– Я не вижу этой птицы.

– Она сейчас летит из Бхутвала.

– Это солдат сказал?

– Она летает каждый день. Хем покачал головой.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, Коэн. Коэн взглянул на поле.

– Я должен заплатить тебе за лошадей. И за твою помощь.

Хем улыбнулся, сощурив пустую глазницу.

– Я смотрел, когда ты говорил с солдатом. Никто не ищет тебя здесь.

– Это потому, что ты быстро довел меня сюда.

– Они бросили это, Коэн?

– Нет.

– Тогда перестань быть тем, за кем они охотятся. Твоя жизнь, она была хорошая? До того как они стали тебя преследовать?

Он смотрел, как ветер, беснуясь, кружил по полю пыль.

– Нет.

– Наша жизнь такая, каковы мы сами. Случайностей не бывает.

Коэн повернул голову, издалека доносился еле слышный звук.

– Птица летит. – Он достал из кармана пачку денег. – Мы не договорились о плате.

– Может быть, молодой король, что у меня на стене, был убит теми же, кто охотится за тобой.

– Хуэна. Не ими.

– Но такими же, как они? – Хем подтянул поводья. – Когда-нибудь у тебя будут жена и дети. Привези их через океан в мой дом. Здесь теплое солнце. Твои дети будут играть с моими внуками. Твоя жена будет сидеть с моей сестрой у ручья. А мы с тобой будем разговаривать. – Он сел на крапчатую. – Намаете!

– А лошади, Хем? Я же не заплатил тебе.

– Когда вернешься! – Потянув гнедую за собой, Хем поскакал через окраину Покхары к горам, его негнущаяся правая нога торчала немного вбок.

Сквозь гул снижавшегося самолета Коэн впервые обратил внимание на звуки Покхары: пыхтение рисовых мельниц, жалобное завывание пыльного ветра, скрежещущий визг лесопилки, гомон пробегающих мимо него босоногих школьников с тонкими книжонками, перетянутыми красной тесемкой.

По краям поля не было заметно никакого движения, кроме бегущей голодной собаки; никто не подъезжал со стороны города. Он глубоко вздохнул, усталость, навалившись ему на плечи, болью перешла в ноги, глаза резало от изнеможения и носящейся в воздухе пыли. «Сколько же я не спал? Как я могу измениться, если не знаю, кем я был? Когда тот, кем я был, умер?»

Самолет подпрыгнул, коснувшись земли. Среди его попутчиков вряд ли могли оказаться враги: трое тучных неварцев в красных шлемах, горец с четырьмя козами, две старухи в сари, беспрестанно перешептывавшиеся и кивавшие головами, подросток, то и дело задиравший манжету своей хлопчатобумажной рубашки, чтобы поглядеть на хромированные электронные часы с черным пластиковым ремешком. В самолете они расселись на скамьи по обеим сторонам фюзеляжа, с протянутой вдоль них из конца в конец веревкой, между ними посередине расположились козы и багаж. Убаюканный гудением пропеллеров, он впал в чуткий сон, пока самолет не повернул на юг у высокой стены Эвереста и, высоко задрав нос, не пошел на снижение, пролетая над краем долины Катманду, над запыленным крестьянином и телегой с запряженным в нее буйволом. Впереди показались коричневато-голубые очертания раскинувшегося на равнине города.

* * *

Приземистое здание аэропорта Катманду блестело в лучах полуденного солнца. Он вышел, затесавшись между неварцами, и, не сводя глаз с отражающих свет стекол аэропорта, пересек бетонированную площадку. Затем скользнул за машину-заправщика, перемахнул через ограду, протиснулся между двумя пыхтевшими автобусами, миновал стоянку машин и побежал дальше по дороге, ведущей в город.

Остановив проходившее такси, он доехал до центра Катманду, затем, то и дело оглядываясь, снова побежал. Протиснувшись сквозь толчею улиц, изобилующих запахами фекалий, кэрри и дыма, он свернул в узенький проулок на Шерпа, базар, подождал, убедившись в том, что его никто не преследует, пересек мощеную площадь, еще липкую от крови только что забитого буйвола, и тихо постучал в резную изъеденную червями дверь.

Женщина с жесткими, как проволока, волосами, одетая в красную блузку и кожаную юбку, улыбнулась, приглашая его войти, и, разложив подушки, предложила ему сесть возле огня.

– В доме еще чувствуется зима, Коэн. – Наклонившись, она заглянула за шерстяную занавеску в соседнюю комнату. – Сирэл, Коэн пришел.

Опустившись на колени, Коэн обнял подбежавшую к нему маленькую девчушку. – А где Фу Дордже? – спросил он.

– На базаре, скоро придет. Ты ел?

– Нет, со вчерашнего дня. Я принес печальное известие. Ее глаза сузились.

– Ты голоден?

– Хоу.

Сирэл принесла ему тушеного мяса, чай и глиняную чашку рисовой водки. Молча присев возле него, она положила руку ему на колено. Поев, он взял ее на руки и поправил косички.

– Ты сегодня такая тихая, снежинка.

– Ты тоже, Коэн-даджу.

– Хоу.

– Моя мама тоже молча сидит в другой комнате. Но я рада видеть тебя.

– И я тебя.

Неслышно вошел Фу Дордже. Сбросив накидку из овчины, он сел к огню напротив них.

– Я удивлен, что вижу тебя здесь, когда ты должен быть в Дхуала Химал.

– Все очень плохо, брат мой.

– Где твои друзья?

– Твоего брата Гоутина больше нет. Алекса тоже. Полу, может быть, удалось уйти.

Шерпа медленно скрестил ноги.

– Обвал, значит.

Его лицо с маленькими черными глазками оставалось невозмутимым. Он сделал знак Сирэл – она встала и быстро выбежала в соседнюю комнату.

– Над Чан-Шанем. Там, где тропа поворачивает на Муктинат...

– Но там нет опасности.

– Их убил Стил с какими-то тибетцами.

– Почему? – прошептал Фу Дордже.

– Потому что мы кое-что увидели.

– Увидели?

– Стил вовсе не собирался идти до Мустанга. В Баглине мы встретили тибетцев на лошадях. Стил захотел, чтобы мы пошли с ними по Кали Гандаки, опасаясь грабителей, как он сказал нам. На самом деле они везли в Тибет оружие, чтобы воевать с китайцами.

– Ну и что? Разве американцы не посылали по реке оружие тибетцам с тех пор, как китайцы впервые пришли в Тибет?

– Вот и Стил из этой компании, только скрывает. Стил с тибетцами везли на лошадях бомбу, разобранную по частям.

– Бомбу? А что это?

– Большой огонь, как солнце.

– Как же ты сразу не увидел этот большой огонь?

– Он был спрятан в металле. Потом бы они его выпустили на китайцев в каком-нибудь большом городе.

– Для чего?

– Он бы разрушил все дома, убил всех людей.

Фу Дордже недоверчиво покачал головой.

– В городе женщины, дети.

– Так уже было.

– Кто же это сделал?

– Американцы. Во время войны.

– Женщин и детей не убивают даже на войне. – Фу Дордже сплюнул в огонь, послышалось шипение. – Как тебе удалось уйти?

– Алекса и Гоутина они застрелили тут же...

– Как он умер?

– Мгновенно. Его тело упало в реку.

– А потом?

– Мы с Полом забрались на стену каньона и разделились. Он пошел вверх через горы к Торунгце.

– В той долине много тибетцев. – Поднявшись, Фу Дордже скрылся за занавеской.

Коэн снял очки и потер оставленный ими след на переносице. Фу Дордже вернулся.

– Моя семья поедет в деревню. Мы расскажем все жене Гоутина. Потом мы найдем Стила.

– Раньше я его найду, – покачал головой Коэн.

Фу Дордже взял его за руку.

– Ты здесь уже два года, ты стал нашим кровным братом. Ты не похож на других белых, которым мы носим кислород, палатки, еду, обувь и флаги, чтобы они устанавливали их на Вершине Мира. Ты не из тех, кто, взойдя с нашей помощью на гору, гордится только своей победой, хотя это возможно только благодаря нам. Ты танцевал на наших свадьбах и ходил в горы, как шерпа. Ты, так же как и многие из нас, говоришь на непали, и нам не обязательно говорить с тобой на нашем плохом английском. Но сейчас тебе лучше уехать из Гималаев домой.

– Я подожду здесь Стила и Пола.

Коэн надел очки и на какое-то мгновение ею взгляд задержался на желто-коричневой стене, на которой рядом с красной холщовой сумкой висела кукри.

– А что, если тебе пойти к гуркхи?

– Бессмысленно. Я видел у Стила пропуск до Мустанга, пропуск, который невозможно достать. Он скажет, что мы попытались его ограбить и что мы убили Элиота. Стил – американец, достаточно влиятельный, чтобы раздобыть такой пропуск. Бомба и оружие тоже американские.

– А твои люди?

– Я сейчас пойду к ним.

– Я не хочу, чтобы твои люди наказывали Стила.

Фу Дордже откинулся назад.

– Стил лишь крупица снега на Аннапурне; я убью его за то, что он убил моего брата. Но он не туча, посылающая снег.

– Он может рассказать нам.

– Расскажет, если знает и если мы будем убивать его медленно. – Фу Дордже наклонился перешнуровать ботинки из грубой кожи. – А Пол?

– Если он жив, то доберется до Катманду дня через два.

Фу Дордже встал.

– Я должен собрать семью оплакивать моего брата. – Он вновь посмотрел на Коэна. – Это вся твоя одежда? А ботинки?

– Все наши вещи остались у носильщиков и где теперь – неизвестно. Эту накидку мне дал один одноглазый старик, благодаря которому мы за одну ночь преодолели трехдневный путь.

– Это четри.

– Хоу.

– Нельзя доверять людям из долины.

– Он с гор.

Он быстро прошел по задымленным улочкам, увешанным ярким тряпьем и загаженным человеческими испражнениями, за которые отчаянно дрались собаки, и вышел на широкий бульвар, заполненный мотоциклами, рикшами, грузовиками и автобусами. Впереди за деревьями, поникшими от жары и пыли, показались величественные ворота американского посольства, охраняемые двумя морскими пехотинцами. Он замедлил шаг. «Что я смогу сказать на своем родном языке своим соотечественникам? Как я смогу объяснить то, что с нами случилось?»

Однако, взглянув на лица морских пехотинцев с тяжелыми подбородками, на бежевый четырехдверный «додж», стоящий перед посольством, он почувствовал себя спокойнее и увереннее. Это было так давно. Ему вдруг вспомнилось лицо матери, усталое и морщинистое, каким он видел его в последний раз, потому что уже ничего нельзя было увидеть в закрытом гробу с обугленными останками жертв авиакатастрофы. Он сошел с тротуара, и лицо матери в его памяти помолодело, кожа была еще не высушена суровой Монтаной. Вот он бежит к ней, она опускается на колени – так же, как он всего час назад с Сирэл, – чтобы оградить его от нападок старших мальчишек в этой новой стране, потешавшихся над его еврейской внешностью и ирландским акцентом и подкреплявших свои насмешки кулаками. «Ну, Сэмми, и ты научишься давать им отпор, конечно же».

Он переходил улицу, пехотинцы уже заметили его. Как давно он не испытывал этого странного чувства – некой благодарности за то, что вновь может стать американцем, частью могущественной и привилегированной всемирной структуры. Быть под защитой. Мужественные честные лица. Есть кому рассказать обо всем. Дверь посольства открылась и из нее вышли двое мужчин: один в коричневатой куртке, другой – в костюме. Стил, одетый в куртку, увидел застывшего посреди улицы Коэна. Схватив за руку своего спутника, он что-то прокричал, показывая на него морским пехотинцам, которые, словно пробуждаясь ото сна, рыскали взглядами вокруг. Один уже снимал с плеча винтовку, а Коэн все стоял, словно приросший к дороге.

Человек в костюме уже пересек тротуар – рука за полой пиджака, с ним пехотинцы. Стил, отойдя к дверям посольства, кого-то оттуда звал. Человек в костюме крикнул: «Стой!» – когда Коэн ударом кулака свалил его на землю и отобрал пистолет. Увернувшись от черневшего дула винтовки одного из пехотинцев, он ударил его босой ногой в пах, другого – пистолетом по голове так, что его фуражка полетела через улицу.

Из дверей в сопровождении еще нескольких человек выскочил Стил. Он вдруг остановился, увидев надвигавшегося на него с пистолетом в руке Коэна. Нажимая на курок, Коэн стрелял, целясь прямо в ухоженное лицо с тонкими губами, которое, исказившись, резко дернулось назад. Стена посольства окрасилась кровью. Бросив пистолет, Коэн пустился бежать по улице, оставляя позади деревья, грузовики и дома, отделявшие его от случившегося.

* * *

Узкие мрачные улочки кишели высыпавшими на них к концу дня людьми, покосившиеся здания бросали причудливые тени. Никто, казалось, не замечал его; босой, потрепанный и грязный, он отличался от многочисленной тощей и полуголой толпы лишь своей отросшей за несколько дней щетиной, некоричневым цветом кожи и вьющимися рыжеватыми волосами. Он сидел с бутылкой холодного индийского пива в дальнем углу дешевого замызганного бара, настороженно всматриваясь в лица проходящих мимо дверей людей.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23