Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Искушение страстью

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Бурден Француаза / Искушение страстью - Чтение (стр. 3)
Автор: Бурден Француаза
Жанр: Современные любовные романы

 

 


До каких пор она будет надеяться? Он никогда не полюбит ее, рядом с ним она теряет молодость и время, – твердили подруги. Ей было уже двадцать девять, и оставаться возле него казалось безумием. Их эпизодические встречи не продвинули их отношений ни на шаг с того вечера, когда он впервые поднялся к ней, сдержанный, но слишком хорошо воспитанный, чтобы отклонить ее предложение выпить шампанского. Она была вынуждена зайти очень далеко, прежде чем он согласился задержаться, потом поцеловать ее и пойти в спальню. Для него она была всего лишь девчонкой, дальней родственницей, потерянной из виду, несмотря на то, что он немало удивился, увидев, какой она стала. Может, в ту ночь ей следовало бы признаться, что она любит его уже давно, еще с тех пор, как была подружкой на свадьбе Юдифи, или даже раньше, а может, и всегда. Шарль поистине был семейной легендой; оказаться в его объятиях представлялось ей таким огромным счастьем, что детская любовь превратилась в страсть. Опустошительную, разрушительную.

– Ты на месте, – сказал он неожиданно, и Сильви вздрогнула.

Он смотрел, как она берет маленькую сумочку, поправляет ремешок на плече, и вдруг перед ним возникла Юдифь, когда он высаживал ее перед Бон-Марше, – тот же жест, прежде чем отправиться на штурм магазинов. Отгоняя это невыносимое воспоминание, он удержал Сильви.

– Ты не поцелуешь меня?

Одной рукой он порывисто привлек ее к себе, другой поднял вуалетку. Нашел ее губы, впился в них с необычайным жаром и тут же отпустил.

– До вторника, – пробормотал он.

Изумленная его поведением, она вышла из машины и, не оборачиваясь, устремилась к дому моды Жака Фата.

Мари еще долго стояла у окна, после того как «Делаж» ее дяди исчез в конце авеню.

«Я ненавижу эту женщину! Что она из себя строит? Подумаешь, какой важный вид. Мелкая интриганка! Она думает, что сумеет заграбастать Шарля? Она его очень плохо знает!»

В крайнем раздражении Мари, наконец, покинула свой наблюдательный пост, опустила занавеску. Сильви выводила ее из себя: стоило Мари ее увидеть, как она переставала себя контролировать и даже во время семейных праздников открыто выказывала свою неприязнь.

На столе в стиле ампир (этот стол она попросила подарить ей на восемнадцатилетие) в беспорядке валялись бесчисленные листы, исписанные нервным почерком, и книги по праву. Право, а не медицина. Как Шарль, категорически заявила ока семье два года назад после блестящего окончания школы. Нет, она не будет врачом, как ее отец и дед по отцовской линии, тем более не станет хирургом – она будет искоренять не физические, а нравственные болезни: попранную честь, утраченную свободу. В точности то, что в свое время защищал Шарль. Конечно же, она могла бы вообще ничего не делать! Морваны – не только Клара, но и Мадлен – были богаты, и никто не требовал от Мари быть чем-то большим, чем девушкой на выданье. Ходячим приданым. Именно такой, вне всякого сомнения, когда-то была ее мать.

Мари села за стол, попыталась сосредоточиться на гражданском праве. Ей не удавалось попасть в зал суда, чтобы послушать речи Шарля: громкие процессы, в которых он участвовал, как правило, проходили при закрытых дверях, к тому же она была несовершеннолетней. Ей оставалось лишь представлять, как дядя произносит блестящие речи, обрывки которых с удовольствием смаковали газетчики. Если верить авторам этих хвалебных статей, Шарль Морван был адвокатом, особенно деятельно поднимающим еврейский вопрос. Чаще всего он участвовал в судебных процессах против военных преступников и кроме наказания виновных добивался еще и возмещения убытков жертвам, обобранным из-за чрезмерной лояльности тогдашнего правительства. Программа насыщенная – она предполагала занять не менее тридцати лет его жизни.

Прежде чем приступить к обучению, Мари раздобыла нужные сведения о том, что с 1900 года женщины могли вступать в коллегию адвокатов, а в 1908 году адвокат по имени Мария Верон впервые выступила в суде присяжных. Дорога была проторена, и ничто не могло бы помешать Мари избрать эту карьеру. Мадлен была против, но внучку изо всех сил защищала Клара: в ней явно присутствовал дух независимости, и она поддерживала все феминистские баталии. Что до Шарля, тот лишь одобрил, не давая никаких комментариев. Известие о том, что племянница хочет пойти по его стопам, не раздражало и не льстило, он оставался верен себе, то есть был равнодушен.

Репутация Шарля, чью фамилию носила Мари, вызывала уважение преподавателей и нелюбовь студентов. С последними она не считалась, сосредоточившись на получении самых высоких оценок в выпуске, не забывая при этом и об отдыхе. Внешне благоразумная девушка, она любила поразвлечься. Строптивая и жизнелюбивая, она узнавала у своих друзей то, что хотела и о чем не могла спросить у братьев или кузенов: эти младшие были в ее глазах мальчишками.

– Ты все работаешь, дорогая? – входя, воскликнула Клара.

Бабушка никогда ни в какую дверь не стучала, и Мари подавила раздраженный жест.

– Я помешала? Пора бы тебе сделать перерыв и составить мне компанию: у меня сумасшедшее желание потратить деньги.

Таким образом, Клара объявляла, что хочет пройтись с внучкой по бутикам; это развлечение она позволяла себе раз в месяц ради удовольствия побаловать Мари и одеть ее по последней моде. Казалось, это было компенсацией за годы, когда в Валлонге на старой швейной машинке она по пять раз перешивала одно и то же платье.

– Ты принимала эту воображалу Сильви? – бросила Мари вместо ответа.

– Я знаю, ты ее не любишь, но ведь ты не одна в доме!

Мари закатила глаза, а Клара рассмеялась.

– Ты в самом деле хочешь снова его женить, бабушка? Хочешь, чтобы эта женщина отняла его у тебя?

Этот вопрос мог бы показаться жестоким, но Клару трудно было чем-то задеть, и она ответила:

– Я желаю ему счастья. Он был так…

Она не стала заканчивать фразу. Шарль был более чем несчастен или неприкаян. Кроме того, он до сих пор не пришел в себя и, наверное, никогда не придет, а малышка Сильви могла доставить ему несколько часов удовольствия, поэтому Клара всегда будет принимать ее с распростертыми объятиями.

– Идем же со мной, мой ангел!

Слово «ангел» подходило Мари еще меньше, чем ее девственное имя, и девушка улыбнулась этому.

– Тебе невозможно сказать «нет», бабушка, ты это прекрасно знаешь.

Она поднялась, и взгляд Клары скользнул по ее худой высокой фигуре. Полная противоположность Мадлен. Приятное, чуть холодное лицо, уже определенная уверенность в себе и, главное, врожденная элегантность. Мари, должно быть, пользовалась головокружительным успехом, но никогда этим не хвалилась. Последний раз, когда она отпросилась на вечеринку, она вернулась на рассвете. У Клары был тонкий слух, и она никогда не засыпала, пока все не придут домой. Эксцентричные выходки внучки беспокоили ее, но ни за что на свете она не рассказала бы о них Шарлю. Если с сыновьями и племянниками он был непреклонен, то до этого времени был снисходителен к единственной в доме девушке. Может, в память о Бетсабе или просто потому, что не знал, как к ней подступиться.

«Или потому, что это интересует его не больше, чем все остальное», – предполагала Клара.

Вместе они спустились на первый этаж и задержались в маленькой комнатке, примыкавшей к холлу и служившей гардеробной. Клара приказала обить стены светло-серым шинцем[4]. а два туалетных столика времен Людовика XV с мягкими пуфами позволяли с удобством привести в порядок шиньон, освежить макияж или просто поправить шляпку.

– Табель твоего брата – это катастрофа, – вздохнула Клара.

Мари взяла флакон духов от Герлена и капнула себе на запястья. Ален был вечной причиной ссор у Морванов, и даже сама Клара ничего не могла с ним поделать. Этот внук был строптивый маргинал, он был то агрессивен, то упрям до абсурда – плохой ученик, охотно ищущий ссоры. Но он был также умным юношей, полным обаяния, и на него нельзя было долго сердиться.

– Директор лицея прислал письмо твоей матери… а та хочет показать его твоему дяде…

– И это, конечно же, испортит весь ужин! – усмехнулась Мари. – Почему не оставить его в покое? У него никогда не будет хороших оценок, никогда не будет высшего образования, ну и что?

– А как он будет зарабатывать на жизнь? – возмутилась Клара.

Они обменялись долгими взглядами, и во взгляде Мари не было нежности.

– Ну уж нет! – безапелляционно заявила бабушка. – Никаких баловней и пустоцветов под моей крышей! Ваша фамилия – Морван, и вы должны быть на высоте!

Так всегда жила и она сама, иногда с небольшими отклонениями, но всегда с верой в будущее; и она напоминала внучке, что теперь, когда мир полон перемен, нельзя жить, как в прошлом веке, почивая на лаврах. Мари это прекрасно понимала и с головой ушла в учебу, но что станет с Аленом? Мадлен была неспособна отчитать его, кроме того, она не имела на своего сына никакого влияния и рассчитывала, что все меры будет принимать Шарль. Плохой расчет, из-за него непременно возникнет противодействие.


Сильви вцепилась зубами в подушку, чтобы не кричать – Шарль это ненавидел, – но удовольствие захлестнуло ее с невиданной силой. Стиснув зубы, выгнувшись, с остановившимся дыханием, она отдавалась этому чувству, потом вдруг обмякла и рухнула на скомканные простыни. Она снова потеряла контроль над собой.

– Я люблю тебя, – хрипло прошептала она.

В моменты близости Сильви могла позволить себе такого рода признания. Она откатилась, чтобы высвободиться, обернулась, взглянула на него. Большие серые глаза Шарля смотрели на нее с веселой искоркой, которую она ненавидела. Она чуть не спросила, что его так позабавило, но он отодвинулся от нее и снова стал серьезным. Прежде чем он успел пошевелиться, она положила голову ему на плечо: она впадала в панику при мысли, что он сейчас уйдет.

– Останься еще, – против воли попросила она.

Она клялась себе сохранять трезвую голову, но, как обычно, сломалась на полпути. Он прекрасно знал ее и был великолепным любовником. На самом деле, она сходила с ума от одного его прикосновения, и он мог обойтись без всех искусных приемов, оттягивавших удовольствие.

– Хочешь немного шампанского? – предложила она. – Мне подарили две бутылки, я с радостью выпью их вместе с тобой.

Что угодно, лишь бы задержать его еще, пусть на четверть часа. Потом, когда он оденется, между ними снова установятся границы, и она невольно будет обращаться к нему на «вы». Ей так и не удалось избавиться от почтительного обращения, к которому она привыкла, сначала маленькой девочкой, потом подростком: он представлялся недосягаемым идеалом – Шарлем Морваном, молодым адвокатом, молодым пилотом, молодым мужем чересчур красивой Юдифи.

Воспользовавшись его молчанием, Сильви соскользнула с кровати, взяла халат и устремилась в коридор. Ее крошечная, но восхитительная квартирка была со вкусом обставлена мебелью от Мажореля[5] в пастельных тонах. Она в спешке поставила на поднос шампанское, два бокала и тарелку с сухими бисквитами. Когда она вернулась, Шарль сидел и курил американскую сигарету. Несмотря на мягкий свет ночника, лицо его казалось осунувшимся от усталости, изможденным – это сильно подчеркивало морщины. Он был худым, но с мускулистым телом молодого человека. И еще имел два странных шрама, которым дал лишь краткие объяснения, когда она спросила. «В Кольдице мне встретился тип, решивший отбить у меня охоту к побегам. Поэтому мы оба там и находились». Она не смогла больше вытянуть из него ни слова: он упорно отказывался говорить о годах заключения, особенно о времени, проведенном в крепости.

– Может, только на эту ночь, – осмелилась она, – ты мог бы остаться здесь, со мной?

Она тотчас пожалела о произнесенной фразе, потому, что он в первую же ночь очень ясно высказался по этому поводу.

«Не привязывайся ко мне, чувствуй себя свободной и избавься от меня, как только тебе все надоест!» – с горькой усмешкой сказал он. Он ни разу не произнес ни одного слова любви. Комплименты – да, в некоторые моменты почти нежность и иногда – быстро подавляемый порыв, но никаких обещаний. Даже ни малейшего намека на возможное будущее. Хуже – полная тайна их связи.

– Нет, – мягко ответил он, – я должен вернуться.

Из переполненного бокала пена вылилась на поднос, и Сильви пришлось опустить бутылку: ее рука дрожала. Как Шарлю удавалось доводить ее до такого состояния? Она смотрела на него, он рассеянно выпускал сигаретный дым. Так почему же он должен вернуться на авеню Малахов? Сомнений быть не может: он думал о Юдифи. Сильви была уверена, что он думал о Юдифи каждый раз, когда держал ее в объятиях. Ее или любую другую женщину: до, во время, после любви. Конечно, она не спрашивала его, но интуиция кричала ей об этом, и она просто заболевала от ревности. От ревности к мертвой, к мученице, к призраку! Это достойное презрения чувство вызывало острые муки совести, но она не могла от него избавиться.

Чтобы выпить с ней, Шарль встал, даже не потрудившись одеться. Одним духом он осушил бокал, протянул к ней руку, но не завершил жест.

– Это восхитительное шампанское, – с горечью произнес он.

Когда-то Юдифь выпивала глоток из его бокала, чтобы, как она говорила, узнать его мысли. Она любила сухие белые и крепленые красные вина, однако истинная ее любовь предназначалась шампанскому – из-за пузырьков, казавшихся ей веселыми. До войны они пили шампанское целыми ящиками.

Шарль стиснул зубы и заметил, что Сильви с любопытством смотрит на него, – ему пришлось улыбнуться.

– Мне надо одеться, – решил он.

– Подожди!

Она бросилась к нему, как испуганная девочка, она – молодая женщина, сильная и уверенная в себе.

– Сильви, – вполголоса упрекнул он, – что с тобой?

Прильнув к нему, она вдыхала запах его кожи, пытаясь сдержать слезы.

– Давай допьем бутылку, – наконец предложила она.

– Нет, правда, нет. Я не люблю шампанское. Этот очень простой отказ, произнесенный без раздражения, тем не менее, превратил уныние Сильви в гнев.

– Отлично! Уходи, и поскорее! Исчезни! – закричала она.

Он отошел от нее, надел рубашку, кальсоны, брюки. Когда он оделся, то вернулся к кровати за часами, лежавшими на ночном столике. Он всегда снимал их, прежде чем заняться любовью, и короткий щелчок застежки заставлял Сильви трепетать. Она думала, уйдет ли он вот так, молча, но он подошел к ней и сказал:

– Если ты хочешь, чтобы я больше не приходил, я все пойму. Прости, если сказал что-нибудь обидное. Тебе лучше оставить меня, Сильви. Достаточно одного слова: я не буду настаивать.

– А это вас обрадует? – неуверенно спросила она.

– Нет, вовсе нет! Даже наоборот, я…

Он вдруг стал нежным и растерянным, это наполнило ее нежданной радостью, и, приподнявшись на цыпочки, она слегка поцеловала его в уголок губ.

– Простите, это нервы, – бормотала она. – Мне никто другой не нужен, Шарль.

– Ты не можешь говорить мне «ты», когда я в костюме? – пошутил он.

Атмосфера заметно разрядилась, они оба успокоились.

– Этого никому не понять, – заметила она. – И потом, я испытываю к вам огромное уважение, вам это известно.

– В самом деле?

Он развязал поясок шелкового халата, полы его приоткрылись, и он стал целовать Сильви между грудей, пока она не задрожала.

– Я позвоню тебе в начале недели, – наконец сказал он.

Теперь он торопился уйти, и Сильви не пыталась ничего предпринять, чтобы задержать его. Уже на улице, в ночной прохладе, он заметил, что дышит глубоко и часто. Неужели он испугался? Испугался, что она скажет, что с нее довольно, что он ей больше не нужен? Это было бы лучшее решение, если когда-нибудь она его примет. Шарль не был наивен и понимал, какое влияние он на нее оказывает, и как она влюблена в него; он упрекал себя за это. Ему не следовало делать ее любовницей, потому что любовнице он не мог предложить ничего. Совсем ничего.

Около машины он вздохнул от досады, что не может пройтись пешком, но не могло быть и речи о том, чтобы оставить «Делаж» на авеню Виктора Гюго, прямо около дома Сильви. Автомобили в Париже были еще очень редки, а его – еще и очень заметен. Погруженный в свои мысли, он сел за руль и не стал сразу заводить мотор. «Делаж» был из той же области, что шампанское Сильви, особняк на авеню Малахов, восьмицилиндровый форд «Вендетта», купленный Кларой за 545 тысяч франков на первом послевоенном автосалоне, или же платье от Баленсиаги[6], подаренное Мари на Рождество. Все это – знаки богатства, казавшиеся Шарлю неприличными. Все эти денежные траты на ерунду вызывали у него отвращение. Он повидал слишком много разорения и разрушения, соприкоснулся с таким количеством горя и уныния: стольких людей обобрали! И он слишком близко видел смерть и слишком много страдал, чтобы сохранить вкус к роскоши. Еще не отменили карточки на питание, огромное количество необходимых вещей продавалось только на черном рынке. В этой альтернативной торговле прекрасно ориентировалась Клара. Решительно, с врожденной деловой хваткой, неугомонная Клара продолжала управлять состоянием Морванов, а также увеличивала наследство Мадлен – словом, управляла всем, как хороший вождь клана.

Бросив последний взгляд на окна Сильви, где все еще горел свет, Шарль тронулся с места. Несчастная и прелестная Сильви, заложница немыслимой авантюры. Скоро ей будет тридцать – а ему уже сорок, – и у нее непременно появится желание создать семью, завести детей… Только вот он не хотел этого и не согласился бы на это ни за что на свете. Конечно, он любил ее сильнее, чем мог себе позволить, но все-таки не настолько сильно. Так или иначе, создание новой семьи было невозможно. Никто и никогда не займет место Юдифи, никто и никогда не заменит Бетсабе.

Каждый раз при мысли о них он задыхался от ярости, беспомощности, боли, он изо всех сил отгонял эту мысль. Бесплодная битва вспыхивала по многу раз в день. Ему удавалось забыться только над рабочими папками. Или, реже, во время приятного ужина с Сильви. Она не умела смеяться так, как смеялась Юдифь, не имела с ней никакого внешнего сходства: голубые глаза, светлые волосы, – и если он не дотрагивался до Сильви, то чувствовал себя рядом с ней почти счастливым. В постели он следил за тем, чтобы полностью не отдаваться любви, не выключать свет, не задремать. Однажды вечером так случилось, и в полусне ему почудилось, что рядом с ним Юдифь. Чудовищное чувство, когда он все осознал. Нестерпимая пустота, в которой Сильви была лишь незваной гостьей. Он месяц не встречался с ней, придумывая отговорки, но потом все-же позвонил и извинился за странное поведение.

«Я не должен был соглашаться в первый раз. Ведь в итоге она меня возненавидит и будет права». Он заранее смирился с тем, что она бросит его, и почти желал этого. Длительная связь с этой женщиной могла закончиться только провалом. Это была одна из причин, по которой он не хотел показываться с ней, иначе она будет считаться любовницей Шарля Морвана – той, что не смогла его утешить, той, что не смогла его удержать.

Он вышел, открыл ворота, поставил машину в гараж. Рассвет был уже недалек, ему оставалось от силы два часа сна, но это его ничуть не волновало. Спать почти всегда означало видеть кошмары или, еще хуже, заливисто смеющуюся Юдифь.

Как всегда, Винсен, Даниэль, Ален и Готье вместе возвращались из лицея и шумели на всю улицу Помп. Утихали они, только когда подходили к авеню Малахов, на случай если Клара увидит их из окна. По поводу Мадлен они не беспокоились: она могла целыми днями вышивать, устроившись в маленькой гостиной, выходившей в сад. Что до Шарля, то тот никогда до ужина не возвращался.

– Хочешь, я сделаю твою домашнюю по математике? – предложил Винсен Алену Я наляпаю ошибок кое-где, и тебе останется только списать.

Его кузен беззаботно пожал плечами. Хорошая оценка никак не повлияет на его отвращение к учебе и почти ничего не изменит в табеле.

– Спасибо за предложение, но, честно говоря, мне на это плевать.

В отличие от Алена? Винсен был блестящим учеником; благодаря прекрасной памяти и работоспособности он всегда был одним из первых. Поскольку они учились в одном классе, разница между двумя кузенами была еще заметней. Что до Готье и Даниэля, то в своих классах они не поднимались выше средних результатов и учились неровно.

– Знаешь, мне кажется, это плохо кончится: учителя тебя и вправду невзлюбили!

Расстроенный, что говорит о неприятном, Винсен ласково улыбнулся кузену, и Ален дал ему дружеского тумака.

– Да не думай ты об этом! Вот было бы здорово, если б меня отчислили! Ко мне, свобода!

Винсен понимал, что не изменит отношения Алена к учебе. Однако оба знали, что ситуация осложняется. И при мысли, что отец может взяться за Алена, Винсену становилось плохо.

– Что вы там тащитесь? – закричал Даниэль, обернувшись к ним.

Он был младшим в семье, и трое других присматривали за ним.

– Хочешь пробежаться? – бросил Ален. – Давай! Даю тебе двадцать метров форы…

Они уже перешли авеню Фош, и Готье попытался вмешаться.

– Вы с ума сошли! Мы совсем рядом с домом! Стойте!

Но его кузен уже вихрем рванул с места, а за ним – смеющийся Ален. Через несколько секунд, чувствуя, что его догоняют, Даниэль совершил ошибку: оглянулся – и тут же врезался в пожилую даму, которая прогуливала собаку. В этой сумятице Готье успел поймать немецкую таксу за поводок, а Винсен путано извинялся от имени своего брата, но было слишком поздно: встревоженный шумом, Шарль вышел из ворот особняка. Он подошел к ним, склонился перед пожилой дамой, не удостаивая ни одним взглядом оцепеневших мальчиков.

– Мне очень стыдно, мадам, – оказал он строгим голосом, каким говорил в суде. – Хотите, я провожу вас?

Она тут же успокоилась, кивнула с легкой улыбкой и отклонила его предложение. Он вежливо ждал, пока она удалится, прежде чем обратить внимание на мальчиков: те с виноватым видом ждали, вцепившись в ранцы.

– Кому принадлежала эта блестящая идея? – наконец спросил Шарль.

– Мне.

Ален никогда не лгал: это было его достоинство.

– Ну, разумеется, тебе… Мы очень удачно встретились: я специально вернулся пораньше, чтобы поговорить с тобой!

В серых глазах Шарля была угроза, и племянник собрал все силы, чтобы противостоять буре. Трое других побежали к черному ходу: они привыкли входить с него. В подсобном помещении они спешно помыли руки, как того требовала Клара, и побежали на кухню, где их ждал полдник.

– Идем со мной, – приказал Шарль, взяв Алена за плечо.

Он увлек его в гостиную; огромная комната с холодным, помпезным убранством служила только для приемов, и Шарль пересек ее, как будто хотел отделиться от остального дома. У высокого камина из белого мрамора он повернулся лицом к племяннику.

– Ален, мое терпение небезгранично. Твоя мать получила от директора лицея письмо, я бы сказал… неутешительное.

– Так пусть моя мать со мной и говорит! – парировал юноша.

Все его поведение говорило о том, что он ищет ссоры, и объяснение с дядей его не пугает.

– Не надо такого тона, – вкрадчиво сказал Шарль.

Он медленно достал из портсигара сигарету и прикурил от золотой зажигалки с его инициалами, которую всегда носил в кармане.

– Я привык ко всему, да и ты не тот человек, – наконец сказал он. – Если я хочу сохранить спокойствие, то ты меня не рассердишь, а если решу задать тебе трепку, то ничто меня не остановит. Как видишь, со мной все просто. Твоя мать слишком слаба, чтобы ее уговоры могли тебя тронуть, поэтому этим займусь я; можешь мне поверить, это совсем не доставляет мне удовольствия.

– Я знаю, – бросил Ален, – ты всего лишь исполняешь свой долг.

– Ты многого не знаешь, – вполголоса проговорил Шарль.

Во время паузы они обменялись взглядами, и против своей воли Ален первый опустил глаза. Он мог сколько угодно ненавидеть дядю, но его хладнокровие обезоруживало.

– Чем ты рассчитываешь заниматься в дальнейшем? Слово «будущее» что-нибудь для тебя значит? Или ты думаешь, что мать или бабка будут содержать тебя? В тот день, когда твоя сестра станет адвокатом, кем станешь ты? Консьержем в ее доме? Или чем-то вроде праздного паразита – эдакого наказания богатых семей? Ты будешь смотреть, как другие работают, и ничего не делать?

Презрение Шарля было еще унизительней, чем его вопросы.

– Нет! – закричал Ален. – Нет! У. меня есть планы, только вот я уверен, что они не совпадают с тем, чего хочешь для меня ты! С твоим видением мира и общества! Мне не нужна твоя проторенная дорожка, это не для меня. Я полный нуль в учебе, еще больший, чем ты думаешь, и это никогда не изменится.

– В самом деле?

– Да, – упрямо повторил юноша.

– Итак, в конце года тебя отчислят из лицея.

– Тем лучше!

– Остаются частные школы, иезуитские пансионы… и дисциплинарные учреждения: им удавалось исправлять и более тяжелые случаи. Совершеннолетним ты станешь только через пять лет, это дает нам полную свободу действий.

Пораженный Ален посмотрел на Шарля: тот был серьезен. Как он, человек, прошедший концентрационные лагеря и самое, плохое обращение, мог подумать об отправке шестнадцатилетнего мальчика в школу для трудных детей? Это было гнусно!

– Если ты это приготовил для меня, то я никак не смогу тебе помешать, – сказал он уже не таким уверенным, как в начале разговора, тоном.

Они по-прежнему стояли в метре друг от друга, и Алена затрясло от ненависти, когда Шарль позволил себе шутку:

– А может, ты подумываешь о бегстве? Тогда я вызову жандармов, и тебе светит исправительный дом.

Наступила затянувшаяся пауза.

– Сядь, – сказал Шарль через какое-то время.

Властным жестом он подтолкнул его к креслу времен Регентства, сам устроился напротив.

– Похоже, наша беседа займет много времени, и ты устанешь первым, поверь мне на слово.

Ален стиснул зубы: у него дрожал подбородок. В конечном счете, противостоять Шарлю оказалось труднее, чем он думал.

– Если бы мой отец был здесь… – начал он.

– Возможно, но твой отец мертв.

Судя по холодности тона, это не особо трогало Шарля. На этот раз Ален потерял почву под ногами и не знал, что возразить. На смену самоуверенности вдруг пришло непонятное чувство неловкости. Какое-то давнее, расплывчатое воспоминание о Шарле пробудилось в его памяти, но требовательный голос дяди вернул его к реальности.

– Итак, – настаивал он, – если я правильно расслышал, у тебя есть планы? Так расскажи о них!

– Я хотел бы жить в Валлонге.

– В Валлонге? Прекрасно! Так тебя интересует профессия сторожа? И ты готов лишить работы хорошего человека? Бедный Ферреоль, он тебя благословит!

– Шарль, я не шучу, я изучал вопрос и…

– Так вот то единственное, что ты изучил!

– Шарль, пожалуйста…

Они снова обменялись долгими взглядами. Золотистые глаза Алена умоляли, и это было неожиданно.

– Оливковые деревья, – тихо продолжил он.

– Вот как?

– Которые посадила бабушка…

Нахмурившись, Шарль ждал продолжения и ничего не понимал. Он помнил только, что иногда мать рассказывала, как в начале века уговорила Анри купить земли, прилежащие к владениям, и посадить там оливковые и миндальные деревья. Фантазия новобрачной, которая хотела выглядеть практичной. Потом управление этим хозяйством доверили арендатору. С тех пор Шарль не знал, что стало с участком.

– Я собрал сведения, мне помог учитель географии. Это очень рентабельная культура. Конечно, там надо будет привести все в порядок, кое-что пересадить. Ты знаешь, что оливки плодоносят с четырех лет? У нас по большей части разновидность агландо[7] – это для масла, и немного салоненка[8] – это для стола…

– Что ты мне рассказываешь? – перебил его Шарль. – Для начала, кто сейчас ими занимается?

– Никто. Все в запустении, урожай не собирают. Во время войны там все растаскивали. Я туда часто ходил…

Изумленный Шарль откинулся в кресле, положив ногу на ногу.

– И что ты думаешь делать с этими оливками в свои шестнадцать лет?

В его вопросе не было иронии, а только огромное удивление. Ален смутился.

– Выращивать… Надо увеличить площади, сейчас многим людям нужны деньги, земля там недорогая, так, что я подумал…

– Ты о чем-то подумал? Ты называешь это думать? Это, Ален, все твои амбиции? Быть крестьянином?

– А почему нет? Если это слово тебя коробит, можешь с тем же успехом говорить «землевладелец». Чтобы ты позволил мне жить в Валлонге, я должен объяснить, каким образом хочу извлекать пользу из земель! Они нам ничего не будут стоить и даже принесут доход.

– Ты бредишь! – взорвался Шарль. – Ничего более нелепого не слышал!

Он резко поднялся, решив, что их дискуссия становится гротескной. Походив туда-сюда, он остановился перед Аленом, возвышаясь над ним всем своим ростом.

– Бог мой, и что же нам с тобой делать?

– Мне нечего делать в лицее и в университете, клянусь тебе! – ответил Ален. – И, кроме того, Валлонг не тебе принадлежит, поэтому решать будет бабушка.

Не исключено, что Клара найдет идею интересной: никакая фантазия не могла застать ее врасплох. Для членов семьи она была готова на все, в том числе пренебречь условностями. Иначе Ален очень скоро превратится в неуправляемого юношу, и Шарль это понимал.

– У тебя в самом деле страсть к земле? – медленно спросил он.

– Да! К просторам, к солнцу… Здесь я умираю со скуки, я ненавижу Париж. Дай мне уехать.

– Но сейчас это невозможно, ты сам прекрасно понимаешь. Ты еще слишком молод.

– А когда же? До какого возраста ты будешь тиранить меня?

– Будь добр, не употребляй слов, смысл которых тебе неизвестен, – невозмутимо ответил Шарль. – Ты всегда был избалованным ребенком. Привилегированным. Ты, наверное, заметил, что люди до сих пор стоят в очереди у хлебных магазинов? Что везде забастовки, хроническая правительственная нестабильность и ежедневное повышение цен? Что мы переходим из одного кризиса в другой, что курс франка падает? И, кроме того, мы воюем в Индокитае? Так что твои оливки подождут, пока в твою голову не попадет хоть что-то!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18