Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Колдунья - Колдунья-беглянка

ModernLib.Net / Фэнтези / Бушков Александр Александрович / Колдунья-беглянка - Чтение (стр. 2)
Автор: Бушков Александр Александрович
Жанр: Фэнтези
Серия: Колдунья

 

 


      Услышав такое, Ольга едва не поддалась соблазну продолжить в том же духе: скажем, произнести вслух начало какой-нибудь молитвы, а то и осенить голубчика крестным знамением, чтобы полюбоваться, как его, несомненно, станет корежить. Но, чуть поразмыслив, она пришла к выводу, что от подобных детских забав лучше отказаться сразу, коли уж дело приняло серьезный оборот…
      – Не вашими ли трудами? – переспросила она.
      – Ну что вы! – энергично запротестовал Нащокин. – Никто и не собирался умышленно и злонамеренно вам вредить. Мы же не звери, новичку все положено объяснить обстоятельно и вежливо, как я это сейчас делаю. Просто… Кое-кто из молодых и отчаянных по живости характера вздумал пошалить, завидев незнакомку, безусловно принадлежащую к иным. Обычная проказа, и не более того. Кстати, для того вам и следует побыстрее освоиться в нашем обществе – чтобы получить точные знания о правилах, жизненном укладе, избежать конфликтов и недоразумений… – Он всмотрелся в Ольгино лицо и сожалеюще охнул: – Ольга Ивановна, быть может, я перегнул палку? И вы решили, что общество наше – нечто вроде казармы? Ничего подобного, круг наш весел и жизнерадостен, у нас есть и свои балы с увеселениями, уж безусловно превосходящими те, что устраивают простецы…
      – А если, повторяю, меня ваше общество решительно не привлекает?
      Нащокин вздохнул:
      – В таком случае вам будет крайне неуютно в Петербурге, душа моя. Я вас не запугиваю, а четко формулирую истинное положение дел. Трудновато вам придется… Вы ведь уже никогда не сможете стать простецом, верно? Ваше нынешнее положение таит столько выгод, привилегий, возможностей, что вы от него ни за что уже не откажетесь, вы, хе-хе, отравлены уже, милочка… Ну, а оставаясь тем, что вы сейчас есть, вы постоянно, ежедневно, ежечасно открыты для самого тесного общения с нами, каковое может носить самый разносторонний характер…
      – Вы мне угрожаете?
      – Да полноте! Всего лишь предупреждаю. Отношение мое к вам самое благожелательное, я к вам искренне расположен. Новые иные так редки, особенно когда речь идет о столь пленительном создании…
      Он придвинулся поближе, чрезвычайно напомнив в этот миг самого обычного стареющего волокиту. Ольга непроизвольно отодвинулась.
      – Поймите, золотце… – заговорил Нащокин невероятно задушевно. – Нас все-таки гораздо меньше, чем простецов, неизмеримо меньше, к тому же мы, в отличие от них, лишены возможности пополнять свои ряды методом, так сказать, естественного прироста… Ну конечно, некоторый прирост есть, но он имеет мало общего с вульгарным размножением простецов, на иных принципах основан… А потому всякий иной для нас невероятно ценен. И к любому строптивцу мы проявляем порой невероятное терпение. Никак не можем позволить себе, подобно средневековым тиранам, рубить головы направо и налево. Пытаемся воздействовать добром и лаской… вновь проглянул оскал. – Но в то же время наше терпение не безгранично. Я надеюсь, вы достаточно зрелы рассудком, чтобы взвесить как все выгоды, так и все неудобства, проистекающие в первом случае из послушания, во втором – из строптивости… Ну не полагаете же вы всерьез, будто попадете в некое рабство? Да что вы, как раз наоборот! Мы, смело можно сказать, самые свободные существа на свете, потому что руководствуемся лишь своими законами, избавлены от кучи предрассудков и неизбежных ограничений, свойственных простецам. Ну какое же это рабство, Ольга Ивановна?
      – Все равно, – сказала Ольга, упрямо вздернув подбородок. – Я категорически не согласна состоять в одной компании с вашими ночными кровососами… а то и, чует мое сердце, кем-нибудь похуже…
      – Когда вы ближе познакомитесь с обществом, вы на многое станете смотреть другими глазами. Очень уж недавно вы обрели дар и слишком долго пробыли простецом, потому в вас и говорит ваше убогое человеческое прошлое. Когда вы войдете в наш круг…
      – Не имею намерения.
      Нащокин вздохнул.
      – Ничего, это пройдет… Я, знаете ли, всякого насмотрелся за годы пребывания на нынешнем своем посту и, как уже подчеркивалось, крайне терпим к упрямой и своевольной молодежи. Но, повторяю, терпение мое не безгранично. Если будете упрямствовать… Даже если с вами ничего особенного и не произойдет – что вовсе не факт, – вести жизнь изгоя будет крайне утомительно и тягостно, – он сделал загадочное лицо. – Мало ли что может случиться… Вы ведь вроде бы уже понесли некоторый урон, не правда ли?
      Ольга недоумевающе уставилась на него, и вдруг ее осенило: ну конечно, следовало раньше догадаться…
      – Так-так… – произнесла она недобро. – Значит, это вы залезли ко мне в сундук и украли…
      – Помилуйте, к чему столь неприглядные определения? – безмятежно пожал плечами Нащокин, вовсе не выглядевший пристыженным. – Не украли, а позаимствовали на время. Можно даже сказать, взяли на сохранение. Исключительно до тех пор, пока вы полноправным членом не войдете в нашу семью. Правила, знаете ли… Негоже в одиночку заниматься определенного рода деятельностью или использовать иные предметы – как у простецов считается противозаконным ввозить контрабандой некоторые вещи, так и у нас следует соблюдать правила. Не сомневайтесь, вам все вернут – как только вы после прохождения должных церемоний и принесения определенных клятв войдете на равных в наш круг. И более того, вы обогатитесь новыми знаниями и возможностями, стократ превосходящими ваше скромное провинциальное наследство, – он склонился к ней и доверительно накрыл ее ладонь своей, причем глаза его таращились так, что он вновь стал похож на старого волокиту. – У вас, Ольга Ивановна, признаюсь вам по чести, есть недюжинная сила, нешуточный дар, неплохие задатки, что меня крайне привлекает. Вас смело можно уподобить неограненному алмазу, который в умелых руках превратится в безукоризненный бриллиант…
      Последняя фраза прозвучала двусмысленно. Нет уж, подумала Ольга, избави бог от такой чести и такого наставника…
      – Могу вам гарантировать, – продолжал Нащокин, скользя взглядом по ее затянутым в облегающие гусарские чикчиры ногам, – что вы займете в обществе не последнее место: существует, знаете ли, и у нас нечто похожее на строгую табель титулов и рангов, мы ведь, повторяю, во многом слепок с большого мира. Можете подняться до нешуточных высот, особенно если будете грамотно выстраивать отношения с облеченными властью…
      – Уж не придется ли мне на пути к этим вашим высотам научиться человеческую кровушку пить?
      – Далась вам эта кровушка! – досадливо пожал плечами Нащокин. – Это – частность, и не более того, есть среди иных и такие, ну и что? Они своим существованием не должны вас отвращать от вашего жизненного предназначения.
      – Честно говоря, я не уверена, что быть с вами – мое жизненное предназначение, – сказала Ольга твердо.
      – Ах, Ольга Ивановна, наш разговор все более напоминает пресловутое переливание из пустого в порожнее… Давайте пока что завершим нашу приятную и познавательную беседу. Лучше вам спокойно все обдумать и взвесить. Меня ждут дела, да и вы, как я понимаю, изрядно поглощены разными приятными заботами, ради которых, как мне доподлинно известно, сняли уединенный домик на Васильевском…
      – Ага! – воскликнула Ольга. – Еще и это… Уж не ваш ли соглядатай – та тварюшка, что намедни мне в окно таращилась?
      – Безобиднейшее создание, посланное навести кое-какие справки. Не принимайте это близко к сердцу. Должен же я был собрать о вас сведения… Обдумайте на досуге все сказанное мною, а потом мы с вами увидимся и поговорим уже более обстоятельно… Да, и вот что еще, – неожиданно строго сказал он. – Позвольте ради вашего же блага сделать предупреждение… Я бы вам категорически отсоветовал крутиться возле персон вроде камергера Вязинского или графа Биллевича, а уж тем более мешаться в их дела. Крайне опасно для скромных существ вроде нас с вами лезть в дела таких персон, весьма, знаете ли, чревато… – он вежливо приподнял безукоризненный цилиндр. – Засим позвольте откланяться. Как только сделаете для себя надлежащие выводы, извольте без церемоний пожаловать в гости, – он подмигнул. – Любым способом, днем либо ночью. Уж я-то, как вы понимаете, ничуть не удивлюсь и не испугаюсь, увидев вас темной ночью у окна верхнего этажа… Всего наилучшего!
      Он повернулся и зашагал прочь энергичной молодой походкой, поигрывая тростью с модным серебряным набалдашником в виде крючка. Провожая его взглядом, Ольга попыталась послать вслед нечто вроде вопроса, позволившего бы ей получше понять, что собою представляет сей субъект, каковы его силы и возможности.
      Как будто стрела отскочила от прочной кольчуги, даже показалось, что послышался тонкий звон металла о металл, и воздух дрогнул, исказив на миг очертания улицы. Приостановившись, Нащокин обернулся, с ласковой укоризной погрозил Ольге пальцем и вновь направился своей дорогой, безмятежный, уверенный в себе. Многие из прохожих с ним раскланивались.
      Ольга еще долго смотрела ему вслед, хмурясь и по дурной привычке прикусив нижнюю губу, как будто это способствовало остроте мышления. Подобные сюрпризы, подумала она, совершенно некстати, поскольку грозят осложнить жизнь…
      А впрочем, следует пока что пренебречь этим субъектом и его угрозами. Вряд ли он станет требовать немедленного ответа, как говорится, с ножом у горла. Несколько дней в запасе имеются. А самое главное теперь – дождаться послезавтрашнего дня, когда начнутся большие маневры, и попытаться предпринять что-то в одиночку, коли уж не на кого положиться.
      Лень было припоминать подходящую к случаю очередную французскую поговорку Бригадирши, благо и русских предостаточно. Утро вечера мудренее. Перемелется – мука будет.
      Конечно, мсье Нащокин без труда отразил ее стрелу – но пущена-то стрела была так, проверки ради. И неизвестно еще, как обернутся дела, если выложиться в полную силу…

Глава вторая
Нежданное наследство и другие хлопоты

      Все произошло как нельзя более буднично: седой лакей (не из Вязинок привезенный, здешний) возник перед ней совершенно бесшумно, словно неприкаянный дух (искусство, как раз и свойственное вышколенным пожилым лакеям), и с подобающим почтением сообщил, что его сиятельство изволят просить барышню к себе, и, если у нее нет неотложных дел, генерал хотел бы видеть ее немедленно.
      Никаких неотложных дел, которыми можно было бы отговориться, не имелось, и Ольга направилась в генеральский кабинет обуреваемая тревожными мыслями. Как всякий человек, которому найдется что скрывать, особенно когда речь идет о серьезных грешках, она лихорадочно рассуждала: не таит ли неожиданное приглашение чего-то скверного? Начать следовало с того, что само пребывание генерала в доме в такой час было фактом необычным. Чуть ли не с самого приезда в Петербург он дни напролет пропадал по своим военным делам, домой возвращался иногда даже после ужина, а в светских увеселениях участвовал раза два, не более…
      О главном он, разумеется, знать не мог, хоть в этом-то Ольга могла быть уверена: понадобилась бы череда совершенно невероятных, невозможных событий, чтобы он проник в тайну. Глупо ведь думать, что нетерпеливый Нащокин, решив не церемониться со строптивой девчонкой, явился к Вязинскому и непринужденно заявил что-нибудь вроде: «Известно ли вашему сиятельству, что ваша воспитанница – самая натуральная колдунья?»
      Даже если бы невозможное произошло, кавалер Анны на шее, несомненно, был бы принят за скорбного умом – взгляды генерала на сей предмет досконально известны, он, как человек прогрессивный, передовой и чурающийся всякой «мистики», в колдовство и тому подобные вещи не верит…
      Зато он вполне мог дознаться о ее двойной жизни, о том, что она обитает в Петербурге в виде не только барышни из хорошего дома, но и армейского гусара провинциального полка. Как-никак это продолжалось уже более двух недель, в качестве корнета она появлялась на публике столь же часто, как и в своем исконном образе, кто-то мог присмотреться, задуматься, вызнать что-то, сопоставить разрозненные факты и сделать выводы, а потом поделиться с Вязинским сногсшибательной новостью. В конце концов, такое можно допустить. И уж тогда жди грозы: генерал, при всем его либерализме и доброте душевной, воспринял бы этакие сюрпризы крайне отрицательно, и именно потому, что относился к ней, как к родной дочери. Беспристрастно рассуждая, сама она на месте Вязинского на подобные известия о похождениях воспитанницы отреагировала бы со всем гневом.
      Если и в самом деле она угадала, следует срочно придумать некие оправдания, вот только какие? Клевета? Ложь? Ошибка, порожденная сходством? Поди сообрази на ходу, как лучше выкрутиться… Или, не мудрствуя, испробовать на нем кое-какие свои умения, чтобы забыл все и никогда более к этой теме не возвращался?
      Но это ей представлялось чем-то чертовски непорядочным: в первую очередь оттого, что Ольга относилась к Вязинскому, как к отцу, никогда не забывала, сколько он для нее сделал… Положение – хоть волком вой…
      В коридоре второго этажа она столкнулась с шагавшим навстречу (а значит, явно только что покинувшим генеральский кабинет) полковником Кестелем. Почтительно и грациозно, как истинно светский человек, он поклонился, Ольга присела в ответ, и они разошлись. Лицо «чертова куманька» было совершенно бесстрастным, и определить по нему ничего не удалось. Ну ладно, по крайней мере, с этой стороны не следует ждать никаких неприятных сюрпризов… или сейчас ни в чем нельзя быть уверенной?
      Она вошла в кабинет, и генерал поднялся навстречу. Ольга уставилась на него, пытаясь определить, в какую сторону повернется дело. От сердца отлегло: Вязинский ничуть не выглядел гневным и суровым, настроенным дать ветреной девчонке серьезную взбучку. Уж Ольга-то, помнившая его с тех самых пор, как осознала себя, изучила его характер досконально. Скорее уж он выглядел расстроенным и даже сконфуженным, но вот гнева не было ни капли…
      Опустившись в кресло, она постаралась придать своему лицу выражение самое равнодушное и будничное. Ей пришло в голову, что генерал вдобавок ко всему выглядит невероятно уставшим, даже измотанным, словно не спал несколько суток или был с головой погружен в какие-то серьезные хлопоты.
      «Ну конечно, – тут же подумала она. – Эти на него наверняка давят, времени осталось всего ничего, до послезавтрашнего дня… и ничем нельзя помочь. Никакую помощь не примет, потому что не поверит истине…»
      Генерал не отрывал взгляда от полированной столешницы из палисандрового дерева. Стол был пуст – ни единой бумаги, ничего, что бы свидетельствовало о занятиях делами. А судя по тому, что был пуст и круглый столик по левую руку, генерал не предложил Кестелю и бокала вина – что для него, радушного хлебосола, было довольно странно…
      – Оленька… – наконец произнес генерал с явной нерешительностью. – Я долго думал, прежде чем начать этот разговор…
      Ольга успокоилась окончательно: этот тон и выражение лица неопровержимо свидетельствовали, что о ее похождениях генералу ничегошеньки не известно: ох, не так он держался, когда собирался кого-то распекать…
      – Я думал очень долго, колебался и все же решил в конце концов… Ты уже достаточно взрослая, и у меня нет причин сомневаться в твоем уме и воле…
      Ободрившаяся Ольга сказала вежливо:
      – Звучит очень загадочно, Андрей Дмитриевич.
      Генерал поднял на нее чуть ли не страдальческие глаза, какое-то время колебался, но потом решительно взмахнул рукой с видом человека, поставившего все на карту:
      – Да, пожалуй, не заводить этого разговора выйдет хуже, чем все же его начать… Тем более что дело не в одних словах… – он выпрямился, определенно взяв себя в руки, его голос зазвучал тверже и решительнее. – Оля, я думаю, что тебе давно уже хотелось бы узнать о своих родителях…
      – Безусловно, – мгновенно ответила Ольга. – Должна же я знать, в чем тут секрет! Или это, как шептались, что-то настолько позорное…
      В глазах генерала сверкнула молния:
      – И кто же изволил шептаться?
      – Я уже и не помню, честное слово, – сказала Ольга насколько могла убедительнее. – Давным-давно, в раннем детстве были какие-то пересуды, но прошло столько времени… Право же, я не помню.
      – Ну хорошо… – как человек, уже принявший решение, генерал теперь держался совершенно иначе – решительно и уверенно. – Не будем вспоминать старые сплетни. Однако… Ты уверена, что хочешь знать?
      Ольга сказала чистейшую правду:
      – Иногда мне кажется, что я ничего другого в жизни и не хотела сильнее.
      И твердо выдержала его испытующий взгляд.
      – Ну что же… – вздохнул генерал. – Признаюсь честно: я колебался еще и оттого, что никакой ясности внести не могу. А способен лишь добавить загадок.
      – Как такое может быть?
      – Вот представь себе, и может, Оленька, – слабо усмехнулся генерал. – О твоих родителях я, скажу сразу, не могу сообщить ничего плохого или позорного. Зато странного – хоть отбавляй. Собственно говоря, если рассуждать строго, в соответствии с логикой, нет никаких доказательств того, что твоими родителями были именно они…
      – Вы говорите загадками, – тихо сказала Ольга.
      Генерал улыбнулся еще более вымученно:
      – Ну, а что прикажешь делать, если вся эта история – одна сплошная загадка? Будь ты обыкновенным подкидышем, которого нерадивая матушка подбросила к дверям богатого дома, все обстояло бы проще. Загадка оставалась бы, но крохотная, совершенно будничная, рядовая. А так…
      Он замолчал. Ольга терпеливо ждала. Что-то привлекло ее внимание в окружающей обстановке, и она, не поворачивая головы, краешком глаза разглядывала то, что видела на стене, под самым потолком: там, пониже лепнины, идущей по периметру комнаты, колыхались (при полном и совершеннейшем безветрии в помещении, где неоткуда взяться сквозняку) черные, полупрозрачные клочья, смахивавшие то ли на обрывки грязных кружев, то ли на порванную паутину. Ольга ощутила неприятный укол в оба виска и тут же сообразила, в чем дело: эти загадочные образы, не видимые никому из обычных людей (уж это несомненно), свидетельствовали, что совсем недавно в ход были пущены некие черные умения. И виновных, похоже, не следует искать слишком далеко. Подозреваемые имеются в непосредственной близости и прекрасно ей известны по именам… Вот, значит, какой оборот принимают дела… На генерала давят уже не одними человеческими приемами… Что же делать – если вообще можно что-то сделать?!
      – Это была самая обычная охота, – начал генерал, и Ольга мгновенно обратилась в слух, отвернувшись от причудливых черных фестонов, не представлявших сейчас никакой опасности. – На волка, в стороне Синявинских бочагов. Стояла поздняя осень, все проходило как обычно. Данила вырвался вперед с парой егерей, мы потеряли его из виду, помчались следом и… наткнулись на два мертвых тела на поляне, возле Синявинского дуба. Ты его наверняка хорошо знаешь…
      Ольга кивнула: ну разумеется, одно из мест сбора во время всех трех охот, в которых она участвовала.
      – Мужчина и женщина, – продолжал генерал. – Не стоило бы упоминать таких деталей, но куда же денешься… Все вокруг было в крови, а оба тела изуродованы так, словно дрались не с представителями человеческого рода, а с диким зверьем. Я военный, со мной были опытные охотники, так что все мы потом пришли к одному выводу: такие раны могли нанести только звери, которые должны были исчезнуть буквально за миг до нашего появления, – кровь выглядела совсем свежей. Данила уверял потом, будто и в самом деле видел целую стаю каких-то странных зверей, исчезнувших при его появлении так, будто они в воздухе растаяли, но я ему никогда не верил. Не верую я во всевозможную мистику. Однако это – загадка. Что это были за звери, так и осталось непонятным: ни шерсти, ни следов мы там не обнаружили…
      – А ведь должны были остаться если не шерстинки, то уж по крайней мере следы… – задумчиво произнесла Ольга.
      – Вот именно, – кивнул генерал. – Но я же говорю: вся эта история – одна сплошная загадка. От кого-то, несомненно, покойный ожесточенно защищался, он все еще сжимал в руке окровавленный меч…
      – Меч?
      – Именно что меч, – сказал генерал. – Совершенно средневекового вида. И ножны на поясе имелись. Одежда на мертвецах была изодрана в клочья, но все равно можно было определить, что она не похожа на обычную. А впрочем… Мы их особенно и не разглядывали, лишь убедились, что они мертвы. Потому что рядом оказалось кое-что, требующее внимания в первую очередь. Точнее, кое-кто…
      Воцарилось долгое молчание, во время которого Ольга могла убедиться, что черные клочья полупрозрачного вонючего (но не в обыденном человеческом смысле) «тумана» по-прежнему болтаются под самым потолком. Потом, побледнев, она сказала:
      – Я вас правильно поняла…
      – Совершенно верно, – кивнул генерал. – Мы услышали детский плач… Под корнями дуба лежал младенец, в самом обыкновенном покрывале, синем, кажется, атласном. Оно и сейчас, быть может, пылится где-нибудь в дальнем чулане, но, уверяю тебя, в нем нет ничего странного или необыкновенного: обычнейший кусок синего атласа, такой можно встретить в любой лавке. Атлас был безукоризненно чистым, а младенец… а ты, как очень быстро выяснилось, – совершенно невредима.
      – А дальше?
      – Вот, собственно, и все, – сказал генерал. – Почти… Хотя странности на этом не кончились. Охота, разумеется, была сорвана – кто бы продолжал гнать волка после такого… Егеря рассыпались по окрестностям, но никаких невиданных зверей не обнаружили. Тебя увезли в имение. А мертвые тела исчезли, необъяснимо и таинственно. Я распорядился, вернувшись в Вязинки, послать за ними телегу: во-первых, мертвые, кто бы они ни были, заслуживают христианского погребения, во-вторых, речь безусловно шла о насильственной смерти в моих землях и требовалось незамедлительное полицейское расследование. Но посланные тел уже не нашли. Клялись и божились, что возле дуба ничего не было: ни мертвых тел, ни крови, ни каких бы то ни было предметов. Туда опять был послан Данила с егерями, но и они ничего не нашли. А полицейское расследование опять-таки ни к чему не привело: ни одна живая душа не видела в окрестностях никаких странно выглядевших чужаков и уж тем более непонятных зверей. Ну, а ты, как легко догадаться, никакой ясности в происшедшее внести не могла, поскольку полугодовалый примерно младенец на такое не способен… Осмотревшие тебя доктора разводили руками и заверяли, что перед ними – самый обыкновенный младенец примерно полугода от роду, без малейших увечий или признаков дурного обращения, в котором таинственного не больше, чем в сапоге или стуле. Вот и все почти. Мы так больше ничего нового и не узнали, постепенно об этом происшествии перестали болтать. Какой смысл, если имеешь дело с совершеннейшей загадкой? Шли годы, а в тебе так и не появилось ничего загадочного или отличавшего от обычных детей. Просто-напросто – неведомо откуда взявшийся младенец, и не более того. Даже это ничего странного в себе не таит, – генерал выдвинул ящик стола и положил перед Ольгой какую-то вещицу. – Его у тебя сняли с шеи, а теперь, сдается мне, самое время вернуть…
      Действительно, в украшении на филигранной работы цепочке не было ровным счетом ничего необычного: всего-навсего плоский медальон с синим камнем посередине. Никакой особой изысканности – разве что с лицевой стороны, где камень, по краю медальона нанесен чеканный узор, но весьма простой, из нехитрых завитушек. Судя по весу и виду, и медальон, и цепочка были золотыми.
      – Золото, – сказал генерал, словно угадав ее мысли. – Ювелир это утверждал со всей определенностью. Правда, не нашлось ни пробирного клейма, ни клейма мастера, но это, несомненно, золото. Вот камень он не опознал. Уверял, что это, безусловно, не стекло, но точнее определить не сумел, что его, как серьезного знатока самоцветов, весьма раздосадовало. – Заметив движение Ольги, генерал сказал: – Нет, не открывается, мы пытались… Вроде бы и имеются крохотные петельки, но ювелир, как ни бился, открыть не смог, значит, медальон литой. И уж безусловно велик для того, чтобы вешать его на шею крохотному ребенку, по размерам подходит исключительно для взрослого человека… Ну, вот и все. Я понимаю, что мой рассказ тебя к разгадке не продвинет ни на шаг, но что поделать, если я знаю ровно столько, сколько сейчас рассказал, и никто не знает больше…
      – Я вам и за это очень благодарна, – сказала Ольга, разглядывая изящную вещицу. – Но почему вы молчали раньше?
      – Сам не знаю. Быть может, не хотел тебя огорчать. Ну что тебе эта загадочная история дает?
      – Эта история? Саму себя. – Ольга печально усмехнулась. – По крайней мере я теперь совершенно точно знаю, откуда взялась, – пусть даже обстоятельства предельно загадочны. Это все же лучше, по-моему, чем полная неизвестность… Я могу забрать медальон?
      – Ну разумеется, коли уж он твой… С уверенностью можно сказать только то, что под дубом нашли тебя и что медальон этот был у тебя на шее.
      – Я пойду, с вашего позволения? Хочется побыть в одиночестве и подумать…
      – Да, кончено.
      Ольга была уже на полпути к двери, когда услышала голос генерала:
      – Подожди…
      Она вопросительно обернулась. Генерал быстро шел к ней, как-то странно дергая растопыренными пальцами стоячий, расшитый жестким золотым шитьем воротник повседневного мундира.
      – Странно, – сказал он. – Камень в точности такого цвета, как твои глаза. Совершенно…
      – Пожалуй, – сказала Ольга, разглядывая камень – Насколько я могу судить по своему отражению в зеркале…
      – Точно тебе говорю, – произнес генерал новым, незнакомым голосом. – Совершенно как твои глаза. Твои глаза, синие, как небо, я готов смотреть в них…
      В следующий миг он вдруг крепко обхватил Ольгу и прижал к себе так, что ее больно царапнули орденские звезды. Она была настолько ошарашена, что даже не пыталась вырываться. Замерла в объятиях, больше напоминавших медвежью хватку. Руки генерала зашарили по ее телу грубо, с невероятной развязностью, а в ушах звучал чужой, никогда не слышанный прежде голос:
      – Сколько можно? Я устал на тебя смотреть и ничего не предпринимать, красавица моя… Ложись, будь умницей…
      Не разжимая стальных объятий, генерал попытался опустить девушку на ковер, и тут-то Ольга опомнилась, собрала все силы. Глянула через плечо генерала и поневоле ахнула: в огромном зеркале, напротив которого они оказались, она увидела нечто черное, сморщенно-сухопарое, напоминавшее гротескно искаженную человеческую фигуру, словно составленную из черных корявых палочек или пучков горелых, покрытых копотью веток. Именно эта фигура, тесно прижавшись к генералу и охватив его запястья чем-то напоминавшим скрюченные пальцы, будто управляла всеми движениями Вязинского, а черный шар, заменявший этой твари голову, склонился так, словно черная фигура нашептывала что-то генералу на ухо: ну да, в нижней части шара виднелся горизонтальный разрез, кривящийся точно шепчущий рот…
      – Ковер достаточно мягок, – звучал в ушах Ольги чужой голос. – Не упрямься, прелесть моя…
      Фестоны черного «тумана» качались уже над самой головой генерала, словно намереваясь оплести его сплошным коконом…
      Не рассуждая и не колеблясь, Ольга нанесла удар. Не по генералу, разумеется, а по той непонятной фигуре, что управляла им, как кукольник марионеткой. Что-то звонко лопнуло – причем обычный человек этих звуков ни за что не услышал бы. Черная фигура разлетелась во все стороны вихрем вертящихся сучьев, вихрь закрутился воронкой, метнулся к потолку и втянулся в него, истаивая на глазах, а бахромчатая пелена черного «тумана» вмиг растаяла. Не самая изощренная придумка ее заклятых друзей, не самое могучее создание… Плотно же они обложили Вязинского…
      Отскочив на шаг, Ольга моментально привела платье в порядок, чтобы избежать недоразумений и недоуменных вопросов. Генерал, прикрыв глаза рукой, слегка пошатывался. Когда он убрал ладонь от лица, по его взгляду стало ясно, что он ничегошеньки не помнит.
      – Право, пора отдохнуть… – пробормотал он. – Нечто вроде удара апоплексии, честное слово… Оленька, можешь идти, мне что-то муторно…
      – Да, разумеется, – пробормотала она и быстренько выскользнула в коридор.
      Бесполезно было и пытаться еще раз завести с ним откровенный разговор – не поверит, не поймет, поднимет на смех, в конце концов рассердится не на шутку… Бесполезно. Ну ладно, будем надеяться, что послезавтра они от него отстанут, потому что уже не будет смысла…
      Вернувшись в свою комнату, Ольга села за столик и долго смотрела в окно, не в силах ни о чем размышлять. Но понемногу мысли пришли в порядок, и она смогла всерьез обдумать разговор с князем. Вязинский был прав: неизвестно еще, облегчил ли он жизнь его рассказ или добавил лишних переживаний – из-за совершеннейшей загадочности случившегося. Правда, в отличие от князя, она верила, что некие звери, непонятные твари там все же были, а не привиделись егерю из-за неумеренного потребления горячительных. Уж ей-то да не поверить… Это не выдумка и не видение, а всего-навсего кусочек иной жизни, на миг ставший доступным обычным людям. Звери исчезли, трупы исчезли, а малышка… а она осталась.
      Интересно, а если вернуться в Вязино, отправиться в те места и попытаться там что-то высмотреть? Но стоит ли? Строго говоря, не было никаких оснований считать мужчину и женщину, убитых неизвестными тварями, ее родителями. Они могли нести младенца… чужого младенца, выполняя чье-то поручение. Наконец, они могли оказаться и похитителями малышки, а вот «звери», наоборот, неким полицейским отрядом, посланным вдогонку за злоумышленниками: в ином мире все возможно, и не стоит оценивать загадочную историю по меркам мира этого…
      Ольга задумчиво подняла к глазам руку, и перед ее лицом закачался таинственный медальон. Синий камень и в самом деле чрезвычайно подобен был цветом ее глазам – впрочем, то же самое наверняка можно сказать о паре тысяч других синеглазых жительниц Петербурга, глаза у нее вовсе не какого-то диковинного оттенка, просто синие и все…
      Строго говоря, строго говоря… Нет уверенности, что медальон этот Ольге принадлежал в бытность ее младенчиком: во-первых, по размерам годится для взрослого, а во-вторых, мало ли почему его могли повесить ребенку на шею…
      Сосредоточившись, с величайшей осторожностью – неизвестно еще, чем могла оказаться эта изящная драгоценная вещица, – Ольга попыталась узреть ее суть, подобно тому, как слепой осторожно прикасается кончиками пальцев к возникшему перед ним предмету.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17