Современная электронная библиотека ModernLib.Net

За Отчизну (Часть первая)

ModernLib.Net / История / Царевич Сергей / За Отчизну (Часть первая) - Чтение (стр. 1)
Автор: Царевич Сергей
Жанр: История

 

 


Царевич Сергей
За Отчизну (Часть первая)

      Сергей Царевич
      За Отчизну
      Часть первая
      Глава I
      1. ПАСТЫРИ И ОВЦЫ
      Тима разбудил яростный, захлебывающийся лай. Было слышно, как на дворе, исступленно рыча, на кого-то бросался пес. Тим поднял голову, настороженно прислушиваясь, потом приподнялся и сел на скамье, окончательно пробудившись. - Это на человека, - пробормотал он, почесываясь и зевая. - На зверя пес не так лает. - Тим, - донесся из темноты голос жены, - на кого-то Белый напал, слышишь? - Как не слышать! Да ты не кричи. Тим проворно вскочил на ноги, накинул овчинную куртку, которой укрывался, и, как был, босой, Крадучись подошел к дверям и прислушался. Голоса стали громче; до Тима донеслось злобное немецкое проклятие. Пес заливался все яростнее и яростнее. Вдруг его лай прервался и сменился жалобным воем; потом и вой прекратился, было слышно только глухое хрипение. - Кончили Белого! - прошептал Тим и взял в руки стоявший у лавки топор. Катерина! - с тревогой в голосе позвал он. - Вздуй огонь. Недобрые люди у халупы. В темноте заскрипела скамья, послышалось шлепанье босых ног по глинобитному полу, и кто-то стал раздувать в очаге почти потухшие угли. Постепенно угли стали разгораться, осветив багровым отблеском лицо дувшей на них женщины; наконец показались маленькие язычки огня, и женщина зажгла о них смолистую лучину. В этот момент в дверь с силой застучали. Тим оглянулся на жену, сжимая в руке топор. Он стоял в овчинной куртке поверх белья, босой, всклокоченный, готовый защищать свою убогую халупку. Стук повторился еще сильнее. - Отворяй! - кричали снаружи, сопровождая приказание неистовыми ударами в дверь. Стены халупы вздрагивали от каждого удара. - Во имя святой церкви, воинствующей и торжествующей, отворяй! Живо! В углу жалобно заблеял ягненок. Тим нехотя поставил топор в угол и начал отодвигать деревянный засов. Едва дверь была открыта, как в халупу ворвались несколько человек, гремя оружием и осыпая хозяев грубой бранью. Перед Тимом остановился невысокий тучный монах в коричневой рясе доминиканца, подпоясанной веревкой. Размахивая крупными каменными четками, монах грубо спросил, ткнув толстым пальцем в грудь Тима: - Ты Тим, сын Яна, по прозвищу Скала? - Да, отче: я - Тим Скала. Монах повернулся к стоявшему рядом с ним рыжебородому саксонцу в стальной каске и в куртке из бычьей кожи: - Возблагодарим бога за его милость и возьмем с собой этого несчастного, нуждающегося в защите святой церкви. Связать его! Монах перекрестился и сел на лавку. Рыжебородый буркнул несколько слов таким же здоровенным парням, сопровождавшим его. - Засветить еще очаг! - командовал монах, в то время как воины скручивали Тиму руки за спиной. Хозяин непонимающе глядел на солдат: - Но за что, отче? Что я сделал худого? - Я не знаю, сделал ли ты дурное, но я знаю, что ты мог сделать. Этого достаточно. Пока же отправишься в аббатство святого Доминика, и там комиссар святейшей инквизиции с тобой побеседует. - Инквизитор? Господи милостивый! Да о чем? Слово "инквизиция" знали все, и оно у каждого вызывало чувство страха. В один миг все было перевернуто вверх дном. С треском взлетали крышки сундуков. Бережно хранимая одежда, платки, домотканое полотно и овчинные безрукавки - все было разбросано по халупе и бесцеремонно топталось сапогами солдат. С грохотом переворачивались лари, с полок летели горшки. Катерина со слезами на глазах смотрела на разгром. Пока продолжался обыск, Тим сидел на скамье со связанными руками. Катерина с перекошенным от ужаса лицом стояла в углу, простоволосая, кое-как одетая. Монах сидел за столом и методично менял лучины. Снаружи доносилось фырканье лошадей. Рыжебородый окликнул одного из воинов: - Ганс, поищи коням сена и ячменя, да не забудь и для нас на завтрак чего-нибудь. Один из "слуг инквизиции" - молодой, с плутоватым лицом парень - вышел во двор. Наконец вся халупа была обыскана, о чем рыжебородый доложил монаху. Тот сидел, уронив голову на грудь; его шапочка упала на пол, и в курчавой шевелюре была ясно видна свежевыбритая макушка. Рыжебородый ткнул пальцем монаха в плечо: - Э-эй, отче Горгоний, потом будем спать! Монах встрепенулся и долго мигал глазами, бессмысленно глядя по сторонам. Придя в себя, он недовольно пробурчал: - Ничуть я не спал! А если даже и спал, так что же?.. Ну, Губерт, всё осмотрели? Ничего нет? Очень хорошо! Монах встал, потянулся и, сладко зевнув, подошел к двери и слегка открыл ее. На дворе уже было серо. В предрассветном сумраке виднелись очертания хлева, сарая, изгороди и деревьев. Призрачными тенями вырисовывались серые силуэты привязанных к забору лошадей. Где-то в хлеву пронзительно заверещал поросенок, затем смолк. Лошади с хрустом жевали ячмень. Ганс вернулся, держа за задние ноги поросенка: - Эй ты, старая ведьма, зажигай очаг да мигом зажарь поросенка - добрым людям пора позавтракать! Зарезанный поросенок был брошен к ногам Катерины. Она бессмысленно на него глядела и не двигалась с места. Ганс с размаху ударил ее по щеке: - Ну, старая жаба, пошевеливайся! - Брось ее, Ганс! Не видишь разве - она ополоумела со страху. Сам займись им, - сонно проговорил Губерт. Ганс, ворча проклятия по адресу ленивых чешских свиней, начал тут же потрошить поросенка. Скоро халупа наполнилась ароматом жареной свинины. Монах и Губерт, сидя рядом, погрузились к сладкую дремоту. Тим поднял голову и, искоса взглянув на дремлющих монаха и Губерта, тихонько кашлянул раз, другой. Катерина вздрогнула и повернула к нему голову. Тим слегка кивнул ей; она подошла поближе. - Жена, если со мной что случится лихое, Штепанку как-нибудь сообщи, чтобы сюда ни ногой. Поняла? Катерина утвердительно кивнула головой и продолжала стоять все так же безучастно и неподвижно. Отец Горгоний внезапно открыл глаза: - А... что? Сговариваетесь!.. Что ты ей сказал, бездельник? Тим только пожал плечами: - Что сказал? Что слышал, то и сказал. - Ладно, завтра ты все нам расскажешь... Губерт, гони ее отсюда. Губерт зевнул, потянулся, подошел к Катерине и ударом огромного кулака в ухо свалил ее на пол. Тим в ярости вскочил со скамейки и безуспешно старался освободить связанные руки. Тогда он одним ударом ноги в живот отшвырнул Губерта к стене. Солдаты выхватили короткие мечи - даги - и бросились на Тима. - Не убивать! - заорал монах. - Он нам дохлый не нужен. Приказ был строг, и саксонцы ограничились тем, что избили Тима. Весь в крови, Тим лежал на полу и тихо стонал. - Убрать ее! - приказал монах, указывая на лежавшую без движения Катерину. Солдаты выбросили Катерину во двор. - Ut sementem feceris itu metes1! - провозгласил нравоучительно монах. - Отче, жаркое уже готово! Надо бы поискать у этих скотов вина или хоть пива, - раздался голос Ганса. - Ищите - и обрящете, дети мои! - сладко проговорил монах. Солдаты последовали указанию доминиканца и действительно нашли небольшой бочонок пива и изрядную Глиняную флягу вина. Когда мясо в большой деревянной миске было поставлено на стол и перед каждым оказалась наполненная вином большая глиняная кружка, отец Горгоний наспех пробормотал молитву и схватил огромный кусок жареного поросенка. Все жадно набросились на еду и питье. Вскоре все было кончено, и слуги святейшей инквизиции, покачиваясь, вышли из халупы, ведя за собой арестованного. Тим едва передвигал ноги. Отец Горгоний, красный, с осоловелыми глазами, с трудом взобрался в седло и тронулся в путь. Тима вывели на дорогу. Он глянул на неподвижно лежавшую посреди двора жену и только сжал зубы от бессильной ярости и щемящего горя. - Где же правда? Господи! - шептал он. - И зачем я дал связать себе руки!.. Грубый пинок в спину заставил его двинуться дальше. У калитки валялся труп верного пса с размозженной головой. - Прощай, Белый! - И, осторожно обойдя труп пса, Тим зашагал по дороге. Уже совсем рассвело. Где-то заиграл рожок пастуха. Слышалось блеяние овец, мычание коров и лай деревенских собак. Деревня начинала просыпаться. Идти пришлось долго. Впереди ехали отец Горгоний и Губерт, за ними четверо солдат, между которыми шел Тим. Лицо Тима было в крови; она засохла на усах и бороде. Босые ноги были изранены о попадавшиеся по дороге острые камни. Наконец на холме, окруженном густым лесом, показались крыши аббатства. Еще час прошел, и измученный Тим скорее упал, чем сел на землю у высоких ворот монастыря. Всадники сошли с лошадей, и отец Горгоний постучал в ворота. Сторож, узнав через окошечко доминиканца, сейчас же открыл ворота. В четырехугольном дворе, окруженном со всех сторон монастырскими строениями, посередине возвышалась церковь св. Доминика. Только что окончилась обедня, и монахи вереницей выходили из церкви. Направо от церкви было длинное здание, где помещались монашеские кельи; с левой стороны - монастырская трапезная и библиотека. Монастырь был обнесен высокой каменной стеной, за которой виднелся дом аббата с обширным садом. Отец Горгоний остановил проходившего мимо монаха: - Мир тебе, брат мой! Не скажешь ли мне, где сейчас господин аббат и его преподобие комиссар святейшей инквизиции отец Гильденбрант? - Они оба в саду у отца Бернгарда. - Подождите меня здесь! - уже на ходу через плечо крикнул отец Горгоний Губерту, а сам направился через маленькую калитку в стене в сад аббата. Сад был разбит с большим вкусом и знанием дела: гладкая, усыпанная крупным желтым песком дорожка была окаймлена бордюром цветов, местами переходящим в большие, пышные клумбы. В изящной беседке сидели аббат и комиссар святой инквизиции отец Гильденбрант. Отец Горгоний, остановившись у входа, отвешивал поклон за поклоном: - Pax vobiscum2! - Тебе тоже, брат Горгоний. Я вижу, тебе есть о чем доложить, - с нетерпением проговорил отец Гильденбрант.
      - Я привел сюда мужика-чеха, о котором донесли, что он еретик и говорит слова, поносящие нашу мать - святую церковь. - Доставь его сюда. Монах юрко засеменил по дорожке. - Я хотел вам еще сказать, - продолжал аббат прерванный разговор, - что мой друг, королевский советник доктор Наз, пишет мне о весьма вредном чехе - еретике Яне Гусе, капеллане королевы и первом проповеднике Вифлеемской часовни. Этот еретик осмеливается в своих проповедях нападать на святой престол, обвинять высших сановников церкви в жадности, в стремлении к богатству. Все непокорные и ненавидящие святую церковь и завидующие ее славе и богатству чехи объединяются вокруг Яна Гуса и его друга Иеронима Пражского. Начиная от вельможных панов вроде Микулаша Августинова и до самого жалкого поденщика все чтут этого чешского еретика как своего вождя. - О Яне Гусе я уже слышал, отец Бернгард, и пусть я потеряю свою душу, если этот чех рано или поздно не угодит на костер! Святой престол имеет основания считать его опасным еретиком и вдохновителем всех непокорных нам чехов. Отец Бернгард задумался и, медленно, осторожно подбирая слова, заметил: - А не кажется ли вам, отец Гильденбрант, что проповеди Яна Гуса имеют успех потому, что он провозглашает затаенные мысли и чувства всех или, во всяком случае, большей части чешского народа? Отец Гильденбрант снисходительно усмехнулся: - Не согласен с вами, достопочтенный отец Бернгард, решительно не согласен. Но если и так, мы кострами заставим их всех молчать и повиноваться... молчать и повиноваться! - повторил он, с ожесточением оскалив свои большие желтые зубы. - Конечно, отец Гильденбрант, святая церковь принуждена защищаться пламенем костров от возмутителей, дерзающих поднять голос против святого престола и его слуг... Перед входом в беседку остановились отец Горгоний, Губерт и Тим, окруженный стражей. Отец Гильденбрант вперил свой взгляд в крестьянина. В этот момент всей своей длинной, согнутой черной фигурой он напоминал большую хищную птицу, готовую броситься на добычу. - Кто ты? - резко спросил отец Гильденбрант. - Я здешний житель, из Зельенки, крещен Тимом, а за что меня ваши люди обидели, не знаю. Отец Бернгард бросил короткое приказание Губерту: - Позвать сюда отца эконома! Губерт неуклюже поклонился, надел каску и побежал выполнять приказание аббата. - Так ты говоришь, что тебя обидели? - Вы же видите, отец, что они со мной сделали. А хозяйку, то есть жену мою Катерину, чуть до смерти не убили, все разграбили... а за что? - Ого! Да ты, негодяй, слуг святейшего престола разбойниками ругаешь? Да за это одно ты уже достоин костра! - снова вмешался отец Гильденбрант. Кто поднимает руку на слуг святой церкви, тот враг ее, а кто враг святой церкви, тому костер! - Да это же не церковь, а разбойники! - Замолчи, грязная чешская свинья! - визгливо крикнул комиссар. В этот момент к аббату подошел старый полный монах и поклонился в пояс, ожидая благословения. Тот величественно перекрестил брата эконома и сунул ему для поцелуя свою большую белую руку. - Брат Фабиан, тебе не знакомо лицо этого чеха? Эконом окинул взглядом высокую фигуру Тима: - Как не знакомо! Это же тот самый смутьян, что не признавал права обители на реку и призывал мужиков ловить в ней рыбу без разрешения аббатства. Он еще тогда называл всех святых братьев аббатства лодырями и клопами, а вас, преподобный отец, главным заправилой этого кабака. Да простит мне господин аббат, что я повторил его дерзости. - Нет, я так не говорил! - запротестовал Тим. - Я только сказал, что для нас, чехов, что немецкий монастырь, что немецкие паны - все одно. От обоих мужику-чеху не стало жизни. А о вас, преподобный отец, я ничего не говорил... Лицо аббата было вовсе не злое, скорее даже добродушное, и Тиму не хотелось верить, что этот благообразный аббат способен причинить ему какое-либо зло. - Пан аббат, защитите бедняка от разбойников! - взмолился Тим. - Видишь, сын мой, ты нас бранил, оскорблял, а теперь просишь о милости, наставительно, но мягко пожурил его аббат. - Хорошо, мы подумаем, что можно будет для тебя сделать, но слишком тяжела твоя вина перед святой церковью. Как сказал почтенный брат Гильденбрант, ты воистину заслуживаешь наказания. Больше пока я ничего не могу тебе сказать, заблудшая душа... Отвести его! Завтра же начнем следствие. Губерт отвел задержанного. Тим шел и никак не мог осознать, что же, собственно, с ним произошло. Вчера все было так хорошо, тихо, спокойно, а сегодня он и жена избиты, дом разграблен, его самого ждет страшная участь. Нет, аббат хоть и немец, но добрый поп, он смилуется и не отдаст его монаху с лицом висельника. Отец Бернгард был доволен. На его полном лице сияла улыбка. - Скажи-ка, брат Фабиан, - обратился он к эконому, - что есть у этого мужика? - Клочок земли, корова, полдюжины овец. - Ты посоветуй ему отписать все свое имущество и землю святой обители как жертву для искупления грехов. Пусть брат нотариус заготовит дарственную и в присутствии старосты ее совершит. Иди с миром и не забудь. Эконом удалился, и аббат с комиссаром остались одни. - Звонят к вечерне, - сказал аббат, - идемте, почтенный брат! Обратите внимание на эту розу: это же чудо небесной гармонии! Он остановился у палевой розы и, погрузив в лепестки лицо, с наслаждением вдыхал ее аромат. - Так что же мне делать с этим мужиком-чехом? - спросил инквизитор. Аббат отвел лицо от цветка и с умилением глядел на него. Розы были страстью почтенного аббата. - Какая дивная красота!.. С чехом? Да что хотите... хоть сожгите его...
      2. СИРОТА Невысокий коренастый человек старательно выпалывал грядку с овощами. Июньское солнце припекало не на шутку. Человек обливался потом, то и дело вытирал мокрый лоб грязной ладонью, но, несмотря на жару, усталость и свой уже далеко не молодой возраст, упорно продолжал выдергивать сорняки. Наконец грядка была как будто вся очищена. Бакалавр3 Ондржей с удовлетворением взглянул на свою работу. В это время из двери низкого длинного дома школы вышла пожилая женщина и, остановившись на пороге, громко позвала: - Онеш, Онеш! Бакалавр не слышал или делал вид, что не слышит. - Ондржей! Ондржей! - кричала женщина, вытирая передником свои полные красные руки. Видя, что муж не отзывается, она подошла к калитке огорода и с сердцем закричала: - Онеш, да ты что, оглох, что ли! Ондржей, не поворачивая головы и стоя на коленях, хладнокровно ответил: - Пока нет, но, если будешь и дальше так кричать, оглохну непременно... Да что с тобой, Марта, стряслось? Расскажи. Лицо жены было взволнованно, и в голосе дрожали слезы. - Иди скорей, Ондржей, там пришел к тебе Штепан, сын Тима. У него ужасная беда. - Да ты толком, жена, говори, что случилось со Штепаном? Марта спрятала лицо в передник и, плача, проговорила: - Он теперь... сирота... Ондржей уже поспешно шел к дому. На ходу он поднял брошенный на землю коричневый камзол и, наспех надевал его. - Я все же ничего не понимаю, расскажи все по порядку. - Штепан тебе все сам расскажет. Он в классной. Бакалавр, забыв вымыть руки и привести себя в порядок после работы на огороде, поспешил в классную комнату. Вся обстановка этой комнаты состояла из кресла, небольшого стола и пары скамеек у стен. Во время урока ученики сидели, по обычаю того времени, на полу, у ног учителя, восседавшего в кресле с длинной тростью в одной руке и с книгой в другой. У окна стоял подросток лет шестнадцати, одетый в бедное полукрестьянское-полугородское платье, бледный и печальный. Штепан был не только любимцем старого учителя бакалавра Ондржея, но и по справедливости считался самым блестящим учеником в школе. Отец Штепана, крестьянин Тим Скала, пошел на все жертвы, но отдал сына в далекую Прахатицкую школу, которая была известна тем, что наряду с латынью и всей схоластической премудростью здесь учили и чешскому языку. Бакалавр Ондржей старался внушить своим ученикам любовь к родине, знакомил их с прошлым своего народа и со всем, что он сам знал о Чехии. Штепан, только что окончивший школу, жил на квартире у суконщика, которому за угол и стол помогал вести его счета. Ондржей быстро подошел к Штепану и протянул ему обе руки: - Здравствуй, сынок! Слышал о твоем несчастье... Как же все это приключилось? Штепан помолчал, стараясь быть спокойным, и, сделав над собой усилие, медленно, запинаясь, стал говорить: - Сегодня утром приехал сосед Петр продавать шерсть. Зашел в лавку хозяина, рассказал... Отец давно не ладил с экономом монастыря. Ну, и ночью нагрянули слуги инквизиции. Отца забрали. Мать били, всё разграбили... Мать ушла к соседу. От побоев и горя она заболела и с неделю уж как умерла... А об отце говорили, что его сожгли... Бакалавр слушал, сдвинув мохнатые седые брови и плотно стиснув губы. Оба долго молчали. Ондржей сел в кресло и усадил Штепана на скамейку: - О тебе не спрашивали? - Спрашивали у соседей: где я и что делаю. - Так, значит, тебе, сынок, домой возвращаться не следует, да и здесь тоже оставаться небезопасно. Что же придумать?.. - Бакалавр задумался, потом неожиданно хлопнул себя широкой ладонью по лбу и воскликнул: - Эврика4! Постой минутку... Марта, а Марта! Дверь полуоткрылась, и Марта показалась в комнате. - Слушай, жена. Поскорее дай мне одеться, и, когда придут ученики, скажи им, что я опоздаю на полчаса. Пусть читают Большой Донат5 дальше отметки. Марта скрылась, и вслед за ней ушел Ондржей. Несколько минут Штепан пробыл наедине со своими мрачными мыслями. Но вот Ондржей вернулся. В своей бакалаврской сборчатой одежде учитель выглядел гораздо внушительнее. Поправив черный берет, он в сопровождении Штепана вышел на улицу. Они быстро прошли несколько грязных улиц и переулков, вышли на рыночную площадь и стали пробираться через густую, шумную толпу. У лавок с самыми разнообразными товарами можно было увидеть и чинно шествующих, упитанных бюргеров в скромной, но солидной одежде темных цветов; тут же в сопровождении слуг, расчищавших палками и пинками дорогу, медленно проходили знатные паны в расшитых роскошных плащах и камзолах; бородатые полупьяные солдаты грубо переругивались с лавочниками; бродили монахи - доминиканцы, францисканцы, кармелиты6 - в коричневых, черных и серых рясах, босые или в сандалиях; рослые и дюжие крестьяне в меховых безрукавках поверх длинных белых из домотканого холста рубах и в широких соломенных шляпах; цыгане, евреи, мадьяры. Прахатице был торговым городом, где хозяевами были немцы-патриции. Пройдя еще два - три квартала, Ондржей и Штепан остановились у небольшого дома с красивым каменным входом. Бакалавр постучал в дверь бронзовым молотком. Дверь открылась, и служанка с поклоном пропустила Ондржея и Штепана. - Вы к мистру7 Иерониму? Сейчас покличу. Ондржей сказал Штепану: - Сейчас, Штепан, я тебя представлю своему другу. Это такой человек... он для тебя сделает все, что сможет, а сделать он может немало. Помни: он очень ученый и магистр нашего и других университетов. Появилась служанка и сообщила; - Мистр Иероним просит вас к нему! - Останься пока здесь, я поговорю с ним сам. Ондржей ушел в следующую комнату. До слуха Штепана донеслись мужские голоса. Один был учителя, а другой голос - громкий, властный и в то же время приятный. Потом стало тихо. Штепан присел на резную табуретку и задумался. Он никак не мог привыкнуть, что смерть унесла его отца и мать и что он остался совсем без родных, без дома. Ему казалось, что все это ужасный сон. Он вот-вот проснется, и этот кошмар исчезнет, как дым. Но дни шли, а несчастье оставалось реальностью. Что же будет дальше? - Штепан! - послышался голос бакалавра. - Иди сюда, сынок! Штепан поднялся и вошел в соседнюю комнату. У маленького окна стоял дубовый резной стол, весь заваленный книгами, вдоль стен - полки с книгами, в противоположном углу - деревянная узкая кровать, над которой висели боевой меч и кинжал. У стола сидел высокий человек лет тридцати пяти в темной одежде магистра. Когда Штепан приблизился, человек поднялся с кресла, взял его за плечи и пристально заглянул в лицо. - Ну, вот и хорошо. Садись, дружок, - ласково сказал он. - Мистр Иероним, я пойду. Наверно, школяры меня заждались. Иероним и Ондржей дружески попрощались, и, уходя, Ондржей сказал Штепану: - Ты, сынок, от магистра приходи прямо ко мне, только обязательно. После ухода Ондржея Штепан как следует рассмотрел своего нового знакомого. Тот тоже внимательно глядел на Штепана своими проницательными и слегка насмешливыми глазами. - О твоем несчастье мне все сказал друг Ондржей. Понимаю тебя... Я хочу обсудить с тобой, что делать дальше. У тебя есть какой-нибудь план? - Нет, пан мистр, я не знаю... еще не думал. - Ну так давай думать вместе. Мне кажется, Ондржей прав: домой тебе ехать небезопасно, да и сюда лапы инквизиции могут дотянуться, а заступиться за тебя некому. - Это так. - Мне Ондржей сказал, что ты парень способный и первым окончил его школу. - Да, мне пан бакалавр тоже так говорил. Иероним рассеянно провел рукой по столу, видимо что-то обдумывая. - Ты уже знаком с грамматикой, риторикой, диалектикой, математикой, астрономией? - Да, доминус магистр8. Все это мы с паном бакалавром изучали. Иероним добродушно усмехнулся: - А вот скажи мне, дружок, кем ты желаешь стать, чтобы всю эту премудрость с пользой применить? Штепан смутился и не мог найти ответ на вопрос, который ему самому нередко приходил на ум. - Не... не знаю, доминус магистр... учителем в школе, как пан бакалавр... Иероним недовольно поморщился: - Учителя, особенно хорошие, нам очень нужны, но, мне кажется, перед тобой лежит иная дорога. Сколько тебе лет? - Семнадцатый пошел в день святого Штепана. - Значит, с тобой можно говорить, как с разумным человеком. Штепан был очень польщен мнением о нем ученого магистра и покраснел. Но Иероним, словно не замечая его смущения, продолжал спокойно и серьезно, как будто говоря с равным себе: - Ты не ребенок, Штепан, и с тобой можно говорить откровенно. Пойми, что, не будь у нас в Чехии немецкого засилья и не будь наш народ отдан во власть Рима и его слуг, не могло бы случиться того, что случилось с тобой. Немцы в союзе с римской церковью стараются подчинить нашу страну. И в этом они, к несчастью, преуспевают. Но каждый из нас должен знать, что настанет пора, когда истинные чехи выбросят вон чужеземных поработителей, освободятся от оков ума и совести, именуемых властью святейшего престола, и изгонят тунеядцев и торговцев верой. Штепану казалось, что Иероним говорит вслух то, что бродило последнее время у него, Штепана, в голове, не находя четкого выражения. Он даже привстал со скамьи от волнения: - Правда, правда, пан мистр! Вы словно прочли мои мысли! Темные глаза Иеронима блеснули: - Не только ты да я так думаем - большая часть народа нашего так думает, кроме тех, кто продался Риму и немецким господам. Иероним в возбуждении встал и прошелся по комнате. Штепан с восхищением глядел на его статную, изящную фигуру скорее воина, чем ученого-богослова. Иероним резко повернулся к Штепану: - Я советовал бы тебе поехать в Прагу и поступить В Пражский университет. Штепан, крайне смущенный, пробормотал: - Боже мой! Я-то, конечно, согласен, но... - Смущает, что у тебя в Праге нет никого? - Нет, пан мистр, как раз не это. В Праге у меня есть дядя Войтех, старший брат матери, он оружейник... - Так в чем же дело? Штепан снова замялся. - Э-э-э, понимаю! Денег нет? Так бы и сказал. Этому горю я смогу помочь. Я сам через три дня выезжаю в Прагу. Хочешь, едем вместе? А в Праге пойдем к магистру свободных искусств, славному Яну из Гусинца, по прозвищу Гус. Не слыхал о нем? - Как не слыхал! Мне пан бакалавр говорил о нем. Мистр Ян Гус ведь учился в здешней школе. - Верно. Ян Гус - один из лучших чехов, каких я знаю... Ну что же, собирайся, дружок, и послезавтра чуть свет приходи сюда. Магистр крепко пожал Штепану руку. И юноше это показалось странным. Как же так: магистр четырех университетов, знаменитый ученый - и пожимает руку мальчишке, школьнику и притом сыну крестьянина! - Не забудь: послезавтра, чуть рассветет, будь здесь. - Прощайте, пан мистр, непременно буду!
      3. ПРАЖСКИЙ ОРУЖЕЙНИК Войтех решительно был не в духе и не переставал ворчать на жену: - Поскорее покличь Ганку, чтобы умыться подала, да этому сопляку Томашку накажи убрать железо в сарай - еще третьего дня велел... Текла сокрушенно поглядела на сердитого мужа и, ничего не ответив, пошла в дом. А старик, теребя уже начавшую седеть темно-каштановую бороду и усы, продолжал оглядывать двор, ища нового предлога, чтобы сорвать накопившееся еще со вчерашнего дня раздражение. Но, как назло, придраться было не к чему: всюду царил порядок. Во двор вбежала румяная, крепкая девушка с медным кувшином и полотенцем в руках. Старик сбросил куртку и засучил рукава. Вода была ледяная, и Войтех долго урчал, фыркал и брызгался. Наконец, когда его загорелое, с резкими чертами лицо стало багровым, он взял у служанки полотенце из сурового холста и начал вытираться. Вытирался он долго и ожесточенно. Потом достал из сумочки у пояса медный гребень и стал расчесывать свои длинные; почти без седины волосы. - Ратибор встал? - Встает. - А Шимон? - Еще не вернулся. - Как - не вернулся? Он что, уже ушел, так рано? - Нет, хозяин, паныч Шимон не приходил еще со вчерашнего дня. Войтех широко раскрыл глаза и от изумления застыл с поднятой вверх рукой. - Не возвращался? Где же он пропадает? - На свадьбе у Фогеля. - У мастера Фогеля? Что сукном торгует? - Ну да, у него самого. Его Фрида за Пейпера Франца сговорена, вот и свадьба. Старик причесался, надел куртку и махнул рукой служанке, что она свободна. Пройдя в сени, Войтех открыл дверь направо, в мастерскую - большую низкую комнату со сводчатым потолком. Здесь стояло несколько больших дубовых столов, заваленных инструментами; на стенах висели короткие даги и двуручные тяжелые мечи, кривые сабли, тонкие шпаги, длинные кинжалы, известные под названием "мизерекордия" ("кинжал милосердия"), изящные стилеты, секиры, алебарды, бердыши, боевые топоры, в искусстве владеть которыми чехи не имели себе равных в мире. Между столами, поближе к окнам, стояли большие чурбаны с наковальнями самых различных размеров и форм - от огромной, для отковки топоров и секир, и до миниатюрных наковален, необходимых для правки и отделки изящных стилетов. Из мастерской дверь вела в соседнее помещение - кузню, откуда слышалось сопение мехов, сопровождавшееся мерным вспыхиванием горнов. Чумазый подросток, заспанный и всклокоченный, лениво раскачивал большие мехи, висевшие у закопченного потолка. Войтех прошел через мастерскую. Подмастерья возились у столов, гремя инструментами, а двое учеников таскали со двора в мешках уголь в кузню. При виде хозяина подмастерья поклонились и пожелали доброго утра. Старик, пробормотав под нос ответное приветствие, прошел в кузню. Разглядев у горна ученика, старик неожиданно разразился бранью: - Томашек, ленивый поросенок! Да разве так раздувают горн? Чтоб ты пропал со своей ленью! А ну, живо, тяни как надо! Горн давно должен быть готов, а у тебя еще и угли не занялись... Ой, плачет по тебе ремень! - Старик повернулся было, но вдруг снова напал на ученика: - А старое железо я сам, что-ли, со двора должен убирать? Горло перервал толковать тебе одно и то же. Чтобы к обеду все было убрано! Слышишь? - Слышу, хозяин, - безучастно отозвался мальчишка, продолжая все так же лениво раскачивать мехи. Взбешенный Войтех в сердцах только плюнул и вышел из кузни. Проходя быстрыми, тяжелыми шагами через мастерскую, он вдруг круто остановился и спросил худощавого подмастерья, курносого и рыжеватого: - Гавлик, меч для пана Яна Хлумского готов? Гавлик молча вытер руки о кожаный фартук, снял со стены готовый боевой меч и так же молча подал его хозяину. Тот внимательно осмотрел лезвие, бормоча что-то себе в бороду, проверил, нет ли изгиба, хорошо ли укреплена его медная, обтянутая кожей рукоятка, затем с размаху рубанул по железному пруту в палец толщиной, лежавшему на столе. Лезвие меча наполовину перерубило прут. Старик сосредоточенно осмотрел лезвие в месте удара и, по-видимому, остался доволен. - Закален неплохо. Правил и точил его ты, Гавлик? - Я, хозяин, А что? Не ладно? - Нет, славно. - Войтех повесил меч на стену и ушел из мастерской в столовую. Постепенно в столовую стали входить подмастерья, ученики. Пришел Ратибор, старший сын хозяина. Хозяйка и служанка внесли сковороды и миски. На столе лежали огромные буханки хлеба и стояли жбаны пива. На сковородах шипели, наполняя комнату крепким ароматным запахом, жареные колбасы, заправленные яйцами, чесноком и салом. Войтех опустился в кресло, остальные расселись на скамьях и, вооружившись ножами, отрезали себе по доброму ломтю хлеба. Текла положила каждому на хлеб яичницы и по хорошему куску ароматной колбасы. Все ели, держа колбасу в руках; сало текло на пальцы и по губам. Ели молча, с аппетитом здоровых людей, умеющих и крепко трудиться и хорошо поесть. Когда последние куски колбасы исчезли со стола, Текла разлила в большие глиняные кружки пиво. Войтеху пиво было подано в массивной кованой серебряной кружке с замысловато украшенной крышкой. Войтех отхлебнул из кружки, поставил ее на стол и, утирая усы и бороду, недовольно обратился к Ратибору - парню лет семнадцати, такому же рослому, как отец, и такого же атлетического сложения.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9