Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Холодный дом (главы I-XXX)

ModernLib.Net / Диккенс Чарльз / Холодный дом (главы I-XXX) - Чтение (стр. 23)
Автор: Диккенс Чарльз
Жанр:

 

 


      Не обращая внимания на провизию, соблазнительно разложенную в витрине трактира - подмазанную белилами цветную капусту и битую птицу, корзинки с зеленым горошком, прохладные спелые огурцы и куски мяса, нарезанные для вертела, мистер Смоллуид ведет спутников за собой. Здесь его все знают и уважают. Он кушает только в своем любимом отделении, требует себе все газеты и ругает тех лысых старцев, которые читают их дольше десяти минут. Ему не подашь начатого хлебного пудинга и не предложишь куска мяса из вырезки, если это не самый лучший кусок. А насчет качества подливки он тверд как алмаз.
      Зная его колдовскую силу и подчиняясь его огромной опытности, мистер Гаппи советуется с ним относительно выбора блюд для сегодняшнего банкета и, устремив на него молящий взор, в то время как служанка перечисляет яства, спрашивает:
      - Что закажешь ты, Цып?
      Цып с видом глубокого знатока заказывает "ветчинно-телячий паштет и фасоль" и, демонически подмигнув старообразным оком, добавляет:
      - Да смотри, Полли, не забудь положить в паштет начинку!
      Мистер Гаппи и мистер Джоблинг заказывают то же самое. Напитки - три пинты портера пополам с элем. Вскоре служанка возвращается и приносит нечто похожее на модель вавилонской башни, а на самом деле - стопку тарелок и плоских оловянных судков. Мистер Смоллуид, одобрив все, что поставлено перед ним, подмигивает ей, придав своим древним очам благостно-понимающее выражение. И вот среди беспрестанно входящих и выходящих посетителей и снующей взад и вперед прислуги, под стук посуды, под лязг и грохот подъемника, спускающегося в кухню и поднимающего оттуда лучшие куски мяса из вырезки, под визгливые требования новых лучших кусков мяса, передаваемые вниз через переговорную трубу, под визгливые выкрикиванья цены тех лучших кусков мяса, которые уже съедены, в испарениях горячего кровяного мяса, разрезанного и неразрезанного, и в такой невыносимой жаре, что грязные ножи и скатерти, кажется, вот-вот извергнут из себя жир и пролитое пиво, триумвират юристов приступает к утолению своего аппетита.
      Мистер Джоблинг застегнут плотнее, чем этого требует элегантность. Поля его цилиндра так залоснились, как если бы улитки избрали их своим любимым местом для прогулок. Та же особенность свойственна некоторым частям его сюртука, особенно швам. Вообще вид у мистера Джоблинга поблекший как у джентльмена в стесненных обстоятельствах; даже его белокурые бакенбарды несколько пообтрепались и уныло никнут.
      Аппетит у него такой ненасытный, словно все последнее время мистер Джоблинг питался отнюдь недосыта. Он так стремительно управляется со своей порцией паштета из ветчины и телятины, что одолевает ее раньше, чем его сотрапезники успели съесть половину своих, и мистер Гаппи предлагает ему заказать еще порцию.
      - Спасибо, Гаппи, - говорит мистер Джоблинг, - право, не знаю, хочется ли мне еще.
      Но когда приносят вторую порцию, он уплетает ее с величайшей охотой.
      Мистер Гаппи поглядывает на него, не говоря ни слова; но вот мистер Джоблинг, наполовину опустошив вторую тарелку, перестает есть, чтобы с наслаждением отпить портера с элем из кружки (также наполненной заново), вытягивает ноги и потирает руки. Заметив, что он сияет довольством, мистер Гаппи говорит:
      - Теперь ты опять стал человеком, Тони!
      - Ну, не совсем еще, - возражает мистер Джоблинг. - Скажи лучше новорожденным младенцем.
      - Хочешь еще овощей? Салата? Горошка? Ранней капусты?
      - Спасибо, Гаппи, - отвечает мистер Джоблинг. - Право, не знаю, хочется ли мне ранней капусты.
      Блюдо заказывают с саркастическим наставлением (исходящим от мистера Смоллуида): "Только без слизняков, Полли!" И капусту приносят.
      - Я расту, Гаппи! - говорит мистер Джоблинг, орудуя ножом и вилкой степенно, но с наслаждением.
      - Рад слышать.
      - Пожалуй, мне уж лет за десять перевалило, - говорит мистер Джоблинг.
      Больше он ничего не говорит, пока не кончает своей работы, что ему удается сделать как раз к тому времени, когда мистер Гаппи и мистер Смоллуид кончают свою, и, таким образом, он в превосходном стиле достигает финиша, без труда обогнав двух других джентльменов на один ветчинно-телячий паштет и одну порцию капусты.
      - А теперь, Смолл, что ты порекомендуешь на третье? - спрашивает мистер Гаппи.
      - Пудинг с костным мозгом, - без запинки отвечает мистер Смоллуид.
      - Ну и ну! - восклицает мистер Джоблинг с хитрым видом. - Вот ты как, а? Спасибо, мистер Гаппи, но я, право, не знаю, хочется ли мне пудинга с костным мозгом.
      Приносят три пудинга, и мистер Джоблинг шутя отмечает, что быстро близится к совершеннолетию. Затем, по приказанию мистера Смоллуида, подают "три сыра-честера", а потом "три рома с водой". Счастливо добравшись до этой вершины пиршества, мистер Джоблинг кладет ноги на покрытую ковром скамью (он один занимает целую сторону отделения) и, прислонившись к стене, говорит:
      - Теперь я взрослый, Гаппи. Я достиг зрелости.
      - А что ты теперь думаешь, - спрашивает мистер Гаппи, - насчет... ты не стесняешься Смоллуида?
      - Ничуть. Даже с удовольствием выпью за его здоровье.
      - За ваше, сэр! - откликается мистер Смоллуид.
      - Я хотел спросить, - продолжает мистер Гаппи, - что думаешь ты теперь насчет вербовки в солдаты?
      - Что я думаю после обеда, - отвечает мистер Джоблинг, - это одно, дорогой Гаппи, а что я думаю до обеда - это совсем другое. Но даже после обеда я спрашиваю себя: что мне делать? Чем мне жить? Иль фо манжет {Искаженное французское il faut manger - нужно питаться.}, знаете ли, объясняет мистер Джоблинг, причем произносит последнее слово так, как будто говорит об одной из принадлежностей мужского костюма. - Иль фо манжет. Это французская поговорка, а мне нужно "манжет" не меньше, чем какому-нибудь французику. Скорей даже больше.
      Мистер Смоллуид твердо убежден, что "значительно больше".
      - Скажи мне кто-нибудь, - продолжает Джоблинг, - да хотя бы не дальше, чем в тот день, когда мы с тобой, Гаппи, махнули в Линкольншир и поехали осматривать дом в Касл-Уолде...
      - Чесни-Уолде, - поправляет его мистер Смоллуид.
      - В Чесни-Уолде (благодарю моего почтенного друга за поправку). Скажи мне кто-нибудь, что я окажусь в таком отчаянном положении, в какое буквально попал теперь, я... ну, я бы его отделал, - говорит мистер Джоблинг, глотнув разбавленного водой рома с видом безнадежной покорности судьбе. - Я бы ему шею свернул!
      - И все же, Тони, ты и тогда был в пиковом положении, - внушает ему мистер Гаппи. - Ты тогда в шарабане только про это и твердил.
      - Гаппи, я этого не отрицаю, - говорит мистер Джоблинг. - Я действительно был в пиковом положении. Но я надеялся, что авось все сгладится.
      Ох, уж это столь распространенное убеждение в том, что всякие шероховатости "сгладятся"! Не в том, что их обстрогают или отшлифуют, а в том, что они "сами сгладятся"! Так иному сумасшедшему все вещи кажутся полированными!
      - Я так надеялся, что все сгладится и наладится, - говорит мистер Джоблинг, слегка заплетающимся языком выражая свои мысли, которые тоже, пожалуй, заплетаются. - Но пришлось разочароваться. Ничего не наладилось. А когда дошло до того, что кредиторы мои принялись скандалить у нас в конторе, а люди, с которыми контора имела дела, стали жаловаться на какие-то пустяки - будто я занимал у них деньги, - ну, тут и пришел конец моей службе. Да и всякой новой службе тоже, - ведь если мне завтра понадобится рекомендация, все это в нее запишут, чем доконают меня окончательно. Так что же мне с собой делать? Я скрылся во мраке неизвестности, жил скромно, на огородах; но какой толк жить скромно, когда нет денег? С тем же успехом можно было бы жить шикарно.
      - Даже с большим, - полагает мистер Смоллуид.
      - Конечно. Так и живут в высшем свете; а высший свет и бакенбарды всегда были моей слабостью, и мне наплевать, если кто-нибудь об этом знает, - говорит мистер Джоблинг. - Это - возвышенная слабость, будь я проклят, сэр, возвышенная. Ну! - продолжает мистер Джоблинг, с вызывающим видом глотнув еще рома, - что же мне с собой делать, спрошу я вас, как не завербоваться в солдаты?
      Мистер Гаппи, решив принять более деятельное участие в разговоре, разъясняет, что именно, по его мнению, можно сделать. Он говорит серьезным и внушительным тоном человека, который еще ничем себя не уронил в жизни разве что сделался жертвой своих нежных чувств и сердечных горестей.
      - Джоблинг, - начинает мистер Гаппи, - я и наш общий друг Смоллуид...
      (Мистер Смоллуид скромно вставляет: "Оба джентльмены!", после чего делает глоток.)
      - Мы не раз беседовали на эту тему, с тех пор как ты...
      - Скажи: получил по шеям! - с горечью восклицает мистер Джоблинг. Скажи, Гаппи. Ведь ты именно это хотел сказать.
      - Нн-е-ет! Бросил службу в Инне, - деликатно подсказывает мистер Смоллуид.
      - С тех пор как ты бросил службу в Инне, Джоблинг, - говорит мистер Гаппи, - и я говорил нашему общему другу Смоллуиду об одном проекте, который на днях собирался тебе предложить. Ты знаешь Снегсби, того, что держит писчебумажную лавку?
      - Знаю, что есть такой, - отвечает мистер Джоблинг. - Но он не был нашим поставщиком, и я незнаком с ним.
      - А с нами он ведет дела, и я с ним знаком, - говорит мистер Гаппи. Так вот, сэр! На днях мне довелось познакомиться с ним еще короче, так как непредвиденный случай привел меня к нему в дом. Сейчас незачем рассказывать об этом случае. Быть может, он имеет, - а может быть, и нет, - отношение к обстоятельствам, которые, быть может, набросили тень, - а может быть, и нет, - на мое существование.
      У мистера Гаппи есть коварная привычка хвастаться своими горестями, соблазняя закадычных друзей завести разговор об упомянутых обстоятельствах, а как только друзья коснутся этой темы, накидываться на них с беспощадной суровостью, напоминая о струнах в человеческой душе; поэтому мистер Джоблинг и мистер Смоллуид обходят западню, сохраняя молчание.
      - Все это может быть, а может и не быть, - повторяет мистер Гаппи. - Но не в этом дело. Достаточно тебе знать, что мистер и миссис Снегсби очень охотно сделают мне одолжение и что мистер Снегсби в горячую пору сдает много переписки на сторону. Через его руки проходит вся переписка для Талкингхорна, бывают и другие выгодные заказы. Я уверен, что, если бы нашего общего друга Смоллуида допросили на суде, он подтвердил бы это.
      Мистер Смоллуид кивает и, как видно, жаждет, чтобы его привели к присяге.
      - Ну-с, джентльмены присяжные, - говорит мистер Гаппи, - то бишь ну, Джоблинг, ты, может быть, скажешь, что это незавидный образ жизни. Согласен. Но это лучше, чем ничего, и лучше, чем солдатчина. Тебе необходимо переждать непогоду. Нужно время, чтобы забылись твои недавние истории. И смотри - как бы тебе не пришлось провести это время похуже, чем в работе по переписке для Снегсби.
      Мистер Джоблинг хочет прервать мистера Гаппи, но проницательный Смоллуид останавливает его сухим кашлем и словами:
      - Ишь ты! Говорит, как пишет, - ни дать ни взять Шекспир!
      - Вопрос делится на два пункта, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи. Это первый. Перехожу ко второму. Ты знаешь Крука, по прозвищу "Канцлер", проживающего на той стороне Канцлерской улицы? Да ну же, Джоблинг, ты, конечно, знаешь Крука, по кличке - "Канцлер", - того, что живет на той стороне Канцлерской улицы, - настаивает мистер Гаппи понукающим тоном следователя, который ведет допрос.
      - Я знаю его в лицо, - говорит мистер Джоблинг.
      - Знаешь в лицо. Очень хорошо. А ты знаешь старушку Флайт?
      - Ее все знают, - отвечает мистер Джоблинг.
      - Ее все знают. Оч-чень хорошо. Так вот, с недавнего времени в число моих обязанностей входит выдача этой самой Флайт недельного денежного пособия с вычетом из него недельной квартирной платы, каковую я (согласно полученным мною инструкциям) регулярно вручаю самому Круку в присутствии Флайт. Поэтому мне пришлось завязать знакомство с Круком, и я теперь знаю, какой у него дом и какие привычки. Мне известно, что у него сдается комната. Ты мог бы ее снять задешево и жить в ней под любым именем так же спокойно, как в ста милях от города. Он не будет задавать никаких вопросов и возьмет тебя в квартиранты по одному моему слову - хоть сию секунду, если хочешь. И вот еще что я скажу тебе, Джоблинг, - продолжает мистер Гаппи, внезапно понижая голос и снова переходя на дружеский тон, - это какой-то необыкновенный старикан... вечно роется в кипах каких-то бумаг, всеми силами старается научиться читать и писать, но, кажется, без всякого успеха. Совершенно необычайный старикашка, сэр. Не знаю, пожалуй, стоило бы последить за ним немножко.
      - Ты хочешь сказать... - начинает мистер Джоблинг.
      - Я хочу сказать, что даже я не могу его раскусить, - объясняет мистер Гаппи, пожимая плечами с подобающей скромностью. - Прошу нашего общего друга Смоллуида дать показание, слышал он или нет, как я говорил, что не могу раскусить Крука?
      Мистер Смоллуид дает весьма краткое показание:
      - Несколько раз.
      - Я кое-что понимаю в своей профессии и кое-что понимаю в жизни, Тони, - говорит мистер Гаппи, - и мне лишь редко не удается раскусить человека в той или иной степени. Но с таким старым чудаком, как он, с таким скрытным, хитрым, замкнутым (хотя трезвым он, кажется, никогда не бывает) я в жизни не встречался. Ну-с, лет ему, должно быть, немало, а близких у него нет ни единой души, и поговаривают, будто он страшно богат; но кто бы он ни был контрабандист, или скупщик краденого, или беспатентный содержатель ссудной кассы, или ростовщик (а я в разное время подозревал, что он занимается либо тем, либо другим), ты, может статься, сумеешь извлечь кое-какую выгоду для себя, если хорошенько его прощупаешь. Не вижу, почему бы тебе не заняться этим, если все прочие условия подходят.
      Мистер Джоблинг, мистер Гаппи и мистер Смоллуид опираются локтями на стол, а подбородками на руки и устремляют глаза в потолок. Немного погодя все они выпивают, медленно откидываются назад, засовывают руки в карманы и переглядываются.
      - Если бы только была у меня моя прежняя энергия, Тони! - говорит мистер Гаппи со вздохом. - Но в человеческой душе есть такие струны...
      Оборвав эту грустную фразу на половине, мистер Гаппи пьет ром с водой и заканчивает свою речь передачей дела в руки Тони Джоблинга, добавив, что до конца каникул, пока в делах застой, его кошелек "в размере до трех, четырех и даже пяти фунтов, уж коли на то пошло", предоставляется в распоряжение Тони.
      - Пусть никто не посмеет сказать, что Уильям Гаппи повернулся спиной к другу! - с жаром изрекает мистер Гаппи.
      Последнее предложение мистера Гаппи попало прямо в точку, и взволнованный мистер Джоблинг просит:
      - Гаппи, твою лапу, благодетель ты мой!
      Мистер Гаппи протягивает ему руку со словами:
      - Вот она, Джоблинг, друг!
      - Гаппи, сколько уж лет нас с тобой водой не разольешь! - вспоминает мистер Джоблинг.
      - Да, Джоблинг, что и говорить! - соглашается мистер Гаппи.
      Они трясут друг другу руки, потом мистер Джоблинг говорит с чувством:
      - Спасибо тебе, Гаппи, но, право, не знаю, хочется ли мне выпить еще стаканчик ради старого знакомства.
      - Прежний жилец Крука умер в этой комнате, - роняет мистер Гаппи как бы мимоходом.
      - Да неужели? - удивляется мистер Джоблинг.
      - Было произведено дознание. Вынесли решение: скоропостижная смерть. Это тебя не пугает?
      - Нет, - отвечает мистер Джоблинг, - это меня не пугает, хотя он прекрасно мог бы умереть где-нибудь в другом месте. Чертовски странно, что ему взбрело в голову умереть именно в моей комнате!
      Мистер Джоблинг весьма возмущен подобной вольностью и несколько раз возвращается к этой теме, отпуская такие, например, замечания: "Ведь на свете немало мест, где можно умереть!" или "Умри я в его комнате, он бы не очень-то обрадовался, надо полагать!"
      Как бы то ни было, соглашение уже заключено, и мистер Гаппи предлагает послать верного Смоллуида узнать, дома ли мистер Крук, ибо, если он дома, можно будет закончить дело без дальнейших проволочек. Мистер Джоблинг соглашается, а Смоллуид становится под свой высоченный цилиндр и выносит его из трактира точь-в-точь, как это обычно делает Гаппи. Вскоре он возвращается с известием, что мистер Крук дома и в открытую дверь его лавки видно, как он сидит в задней каморке и спит "как мертвый".
      - Так я расплачусь, а потом пойдем повидаемся с ним, - говорит мистер Гаппи. - Смолл, сколько с нас причитается?
      Мистер Смоллуид, подозвав служанку одним взмахом ресниц, выпаливает без запинки:
      - Четыре ветчинно-телячьих паштета - три шиллинга; плюс четыре картофеля - три шиллинга и четыре пенса; плюс одна капуста - три шиллинга и шесть пенсов; плюс три пудинга - четыре и шесть; плюс шесть раз хлеб - пять шиллингов; плюс три сыра-честера - пять и три; плюс четыре пинты портера с элем - шесть и три; плюс четыре рома с водой - восемь и три, плюс три "на-чай" Полли - восемь и шесть. Итого восемь шиллингов шесть пенсов; вот тебе полсоверена, Полли, - сдачи восемнадцать пенсов!
      Ничуть не утомленный этими сложнейшими подсчетами, мистер Смоллуид прощается с приятелями холодным кивком, а сам остается в трактире, чтобы приволокнуться за Полли, если представится случай, и прочитать свежие газеты, которые чуть ли не больше его самого, - сейчас он без цилиндра, так что, когда он держит перед собой "Таймс", пробегая глазами газетные столбцы, кажется, будто он улегся спать и с головой укрылся одеялом.
      Мистер Гаппи и мистер Джоблинг направляются в лавку старьевщика, где Крук все еще спит "как мертвый", точнее - храпит, уткнув подбородок в грудь, не слыша никаких звуков и даже не чувствуя, как его легонько трясут. На столе рядом с ним, посреди прочего хлама, стоит пустая бутылка из-под джина и стакан. Нездоровый воздух в каморке так проспиртован, что даже зеленые глаза кошки, расположившейся на полке, кажутся пьяными, когда она то открывает их, то закрывает, то поблескивает ими на посетителей.
      - Эй, вставайте же! - взывает мистер Гаппи к старику, снова встряхивая его поникшее тело. - Мистер Крук! Хелло, сэр!
      Но разбудить его, как видно, не легче, чем разбудить узел старого платья, пропитанный спиртом и пышущий жаром.
      - Не то спит, не то пьян вдрызг - видал ты такой столбняк? - говорит мистер Гаппи.
      - Если он всегда так спит, - отзывается Джоблинг, несколько встревоженный, - как бы ему когда-нибудь не пришлось заснуть навеки.
      - Больше похоже на обморок, чем на сон, - говорит мистер Гаппи, снова встряхивая старика. - Хелло, ваша милость! Да его тут пятьдесят раз ограбить можно! Откройте глаза!
      Они долго возятся со стариком, и он, наконец, открывает глаза, но как будто ничего не видит - даже посетителей. Он закидывает ногу на ногу, складывает руки, жует потрескавшимися губами, но кажется столь же нечувствительным ко всему окружающему, как и раньше.
      - Во всяком случае, он жив, - говорит мистер Гаппи. - Как поживаете, милорд-канцлер? Я привел к вам своего приятеля по одному дельцу.
      Старик сидит смирно, чмокая сухими губами, но не проявляя никаких признаков сознания. Спустя несколько минут он делает попытку встать. Приятели помогают ему, и он, пошатываясь, встает и, прислонившись к стене, смотрит на них, выпучив глаза.
      - Как поживаете, мистер Крук? - повторяет мистер Гаппи, несколько растерявшись. - Как поживаете, сэр? У вас прекрасный вид, мистер Крук. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?
      Старик бесцельно замахивается не то на мистера Гаппи, не то в Пустое пространство и, с трудом повернувшись, припадает лицом к стене. Так он стоит минуты две, прижимаясь к стене всем телом, потом ковыляет, пошатываясь, через всю лавку к наружной двери. Воздух, движение в переулке, время или все это вместе, наконец, приводит его в себя. Он возвращается довольно твердыми шагами, поправляет на голове меховую шапку и острым взглядом смотрит на посетителей.
      - Ваш покорный слуга, джентльмены; я задремал! Ха! Иной раз трудновато бывает меня разбудить.
      - Пожалуй, что так, сэр, - подтверждает мистер Гаппи.
      - Как! Разве вы пытались меня разбудить, а? - спрашивает подозрительный Крук.
      - Немножко, - объясняет мистер Гаппи.
      Случайно заметив пустую бутылку, старик берет ее в руки, осматривает и медленно опрокидывает вверх дном.
      - Что такое! - кричит он, словно злой кобольд в сказке *. - Кто-то здесь самовольно угостился!
      - Когда мы пришли, она уже была пустая, уверяю вас, - говорит мистер Гаппи. - Вы разрешите мне снова наполнить ее для вас?
      - Еще бы, конечно разрешу! - восклицает Крук в восторге. - Конечно разрешу! Нечего и говорить! Ступайте в "Солнечный герб"... это здесь близехонько... возьмите "лорд-канцлерский" джин, четырнадцать пенсов бутылка. Будьте спокойны, кого-кого, а меня там знают!
      Он так навязчиво сует мистеру Гаппи бутылку, что этот джентльмен, согласившись выполнить поручение, поспешно уходит, кивнув другу, и столь же поспешно возвращается с полной бутылкой. Старик берет ее на руки, словно любимого внука, и нежно поглаживает.
      - Что такое? - шепчет он, отпив из бутылки и прищурив глаза. - Да это вовсе не "лорд-канцлерский" - четырнадцать пенсов бутылка. Этот стоит дороже - восемнадцать пенсов!
      - Я думал, он вам больше по вкусу, - говорит мистер Гаппи.
      - Вы благородный человек, сэр, - отзывается Крук, сделав еще глоток и пахнув на приятелей своим горячим, как пламя, дыханием. - Вы прямо владетельный барон какой-то.
      Пользуясь удобным моментом, мистер Гаппи представляет своего друга под первым попавшимся именем, как "мистера Уивла", и объясняет, с какой целью они пришли. Крук с бутылкой под мышкой (он никогда не бывает ни совсем пьяным, ни вполне трезвым) не спеша разглядывает предложенного ему квартиранта и как будто остается доволен им.
      - Хотите посмотреть комнату, молодой человек? - говорит он. - Отличная комната! Недавно побелили. Вымыли ее мылом и содой. Ха! Стоит вдвое дороже, чем я за нее беру, не говоря уж о том, что вы можете болтать со мной когда угодно; да еще кошка в придачу - мышей ловит на славу.
      Расхвалив таким образом комнату, старик ведет приятелей наверх, в каморку, которая теперь действительно чище, чем была раньше, и обставлена кое-какой подержанной мебелью, извлеченной стариком из его неисчерпаемых складов. Условие заключают быстро, - ибо "лорд-канцлер" не хочет торговаться с мистером Гаппи, который по роду своих занятий имеет отношение к Кенджу и Карбою, тяжбе "Джарндисы против Джарндисов" и другим знаменитым судебным делам, - и договариваются, что мистер Уивл переберется на следующий день. Покончив с этим, мистер Уивл и мистер Гаппи направляются в переулок Кукс-Корт, выходящий на Карситор-стрит, где мистер Гаппи представляет мистера Уивла мистеру Снегсби и (что еще важнее) добивается одобрения и сочувствия миссис Снегсби. Затем они докладывают о своих успехах достославному Смоллуиду, который ждал их в конторе и специально для этой встречи напялил свой высоченный цилиндр, затем расстаются, причем мистер Гаппи объясняет, что охотно завершил бы угощение приятелей, сводив их на свой счет в театр, но, к сожалению, в человеческой душе есть такие струны, что это удовольствие превратится для него в горькую насмешку.
      На другой день мистер Уивл, отнюдь не обремененный багажом, скромно приходит в дом Крука вечером, когда уже темнеет, и обосновывается в своем новом жилье, а два глаза в ставнях дивятся на него, когда он спит, и прямо надивиться не могут. На другое утро мистер Уивл, расторопный, но ни на что не годный молодой человек, просит у мисс Флайт иголку с ниткой, а у хозяина молоток и принимается за работу: изобретает нечто вроде занавесок, прибивает что-то вроде полок и развешивает две принадлежащие ему чайные чашки, молочник и прочую сборную посуду на нескольких гвоздиках, уподобляясь потерпевшему кораблекрушение моряку, который пытается как-то скрасить свое жалкое положение.
      Но что всего дороже мистеру Уивлу из того немногого, чем он владеет (не считая белокурых бакенбард, внушающих ему такую привязанность, какую лишь бакенбарды способны пробудить в сердце мужчины), - что ему всего дороже, так это избранная коллекция портретов, входящих в состав одной истинно национальной серии гравюр на меди, именуемой "Богини Альбиона *, или Галерея Звезд Британской Красоты", - гравюр, на которых титулованные и светские дамы изображены во всем разнообразии деланных улыбок, какое только может создать искусство при содействии капитала. Этими великолепными портретами, которые были незаслуженно погребены в шляпной картонке во время его уединенной жизни на огородах, он и украшает свое помещение, а так как "Галерея Звезд Британской Красоты" одета в самые разностильные и фантастические костюмы, играет на самых разнородных музыкальных инструментах, ласкает собачек самых различных пород, делает глазки самым разнообразным пейзажам и располагается на фоне самых разнокалиберных цветочных горшков и балюстрад, результат получается совершенно умопомрачительный.
      Но что поделаешь - мистер Уивл, как в прошлом Тони Джоблинг, питает слабость к высшему свету. Взять как-нибудь вечерком в "Солнечном гербе" вчерашнюю газету и читать про избранные и блестящие метеоры, мчащиеся во всех направлениях по светским небесам, - вот что приносит ему несказанное утешение. Читать о том, что такой-то член такого-то избранного и блестящего круга совершил избранный и блестящий подвиг, присоединившись к этому кругу вчера, или предполагает совершить не менее избранный и блестящий подвиг, вознамерившись покинуть его завтра, - вот что вызывает в мистере Уивле трепет восторга. Ведь знать, как проводит время "Галерея Звезд Британской Красоты" и как она собирается его проводить, знать, какие свадьбы устраиваются в этой Галерее и какие в ней ходят слухи, - это все равно, что соприкасаться с самыми прославленными из судеб людских. Почерпнув такого рода новости из светской хроники, мистер Уивл переводит взор на портреты тех лиц, о которых он читал, и смотрит на них с таким видом, словно он знаком с оригиналами этих портретов, а они знакомы с ним.
      В общем, он спокойный жилец, мастер на всякие изобретения и выдумки, вроде уже упомянутых, умеет готовить себе пищу и убирать за собой, умеет и столярничать, а когда вечерние тени ложатся на переулок, проявляет склонность к общительности. В эти часы, если только его не навещает мистер Гаппи или другой похожий на него юнец, всунутый в темный цилиндр, мистер Уивл выходит из своей убогой каморки, - где находится унаследованная им деревянная пустыня письменного стола, испещренная пятнами от чернильного дождя, - и беседует с Круком или "запросто болтает", как хвалебно отзываются в переулке, с каждым, кто пожелает завязать с ним разговор. Поэтому миссис Пайпер, которая играет в переулке ведущую роль, не может не сделать двух замечаний, к сведению миссис Перкинс: во-первых, если ее Джонни будет носить бакенбарды, ей хотелось бы, чтобы они были точь-в-точь такими, как бакенбарды нового жильца, и, во-вторых, "попомните мои слова, почтеннейшая миссис Перкинс, и не удивляйтесь, дорогая, если в конце концов деньги старого Крука достанутся этому молодому человеку!"
      ГЛАВА XXI
      Семейство Смоллуидов
      В довольно неблагоустроенной и отнюдь не благоуханной части города, хотя одна из ее возвышенностей и носит название "Приятный холм" *, карлик Смоллуид, нареченный при крещении Бартоломью, а в лоне семьи именуемый Бартом, проводит те немногие часы, которые у него не отнимает служба и все связанное с нею. Он живет на узкой уличке, всегда безлюдной, темной, мрачной и, словно склеп, со всех сторон плотно обложенной кирпичами; а ведь тут когда-то росли леса, но от них сохранился лишь один пень, запах которого почти так же свеж и не испорчен, как аромат юности Смоллуида.
      Несколько поколений Смоллуидов произвели на свет лишь одного-единственного младенца. Правда, у них рождались маленькие старички и старушки, но детей не было, пока ныне здравствующая бабушка мистера Смоллуида не выжила из ума и не впала в детство. И бабушка мистера Смоллуида бесспорно украшает семейство такими, например, младенческими свойствами, как полное отсутствие наблюдательности, памяти, разума, интереса к чему бы то ни было, а также привычкой то и дело засыпать у камина и валиться в огонь.
      Дедушка мистера Смоллуида тоже входит в состав семьи. Он совсем не владеет своими нижними конечностями и почти не владеет верхними, но разум у него не помутился. Старик не хуже чем в прежние годы помнит первые четыре правила арифметики и небольшое количество самых элементарных сведений. Что касается возвышенных мыслей, благоговения, восхищения и прочих подобных чувств, о наличии которых френологи судят по буграм и впадинам на черепе, то подобные мысли и чувства у него, очевидно, как были, так и остались только в буграх и впадинах, но глубже не проникли. Все, что приходит в голову дедушке мистера Смоллуида, является туда в виде личинки и навсегда остается личинкой. За всю свою жизнь он не вырастил ни одной бабочки.
      Родитель этого приятного дедушки, обитающего в окрестностях "Приятного холма", был из породы тех толстокожих, двуногих, деньгососущих пауков, которые ткут паутину, чтобы ловить в нее неосторожных мух, и прячутся в норы, пока мухи не очутятся в западне. Бог этого старого язычника назывался Сложным Процентом. Прадедушка Смоллуид жил для него, обвенчался с ним, умер из-за него. Как-то раз он потерпел крупный убыток в одном чистеньком дельце, затеянном с тем расчетом, чтоб убыток потерпели другие, и тут в прадедушке Смоллуиде что-то надорвалось, - что-то необходимое для его существования, а значит, не сердце, - и его жизненный путь окончился. Он обучался в благотворительной школе, где прошел составленный по методу вопросов и ответов полный курс истории древних народов - аморитян и хититов, тем не менее репутация у него была прескверная, и его нередко приводили в пример, когда желали доказать, что образование не всем идет впрок.
      Дух его прославился в сыне, которого он всегда учил, что "в жизнь надо вступать рано", и двенадцати лет от роду поместил клерком в контору одного пройдохи-ростовщика.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35