Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Карьера Никодима Дызмы

ModernLib.Net / Юмор / Доленга-Мостович Тадеуш / Карьера Никодима Дызмы - Чтение (стр. 2)
Автор: Доленга-Мостович Тадеуш
Жанр: Юмор

 

 


      Молчание Дызмы обескуражило Куницкого: он не знал, что и думать. Не зашел ли он слишком далеко? Не оскорбился ли Дызма?.. Это было бы катастрофой. Он исчерпал уже все связи и влияния, выбросил кучу денег, потерял уйму времени. А теперь еще и это… Старик решил тотчас все исправить и сгладить неприятное ощущение.
      — Ну, конечно, волшебников сейчас нет, хе-хе-хе… Да и трудно требовать даже от самого доброжелательного, самого искреннего друга, чтоб он занимался делами, о которых знает только понаслышке. Ведь так?
      — Разумеется.
      — Знаете что? Идея! Пан Дызма, дорогой друг, окажите мне честь, приезжайте ко мне на несколько недель в Коборово. Вы отдохнете, развлечетесь в деревне… Чудесный воздух, верховая езда, моторная лодка на озере… А заодно присмотритесь к моему хозяйству, лесопилке… Ну, золотко мое, решено?
      Это новое предложение так ошарашило Дызму, что он просто рот разинул. Куницкий же не переставал настаивать. Расхваливал преимущества отдыха в деревне, в сосновом бору; уверял, что его дамы будут ему благодарны за столь приятный сюрприз, как приезд гостя из столицы.
      — Но, пан Куницкий, — прервал его Дызма, — где уж мне думать об отдыхе! Я и так слишком много отдыхаю.
      — О, этого никогда не бывает слишком!
      Я безработный, — криво усмехнулся Дызма.
      Он ожидал увидеть на лице старика разочарование, изумление. Но тот только расхохотался.
      — Хе-хе-хе! Ну и шутник! Безработный! Ну разумеется, с торговлей, с промышленностью сейчас плохо, нелегко добиться доходного места. А на государственной службе много почету, мало денег. Оклады чиновников, даже на высших должностях, оставляют желать лучшего.
      — Это мне отчасти знакомо, — подтвердил Дызма, — сам три года на казенной службе состоял.
      Вдруг Куницкого осенило.
      «Ну и ловкач, братец ты май, — подумал он. — Тем лучше, если даром не хочешь».
      — Дорогой пан Дызма! Как только с вами познакомился, сразу на меня нашло наитие: вы посланы мне богом. Если б это только оправдалось! Пан Дызма, золотой пан Никодим, обстоятельства с обеих сторон так удачно складываются! Вы ищете хорошей должности, а я уже дожил до того возраста, когда у человека силы на исходе. Уважаемый друг! Не сердитесь на дерзость… Но что бы вы сказали, если б я вам предложил взять на себя… ну, скажем, управление моими имениями и фабриками. Не подумайте, что это пустяк. Хозяйство сложное, взглядом не окинешь!
      — Не знаю, справлюсь ли я. Я ничего в этом не смыслю, — откровенно признался Дызма.
      — О, вы быстро освоитесь, — возразил Куницкий. — Впрочем, с фабриками я сам как-нибудь справлюсь. А вот разъезжать все время, толкаться по канцеляриям, добиваться милостей у какого-то Ольшевского, вести делав министерствах — для всего этого я слишком стар. Тут надо кого-нибудь поэнергичней, со связями, перед кем разные там Ольшевские хвост подожмут. Да и помоложе меня. Вам еще небось и сорока нет?
      — Тридцать шесть.
      — Вот это возраст! Дорогой мой, не откажите: у вас будут удобные комнаты по вашему выбору — или рядом с нами в доме, или в отдельном флигеле. Лошади, машина в вашем распоряжении. Хорошая кухня. Близко от города. Захочется проведать своих друзей в Варшаве — сделайте одолжение. Что касается условий — не стесняйтесь, предлагайте сами.
      — Гм, — буркнул Дызма, — право, не знаю.
      — Ну, скажем, так: тантьема в тридцать процентов от прибыли, которой вы добьетесь. Идет?
      — Идет, — кивнул головой Дызма, толком не уяснив себе, на что соглашается.
      — А оклад, скажем… две тысячи в месяц.
      — Сколько? — удивился Дызма.
      — Ну две тысячи пятьсот. Да разъездные, кроме того. Идет? Руку!
      Дызма машинально пожал маленькую руку старика.
      А тот, порозовевший, улыбающийся, вынул огромное вечное перо, ни на секунду не закрывая рта, заполнил мелкими округлыми буквами четвертушку листа и подсунул Дызме. И в то время как пан Никодим украшая свою фамилию затейливым, давно изобретенным росчерком, Куницкий отсчитывал из пузатого бумажника шелестящие ассигнации.
      — Вот пять тысяч аванса, прошу покорнейше. А теперь…
      И он стал обсуждать вопросы, связанные с отъездом Никодима.
      Через несколько минут, когда в коридоре затихли шаги Дызмы, Куницкий встал посреди комнаты, и, потирая руки, прошепелявил:
      — Ну, старик Куницкий, кто посмеет сказать, что ты не умеешь устраивать дела!
      И правда, Леон Куницкий славился необычайной изворотливостью и редко ошибался: удачно намечал сделки и молниеносно их осуществлял.
      Светало. На позеленевшем куполе неба кое-где мерцали потухающие звезды. Ровные ряды фонарей сочили болезненно-мутный свет.
      Никодим шел по городу, и эхо его шагов гулко звучало в пустоте улиц.
      Обрывки впечатлений путались и мелькали в голове, точно стеклышки калейдоскопа. Он чувствовал — все, что произошло, имеет для него огромное значение, но понять сущность событий был не способен. Он чувствовал, что нежданно-негаданно на него свалилось счастье, но не мог постичь, что оно означало, откуда взялось.
      Чем больше он думал, тем неправдоподобнее, фантастичнее казалось ему вое случившееся.
      Он останавливался в страхе, осторожно засовывал руку в карман и, нащупывая тугую пачку ассигнаций, улыбался. Вдруг ему стало ясно: он богат, очень богат. Он вошел под арку ворот и принялся считать. Боже мой! Пять тысяч злотых!
      — Вот так куш! — вырвалось у него. Выработанный годами мытарств инстинкт подсказал естественную реакцию: надо спрыснуть. И, хотя ему не хотелось ни есть, ни пить, он свернул на Грибовскую улицу; он знал — пивная Ицека уже открыта. Он предусмотрительно вынул кредитку в сто злотых и спрятал ее в другой карман. Показывать много денег у Ицека было небезопасно.
      Несмотря на ранний час, у Ицека была толчея. Извозчики, шоферы такси, кельнеры закрытых уже ресторанов, сутенеры, пропивающие ночной заработок своих «невест», бродяги с окраин, вернувшиеся после удачных «экспедиций», — весь этот люд наполнял две небольшие комнаты ровным гулом голосов и звяканьем посуды.
      Никодим выпил две рюмки водки, закусил холодной свиной котлетой и соленым огурцом. Ему пришло в голову, что сегодня воскресенье и Валент не пойдет на работу.
      «Пусть хамье знает, что такое интеллигенция», — подумал Дызма.
      Он велел подать бутылку водки и кило колбасы, старательно пересчитал сдачу и вышел. Не доходя до Луцкой, он вдруг заметил Маньку. Она прислонилась к стене и стояла, уставясь в одну точку. Эта встреча почему-то обрадовала его.
      — Добрый вечер, панна Маня! — крикнул он весело.
      — Добрый вечер, — ответила та, с удивлением посмотрев на него. — Что это вы шляетесь по ночам?
      — А вы чего не идете спать? — Сейчас пойду, — с досадой ответила Манька. Дызма внимательно на нее поглядел. Она показалась ему привлекательней, чем обычно. Худощава, правда, но стройна. «Сколько ей может быть? — подумал он. — Самое большее — семнадцать».
      — Почему такая грустная? Она пожала плечами.
      — Если б вы три ночи подряд бегали по улицам, как собака, и не заработали ни гроша, вы бы тоже, наверно, не скакали от радости.
      Дызме стало неловко. Он полез в карман и достал несколько кредиток по десять злотых.
      — Я вам дам взаймы, панна Маня. Двадцати хватит? Девушка с изумлением смотрела на деньги. Она знала, что у Дызмы еще в полдень не было ни гроша. Откуда же столько денег? Наверно, украл. Может, для того и надевал фрак. «Впрочем, — подумала она, — какое мне дело?»
      Никодим протянул ей две бумажки.
      — Вот!
      Манька покачала головой.
      — Не хочу. Не возьму. Отдавать нечем.
      — Ну и не надо.
      — Не хочу, — нахмурилась она. — Ишь, банкир какой! Потом отвернулась и тихо добавила:
      — Разве что… Даром не хочу… Разве что пойдете со мной.
      — Э-э, — промычал Дызма и покраснел. Манька заглянула ему в глаза.
      — Не нравлюсь?
      == Почему…
      — Мужчина еще! — неожиданно вырвалось у нее со злостью. — У-у… калоша!
      Манька повернулась на каблуках и медленно пошла к дому.
      — Панна Маня! — крикнул он ей вдогонку. — Постойте, пойдем.
      Она подождала, пока он не поравняется с ней, и сказала:
      — Еще за номер пять злотых.
      — Ладно.
      Они молча шли по узким улочкам.
      Сонный верзила в плюшевом жилете отпер им дверь, повел в тесный грязный номер и протянул руку. Дызма заплатил.
      Сквозь ветхие серые занавески било яркое солнце. В номере стало душно, отдавало затхлостью.
      — Может, окно открыть? — предложила Манька.
      — Уже поздно. Домой пора. Наверно, часов десять, — отозвался Дызма.
      Перед маленьким зеркальцем Манька расчесывала выщербленным гребешком густые черные волосы.
      — Место нашли? — бросила она равнодушно. Дызму внезапно охватило неудержимое желание покрасоваться перед Манькой. Он вынул из кармана все свои деньги и разложил на столе.
      — Посмотри, — сказал он с улыбкой.
      Манька повернула голову, и глаза у нее округлились, Она не отрываясь глядела на банкноты.
      — Сколько деньжищ… Сколько деньжищ… Да еще все бумажки по пять сотен. Черт возьми!
      Никодим наслаждался произведенным эффектом… Девушка схватила его за руку.
      — Слушай! Ты был на «работе»? — В голосе сквозило восхищение.
      Дызма рассмеялся и, желая покуражиться, ответил:
      — Ага!
      Манька осторожно прикоснулась кончиками пальцев к деньгам.
      — Скажи… скажи… — прошептала она, — ты ходил на «мокрое»?
      Дызма кивнул.
      Манька молчала, но глаза выражала страх и восторг. Она и мысли не допускала, что этот тихий жилец… этот рохля…
      — Ножом?
      — Ножом.
      — Трудно было?
      — Тю… Даже не пикнул.
      Она покачала головой.
      — Деньжиц-то у него было!.. Может, еврей?
      — Еврей.
      — Вот не думала…
      — Чего не думала? — спросил Дызма и принялся убирать деньги.
      — Не думала, что ты такой… — Какой — такой?
      — Ну, такой…
      Вдруг она прижалась к нему.
      — А тебя не накроют?
      — Не беспокойся, я вовремя смоюсь.
      — Тебя никто не видел? Может, ты оставил какие-нибудь следы? Тут надо в оба смотреть. Фараоны даже по отпечаткам пальцев найдут.
      — Меня не поймают.
      — Скажи, страшно было? — Дызма рассмеялся.
      — Не стоит вспоминать. Пойдем домой. На, вот тебе на платье.
      Он положил перед Манькой сто злотых. Девушка обняла его за шею и стада целовать в губы.
      Домой шли молча. Никодим с удовлетворением отметил, что отношение этой девчонки к нему изменилось в одну минуту. Он быстро сообразил, что это восхищение, преклонение даже, пробудили в Маньке не деньги, а разговор о налете. И хотя ему льстила такая перемена, в глубине души Никодиму было стыдно — он понимал, что не заслужил этого восхищения. Но теперь он бы уже, конечно, не признался, что вся эта история была выдумкой.
      — Смотри, Манька, — сказал Дызма, когда они поднимались по лестнице, — дома ни гугу! Ясно?
      — Еще бы!
      — Мне теперь надо будет выехать на некоторое время, чтобы… понимаешь… Ну, словом, для безопасности.
      — Понимаю. Ты вернешься?
      — Вернусь.
      К появлению жильца вместе с Манькой, притом в такой поздний час, супруги Бартики отнеслись с полным равнодушием. Зато водке и колбасе было отдано должное. Валентова тотчас накрыла стол зеленой клеенкой, и все сели завтракать. В банку из-под горчицы налили водки и пустили по кругу. Была она не так уж мала… И вскоре Дызма, вынув пять злотых, послал Маньку за новой бутылкой. Никодим отдал свои квартирные долги и, когда девушка вернулась, обратился к присутствующим:
      — Ну, поздравьте меня: получил хорошее место.
      — Где? — поинтересовался Валент.
      — Не в Варшаве, в провинции.
      — Не говорила ли я, в провинции легче заработать, — замотала головой Валентова. — Всего вдоволь. Известное дело — мужики.
      Выпили за здоровье Дызмы, и, когда бутылка была уже пуста, Никодим расставил свою походную кровать, разделся, жилет с деньгами сунул под подушку и мгновенно заснул.
      Валент с минуту сидел молча. Потом хмель взял свое, и он запел. Манька сразу изъявила неудовольствие:
      — Тихо ты, черт тебя побери. Не видишь, человек спит. Отдохнуть даже не дадут!
      Наступила тишина. Валент нахлобучил шапку и вышел. Жена помчалась к соседке похвастаться, что жилец, получив место угощал их всех водкой.
      Манька вынула из шкафа батистовый платочек и прикрыла спящему лицо: в комнате было полно мух.

ГЛАВА 3

      Утро ушло на приготовления к отъезду. Отдавая себе отчет в том, что необходимо позаботиться о своей внешности, Дызма сделал много покупок: несколько смен белья, галстуки, новый бритвенный прибор, ярко-желтые ботинки и два довольно сносно сидевших на нем готовых костюма. Кроме всего прочего, он купил еще уйму всякой мелочи и красивые кожаные чемоданы.
      Сын нотариуса Виндера, студент из Львова, в былые времена приводил в восхищение весь Лысков своей элегантностью. Когда Никодиму случалось бывать в его комнате, он всякий раз изумлялся великолепию туалетных принадлежностей. Теперь он старался подражать вкусу молодого Виндера.
      В фондах Дызмы образовалась серьезная брешь, зато он был доволен собой.
      К шести часам все было уже готово. Поезд отходил в половине восьмого. Манька, которая думала было сначала провожать Дызму на вокзал, так растерялась при виде всей этой экипировки, что не осмелилась навязать ему свое, общество.
      Она ограничилась тем, что выбежала за ним на лестницу, расцеловала его и помогла донести чемоданы. Когда пролетка тронулась, она крикнула:
      — Вернешься?
      — Вернусь, — ответил Дызма и махнул шляпой. Оказалось, что вторым классом ездить значительно удобней, чем третьим. Вместо жестких скамеек там пружинные диваны; пассажиры приветливее, да и проводники куда вежливей.
      Дызма наслаждался путешествием. Впервые в жизни он почувствовал себя барином. Ему казалось, что он ничуть не хуже не только начальника почтовой конторы в Лыскове, но даже с обоими Виндерами, с отцом и сыном, мог бы теперь вполне потягаться.
      Несколько пассажиров, ехавших вместе с Дызмой, вскоре сошли, и он остался в купе один. Спать не хотелось. Следовало основательно обдумать создавшееся положение…
      Было ясно, что неожиданным предложением Куницкого он обязан исключительно тому обстоятельству, что этот старый пройдоха принял его за влиятельное лицо, находящееся в близких отношениях с министром Яшунским. Разумеется, рассеять это заблуждение было бы все равно, что отказаться от баснословно высокого оклада. Значит, надо изо всех сил стараться держать Куницкого в этом убеждении. Стол и квартира не будут ему ничего стоить. Поэтому расходы ограничатся несколькими десятками, пусть даже сотней злотых в месяц. В итоге — две тысячи четыреста злотых чистого дохода.
      «Хоть три месяца продержаться. А может, удастся полгода?»
      Дызма улыбнулся своим мыслям. Потом можно будет давать деньги под проценты и жить настоящим барином, ничего не делая. Надо только подольше дурачить старика и глядеть в оба, чтоб не засыпаться. Пореже открывать рот, а о себе — вообще ни слова. Старик тоже ведь не лыком шит, как только заподозрит что-нибудь, все полетит вверх тормашками.
      Брезжил рассвет, когда вошел проводник и объявил, что следующая станция — Коборово.
      Дызмой овладело беспокойство: не забыл ли Куницкий, что он должен приехать с этим поездом? Оказалось, не забыл. Едва Никодим вышел из поезда, как к нему подошел лакей в ливрее.
      — Простите, не вы ли едете к пану Куницкому?
      — Я.
      — Машина ожидает у станции, пан управляющий, — сказал лакей и взял чемоданы.
      Усевшись в роскошный автомобиль, Никодим подумал:
      «Управляющий коборовского имения… Надо будет заказать визитные карточки».
      Безукоризненно ровное шоссе сперва шло вдоль железной дороги, затем, на живописном месте, возле полуразрушенной водяной мельницы, сворачивало направо, минуя мостик, проходило мимо многочисленных фабричных строений, густо облепивших узкоколейку.
      Вскоре началась длинная кленовая аллея, которая вела к барскому дому, украшенному шпилями и остроконечными крышами. Он был выстроен в странном, даже; претенциозном стиле, и все же был хорош. Обогнув газон, автомобиль остановился у подъезда. Вышла горничная, они вместе с лакеем унесли чемоданы. Не успел Дызма снять пальто, как в вестибюль в пестром фуляровом шлафроке выбежал растрепанный Куницкий. Сперва Никодим даже принял его за женщину.
      Куницкий, неугомонный, сияющий, раскрыв объятия, устремился к гостю и обстрелял его из пулемета своего красноречия. Несмотря на то, что говорил он, казалось, быстрее обычного, речь его была все такой же монотонной и шепелявой. Только после вопроса: «Где, дорогой пан, вы желаете устроиться — в доме или в павильоне?» — он сделал паузу и стал ждать ответа.
      Дорогой пан ответил, что ему все равно, поэтому ему отвели две превосходные комнаты в первом этаже. Тут же ему пояснили, что, кроме обычного выхода через вестибюль и через примыкающие к нему комнаты, он может еще выйти в парк прямо через террасу, что ванная находится рядом, что купаться можно хоть сейчас — все для него приготовлено — и что если он не очень устал и пожелает выйти к завтраку, то доставит этим большое удовольствие и ему, Куницкому, и дамам.
      Оставшись наконец один, Дызма быстро распаковал чемоданы, положил вещи в шкаф и отправился в ванную. Никогда в жизни не доводилось ему мыться в ванной, но он сразу решил, что там куда удобнее, чем в переполненной бане. Впрочем, в последнее время он не мог себе позволить даже баню. Об этом красноречиво свидетельствовала вода, ставшая после его купанья мутной и черной. Дызма долго манипулировал, пока не нашел на дне ванны цепочку, потянул за нее и спустил компрометирующую его грязную воду. Ополоснул ванну, причесался, надел пижаму и, вернувшись в спальню, обнаружил, что прислуга в его отсутствие почистила костюм и ботинки.
      «Черт возьми! Тут тебе и пальцем шевельнуть не дадут!» — в изумлении подумал Дызма.
      Не успел он завязать галстук, как раздался стук в дверь и явился Куницкий, уже в другом наряде, но все такой же надоедливый и болтливый.
      Столовую, куда он повел Дызму, можно было бы скорей назвать залом. Отделанная панелями темного дерева, она производила унылое впечатление. Вдоль стен стояли высокие буфеты со стеклянными дверцами, поблескивающие изнутри богатством серебра и хрусталя; небольшой белый стол, сервированный на четыре персоны, был выставкой уникальной посуды, которой хватило бы на весь штат почтовой конторы в Лыскове.
      — Мои дамы сейчас придут, они кончают свой туалет. Может быть, тем временем, дорогой пан Никодим, вы осмотрите комнаты на первом этаже, потому что второй — хе-хе-хе! — под запретом для нашего взора: понимаете — дамы! Как вам нравится мое жилище? Сам все проектировал, сам все делал, сам давал указания архитектору, заботился о последней мелочи.
      Куницкий то брал Дызму под руку, то увивался вокруг, беспрестанно заглядывая в глаза.
      Барский дом, как и все Коборово, был гордостью Куницкого. Еще несколько лет назад здесь, по словам хозяина, было глухое место, стояла полуразвалившаяся усадьба, земля почти не обрабатывалась. А сегодня — загляденье, все приведено в порядок систематическим, упорным трудом.
      Ступая по мягким коврам, они проходили комнаты, убранные с роскошью, о которой Дызма не имел даже представления.
      Позолоченная бронза, массивные рамы картин, сверкающая мебель, огромные зеркала, мраморные и малахитовые камины, неведомые ткани, тисненная золотом кожа — все здесь говорило, кричало о богатстве, и Дызма подумал — случись вдруг землетрясение, и дом вместе со всей своей обстановкой рассыплется на золотые шарики.
      — Ну, каково? — спросил Куницкий, когда они опять очутились в столовой. Не успел Никодим ответить, как вошли долгожданные дамы.
      — Позвольте представить вам — пан Дызма! — подвел к ним гостя Куницкий.
      Старшая из дам, блондинка, протянула ему с улыбкой руку.
      — Очень приятно. Много слышала о вас.
      Младшая, шатенка, чем-то напоминала бойкого мальчишку. Она крепко пожала Никодиму руку и принялась рассматривать его так бесцеремонно, что тот даже смутился.
      К счастью, ему не пришлось и рта открыть, ибо Куницкий трещал без умолку. Поэтому у Дызмы было время разглядеть обеих женщин. Блондинке было самое большее лет двадцать шесть, шатенке — года двадцать два. Это удивило его, потому что Куницкий говорил ему о жене и дочери, а между тем обе дамы годились ему скорее в дочери. Сестры? Нет, друг на друга не похожи. Блондинка была изящной и тоненькой, но отнюдь не худосочной. Маленький, резко очерченный, чувственный рот, мягкий овал лица и огромные, непропорционально большие глаза говорили о мечтательной натуре. Элегантное летнее платье из плотного шелка открывало шею и плечи ослепительной белизны.
      Шатенка была совсем другой. Рядом с этой, словно нарисованной пастелью, красавицей — она с ее косыми сросшимися бровями, светло-карими глазами, короткими, стриженными по-мужски каштановыми волосами, глухо застегнутой на шее английской блузкой, зеленым галстуком и темным от загара лицом походила на мальчишку. В ее глазах светилось что-то задиристое. Особенно Дызму поразила форма ее ушей. Шатенка сидела в профиль, и ему стоило большого труда не взглядывать время от времени на ее уши. Раньше он никогда не обращал внимания на уши людей. Только теперь он открыл, что ухо каждого человека неповторимо — оно может быть красивым, как сочный и упругий экзотический цветок. У Куницкого были маленькие розовые ушки, а у блондинки все закрывала пышная прическа.
      Философствуя про себя, Дызма, однако, старался держаться за столом как остальные и ничем не выдать отсутствия того, что нотариус Виндер называл светским лоском.
      Куницкий трещал без умолку о преимуществах и недостатках Коборова, перечислял свои новшества, распространялся о своей конюшие, сообщал, что из хозяйства покажет дорогому пану Дызме сперва, что потом.
      — Пока что я успел вам показать только первый этаж. И Куницкий отхлебнул кофе. Воспользовавшись паузой, блондинка вставила:
      — Как вам все здесь нравится?
      — Очень богато, — откровенно ответил Дызма.
      На лице блондинки вспыхнул яркий румянец. Выражение крайней досады появилось в глазах.
      — Это вкус моего мужа.
      — Хе-хе-хе, — захихикал Куницкий, — я уж говорил об этом пану Никодиму. Представьте себе, когда мы после свадьбы приехали в Коборово, Нина первую семейную сцену — хе-хе-хе — устроила именно из-за этого. Вот она, женская благодарность! Я из кожи лез, чтобы свить гнездышко, а она мне сцену закатила! И вообразите себе…
      — Прекрати, пожалуйста, — прервала его жена.
      — Не понимаю, папа, — вставила дочь, — зачем ты надоедаешь пану Дызме разговорами, которые, ко всему прочему, неприятны Нине!
      — Да ведь я ничего не сказал, ничего не сказал, радость моя. Впрочем, мы сейчас избавим нас от нашего общества. Я должен показать пану Никодиму Коборово. Знаете, пан Никодим…
      — Может быть, пан Дызма устал… ~ заметила Куницкая.
      — Боже избави! — запротестовал Никодим.
      — Вот видишь, вот видишь, — зашепелявил обрадованный Куницкий. — Нас, деловых людей, так и подмывает добраться сразу до сути.
      — Папа, не отвечай за пана Дызму, — прервала его дочь. — Сомневаюсь, чтобы для всех людей суть составляли шпалы и отходы с лесопилки. Не правда ли, пан Дызма?
      — Конечно, вы правы, — ответил тот осторожно, — есть вещи и поважнее.
      Куницкий тихо засмеялся, потирая руки:
      — Да, да, есть вещи поважнее! Например, вопрос об увеличении поставок! — Куницкий был доволен собой.
      Блондинка встала и кивнула головой.
      — Не будем мешать вам, — сказала она холодно. Шатенка тоже встала, и, прежде чем Никодим сумел уразуметь, в чем корень семейного раздора, обе вышли из столовой.
      Дызма никак не предполагал, что завтрак так скоро кончится. Ел он мало, боясь показаться обжорой, и не успел наесться.
      Лакей доложил, что лошади поданы.
      — Так-то, — проговорил Куницкий, надевая шапку. — Пусть это вас не удивляет. Мы с женой не понимаем друг друга. Она, доложу вам, идеалистка, романтична, химеры разные в голове: молода еще. Поумнеет… А дочка? Гм… Кася на ее стороне, потому что сама соплячка. Бабы, впрочем, всегда друг за друга.
      У подъезда их поджидала изящная двуколка с парой гнедых в упряжке. Куницкий и Дызма забрались на мягкое сиденье, и хозяин щелкнул кнутом. Лошади побежали крупной рысью.
      — Что, хороши лошадки? — Куницкий прищурил глаза. — Я купил эту парочку на сельскохозяйственной выставке в Люблине. Золотая медаль. А? Каково?
      Действительно, лошади шли точно заводные, и Дызма признал, что они великолепны.
      — Прежде всего я покажу вам свое министерство путей сообщения, — заявил Куницкий. — Двадцать два километра с двумя боковыми ветками. Поедем к первой.
      Они свернули с кленовой аллеи и добрых полчаса ехали по мягкой грунтовой дороге среди высоких колосящихся хлебов. Стояло безветрие, но зноя не было.
      — Славный урожай! — сказал Дызма.
      — Да, да, — ответил, печально покачав головой, Куницкий. — Слишком хороший, слишком хороший, увы!
      Никодим рассмеялся.
      — Вы так говорите, будто это вас огорчает.
      — А вы что думаете? — удивился Куницкий. — Ведь это бедствие для земледельца.
      Дызма хотел было сказать, что ему это непонятно, да прикусил язык: лучше быть осторожнее.
      — Бедствие, — повторил Куницкий. — Глаза на лоб лезут. Через два месяца будем продавать хлеб за бесценок. Бедствие от избытка, дорогой мой.
      «Ага! — мелькнуло у Дызмы. — Кто бы мог подумать? Лучше реже открывать рот, и уж боже сохрани лезть с вопросами».
      — Понятно, — ответил он. — Только, мне кажется, это не так уж страшно, как вы себе представляете.
      Дызма умолк. Тотчас ему пришло в голову, что надо добавить еще что-то, иначе он может показаться новичком в таких вопросах. Поэтому он сказал:
      — Хлеб подорожает.
      — Ба! Только в том случае, если правительство начнет его скупать.
      — А кто вам сказал, что не начнет?
      — Что вы говорите? — так и подскочил Куницкий. Дызма испугался было, что ляпнул глупость, но тотчас успокоился, потому что у его собеседника даже глаза заблестели.
      — Золотой вы мой, да что вы говорите! Это уже решено?
      — Пока что проект…
      — Дорогой пан Никодим! Гениальная мысль! Гениальная! Обязанность правительства — защищать интересы земледельца; благосостояние страны основано на земледелии. А у нас, черт возьми, какая-то мания переиначивать хозяйственную структуру! Ведь в Польше семьдесят процентов жителей заняты в сельском хозяйстве! Семьдесят! Не в промышленности, не на горных выработках, не в торговле, а в сельском хозяйстве. Скотоводство и лесоводство — вот основа. Благосостояние земледельца — благосостояние всех: и фабриканта, и купца, и рабочего. Пан Дызма, вы должны — это ваша обязанность перед отечеством — употребить все свое влияние в правительственных сферах, чтобы поддержать этот гениальный проект. Пусть правительство скупит весь излишек хлеба. Боже мой! Одно только Коборово с хуторами…
      Куницкий стал в уме прикидывать барыш, а Дызма заметил:
      — Загвоздка в деньгах. Нет денег.
      — Деньги! Деньги! — распетушился Куницкий. — Деньги — пустяк, препятствие несерьезное. Государство может выпустить облигации, облигации сельскохозяйственного займа, хотя бы на сто миллионов. Платить облигациями — и точка! Разумеется, процентными, допустим, пять со ста или даже четыре. Вы понимаете? Заем, скажем, на шесть лет. А ведь за шесть лет благоприятная конъюнктура создастся по крайней мере два раза. Тогда продадут весь запас за границу, вот вам и вся операция! Вы понимаете? Выгоды огромны: во-первых, стабилизация цен, во-вторых, увеличение денежного обращения, ибо облигации не должны быть, разумеется, именными. Ведь таким образом государство выбросит на внутренний рынок новых сто миллионов, такая сумма восполнит острый недостаток в наличных деньгах, который мы ощущаем. Золотой мой! Вы непременно должны об этом поговорить с министром Яшунским…
      Мы уже не раз говорили с ним насчет этого. Кто знает…
      Про себя Никодим подумал: «Толковая башка, черт побери, у этого старика. Такой, пожалуй, может быть и министром».
      Размахивая в волнении кнутом, Куницкий трещал все быстрее и шепелявил все больше. Он приводил доказательства, делился сомнениями, выставлял возражения, потом опровергал сам себя своими же доводами.
      Дорога между тем повернула, и они въехали в высокий сосновый бор. На огромной поляне вдоль узкоколейки громоздились штабеля леса. Пыхтел и шипел крохотный паровозик, силясь сдвинуть с места десятка полтора платформ, груженых бревнами. Рабочие с обеих сторон подталкивали состав.
      Люди сняли шапки, но в приветствиях чувствовалась неприязнь, если не явное недоброжелательство. Загорелый мастер в серой куртке подошел к коляске и заговорил было с Куницким, но тот его оборвал.
      — Пан Старкевич, поздоровайтесь: это пан Дызма, наш новый управляющий.
      Мастер снял шапку и внимательно посмотрел на Дызму. Тот ответил ему кивком.
      Пока Куницкий расспрашивал Старкевича о делах, Никодим не без интереса смотрел на груды дерева вокруг, на сколоченные из досок бараки. Кругом визжали пилы и ухали топоры. Стоило двинуться в путь, как Куницкий затеял целую лекцию о породах дерева, о состоянии лесов, о том, как трудно получить разрешение на вырубку даже на собственном участке, о положении лесного хозяйства в здешних местах. Он сыпал параграфами уставов, цифрами, ценами, поглядывая по временам на спутника, физиономия которого выражала, казалось, сосредоточенность и внимание.
      В действительности Дызма струсил. Он чувствовал себя как человек, на которого упал вдруг стог сена. Все эти проблемы, о которых он до сих пор не имел понятия, обрушились на него, точно нарастающая лавина. Он потерял ориентировку и сознавал, что ему никак не разобраться во всем этом собственными силами, не овладеть положением настолько, чтобы не скомпрометировать себя, не опозориться и, попросту говоря, не засыпаться.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19