Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Finis Mundi. Записи радиопередач

ModernLib.Net / Философия / Дугин Александр / Finis Mundi. Записи радиопередач - Чтение (стр. 10)
Автор: Дугин Александр
Жанр: Философия

 

 


      "— Мадемуазель Мари — прошептал Теодюль Нотт.
      Продолжить он не успел… Что-то обрушилось на плечи, вдавило голову в подушку, возможно это были чьи-то руки… возможно нет…
      Он принялся нелепо бороться с неуловимой и напряженной сущностью и каким-то диким усилием сбросил ее с кровати… Лунный луч скользнул ближе к постели, и Теодюлль наконец разглядел бесформенную, угольно-черную массу; это была — он сразу понял — мадемуазель Мари… вечно страдающая мадемуазель Мари… Похороненная 30 лет назад…
      Умрет ли теперь он?
      Нет это будет куда хуже смерти. И тут звучание странное и чудесное расслышал Теодюль, угадывая блаженную прелюдию скорби… совершенно иного присутствия. Звучание угасло в молчаливой отрешенности и далеко-далеко рассыпалось жалобное арпеджио клавесина.
      Угрожающая, угольно-черная масса дрогнула, заклубилась и, расползаясь по лунному лучу, постепенно исчезла. Плавная, томительная нежность обволакивала напряженное сердце Теодюля: сон мягко всколыхнул его спасительной волной и опустил в свои недра. Но перед тем как погрузиться в роскошь забытья, он увидел высокую тень, закрывшую мерцание ночника. Он увидел склоненную к нему гигантскую фигуру… потолок, казалось, выгнулся над ее головой… лоб пересекала диадема блистающих звезд… Ночь посерела от густоты ее тьмы… Присущая ей печаль была столь глубокой, столь нестерпимой, что душа Теодюля оледенела от неведомого горя. И таинственное откровение резануло напоследок засыпающий мозг: он понял, что находится в присутствии Великого Ноктюрна."
      Жан Рэй коснулся здесь непростительной сферы, о которой ему лучше было бы не упоминать… По мнению неизвестного комментатора, — "невозможно достичь сферы действия падших ангелов: для них люди представляют столь мало интереса, что они не считают нужным покидать свое пространство, дабы непосредственно вмешиваться в нашу жизнь.
      Но необходимо признать, что в данном случае необходимо наличие интермедиарного, связующего плана — пространства Великого Ноктюрна".
      "Великий Ноктюрн не хочет раскрывать людям секрет своего бытия, ибо в таком случае они смогут защищаться от него и тем самым ослаблять его власть."
      — Вы цитируете книгу Самуэля Поджера?
      — Нет. Это "Магический Гептамерон"…
      Великий Ноктюрн….
      — Получается, для того чтобы тобой заинтересовались существа из потустороннего мира, надо еще ох как постараться…
      — Не совсем так. Жан Рэй лишь подчеркивает, что причастность к миру освобожденного Хаоса, того самого, который разъедает перегородки реальности и сосуды вашего головного мозга, на индивидуализированном уровне осуществляется лишь в исключительных случаях. Для того, чтобы зайти по дороге АБСОЛЮТНОГО УЖАСА достаточно далеко, надо обладать массой достоинств и редких качеств — знание иностранных языков, например, выдающиеся способности в математике, химии, языкознании, истории, летаратуроведении…
      Или… быть в родственных отношениях с довольно подозрительными сущностями… Но это касается только прямого и полноценного контакта, как в случае Теодюля Нотта из рассказа Жана Рэя "Великий Ноктюрн"… Обычные люди тоже подлежат юрисдикции потустороннего, но в гораздо менее почтительной и персонифицированной форме. Смешливые и злые духи используют обывателей для потехи и измывательств.
      Кап, кап, кап — вода в кране, какое-то странное чувство вдруг охватывает вас, внезапно в логову медленно как чужеродный объект вползает, нет! Точнее — вваливается, внедряется, вторгается какая-то бесформенная мысль…
      Это, конечно, не Великий Ноктюрн. Нет… Случайный эфеальт, бродячее влияние. Они пьют Ваше дыхание и потешаются над вашим сомнамбулическим существованием: "позвоню приятелю, загляну в холодильник, проснусь и пойду на работу, нет завтра, не пойду, завтра, завтра…"
      — Не будет для этой сволочи никакого завтра. Для них, забывших священные нормативы Традиции и сдавших своих богов грязной своре банкиров, торговцам, чиновникам, менеджерам обескровленной реальности, ростовщикам, наживающимся на социальной энтропии — не будет для них никакого завтра. Одичалые стрейги порвут в клочья эту мразь, выползая из переулка Святой Берегонны…
      — Но Вы уж слишком, не надо никого пугать. И не злитесь так… Люди и умрут, а не заметят. Что им до эфеальтов и стрейгов. Нехорошие, бесчувственные куклы.
      — Занятные существа…
      — Вы находите? Я ничего занятного в них не вижу…
      — Смех хорош для вызывания определеннной породы демонов, судя по опыту и свидетельствам закрытых ритуалов "Голден Доун"…
      — Особенно невеселый смех…
      Но есть ведь и исключения. Помеченные тайным притяжением Норда. И Жан Рэй знает о них… Да, "Люгеры безумной мечты".
      "Несколько лет тому назад из белесого тумана появились маленькие парсуники, оснащенные на латинский манер: тартаны, саколевы, сперонары. Они швартовались у пристаней ганзейских городов. Здоровым немецким гоготом встретили их появление в городе. Хохотали на пирсах и в глубинах пивных погребов: досыта насмеявшись, хозяева пивных заведений чуть ли не даром отпускали горячительные напитки, а голландские матросы, с физиономиями похожими на циферблат, от восторга прокусывали чубуки своих длинных трубок. Однажды я услышал:
      — Вот люгеры безумной мечты.
      И почувствовал зудящую боль в сердце: как просто, оказывается, быть раздавленным массой тупого немецкого юмора… Говорили, что эти парусники прибыли с берегов Адриатики и Тирренского моря, где люди до сих пор грезили о земле обетованной, которая, подобно волшебному Туле, затеряна в страшных полярных льдах. Не слишком обогнав ученостью своих далеких предков, они верили в легенды об изумрудных и даимантовых островах, в легенды, рожденные без сомнения в те минуты, когда их отцы встречали искрящиеся обломки айсбергов.
      Из всех достижений науки, они ценили только компасы и буссоли — вероятно потому, что постоянное стремление синеватой стрелки к Северу было для них последним доказательством тайны Септантриона. И однажды, когда фантазм, как новоявленный мессия, взлетел над постылыми волнами Средиземноморья, сети принесли рыбу отравленную коралловым летозом, а из Ломбардии не прислали ни зерна, ни муки — самые отчаянные и самые наивные из них поставили паруса и… До Гибралтара все шло благополучно, но затем изящные, хрупкие кораблики попали во власть атлантических ураганов. Гасконский залив изрядно обглодал флотилию, а несколько уцелевших парусников остались на гранитных клыках верхней Бретани. Деревянные остовы были проданы за гроши немецким и датским оптовикам. Только один крылатый голландец погиб, добравшись до границ своей Мечты, раздавленный айсбергом на широте Лафотена…
      Но Север начертал над могилами этих корабликов гордые слова — "Люгеры Безумной Мечты"…
      На Север, на Север, на Север
      Неистово рвется пропеллер…
      В рассказе "Майенская псалтырь" Жан Рэй повествует об этом путешествии к магическому Норду еще более подробно… Странный "школьный учитель", в котором нетрудно узнать некоторые зловещие черты одного довольно сильно дискредитированного веками христианства персонажа, нанимает команду бывалых моряков для участия в научной экспедиции к заброшенным и опасным уголкам земли. Уже с самого начала все идет как-то не так. Самый интуитивный член команды — каторжник и пьяница Тук — предчувствует безумие зла с первых дней странного вояжа.
      "Напряжение ползло, сгущалось тяжелым молчанием.
      — "Посмотрите на море мистер Баллистер."
      — "Вижу, как и Вы," — пробормотал я и опустил голову.
      Что тут добавить, уже два дня море было на себя не похоже. За двадцать лет навигации я ни видил ничего подобного ни под какими широтами. Его пересакают полосы немыслимых цветов, там и сям закручиваются воронки, при полном затишье вздымается огромная, одинокая волна; из невесть откуда рожденного буруна доносится хриплый хохот, заставляющий людей вздрагивать и оборачиваться.
      — "Не одной птицы на горизонте," — вздохнул брат Тук. Верно.
      — "Вчера вечером," — продолжал он, — "крысы, что гнездились в отсеке для съестных припасов, выскочили на палубу, сцепились и единым клубком покатились в воду". Такого я не видел никогда.
      — "Никогда," — подтвердили остальные.
      — "Что-то стягивается вокруг нас, что-то хуже смерти…"
      Бедные моряки, Zeeman…
      "Когда спустилась ночь, Джелвин сделал мне знак подняться на палубу и указал на топсель грот-мачты. От изумления у меня закружилась голова. Море — пенистое и рокочущее — объяло невиданное небо. Наши глаза тщетно метались в поисках знакомых созвездий. Новые конфигурации новых созвездий слабо мерцали в серебристых изломах ужасающей черной бездны.
      — "Господи Исусе! Где мы?"
      Тяжелые облака заволакивали небо.
      — "Так пожалуй лучше," — холодно сказал Джелвин, — "Не стоит им видеть всего этого. Где мы? Откуда мне знать?"
      — "Уже два дня компас бездействует."
      — "Знаю."
      — "Но где мы?"
      — "Похоже мы заплыли в другую перспективу бытия…"
      "Иная перспектива бытия"… Но она не сулит никому ничего хорошего. Один за одним гибнут члены экипажа, страшно разорванные неясными массами, появляющимися из воздуха или вылезающими из моря в промокших фраках с восковыми руками. Потустороннее поворачивается своим особенно чудовищным оскалом к тем, кто силится строить свою жизнь на торжестве посюсторонних, бытовых ценностей, на доминации профанизма, обыденности и скепсиса…
      Дьявол — школьный учитель, страж порога.
      Dweller on the treshhold.
      Он бдительно хранит вход в иную реальность, тщательно испытует отважных, жестоко расправляется с теми. кто не выдержал испытания, оказался слишком приземленным или робким… Но это педагогика. Жестокая, верно, но необходимая… Будь мы повнимательней уже сейчас, сейчас и здесь, интересуйся мы поактивней некоторыми запретными темами и ненужными в повседневной жизни дисциплинами, путешествие на магический Север, в страну "небывалых созвездий" могло бы окончиться иначе… Но… Жана Рэя такой поворот не интересует. Книги о посвященных и их инициатических путешествиях вряд ли будут успешно продаваться. Идиот-обыватель хочет, чтобы его пугали. И готов за это платить… До какой-то степени можно пойти ему в этом навстречу. Только однажды "черная литература" перейдет черту условности, нарушит договор о неприкосновенности мещанских мозгов и особенно физической интегральности буржуазного туловища. Кого-то побеспокоят, как говорит граф Хортица". Тогда… Тогда… Тогда… Сами узнаете, что тогда…
      "Черная фантастика" возникает как жанр, становится актуальной и в каком-то смысле провиденциальной в ситуации, когда полностью утрачивается представление о целостном мире, характерное для традиционной цивилизации, то есть о мире, где равным образом разумны и размечены и сны и впечатления бодрствования, опечатаны мистическим символизмом материальные объекты, но вместе с тем и рационализированы и топонимически описаны пейзажи посмертный реальности. Цельность, Целое, Единое, монадическое, пронизывающее разнообразные миры, как мировая Ось — все это рассыпается, забывается, стирается. Тут-то и начинается неснимаемый и фатальный отныне конфликт между фрагментами демонтированной реальности. Рассудок, привычка и внятное эгоистическое чувство собственной шкуры обосабливаются в отдельную экзистенциальную камеру, баррикадируются от мистицизма, безумств, страстей и видений. Вторая половина, "проклятая часть", "иррациональная составляющая" демонизируется, становится агрессивной, неприятной и разрушительной. Так попранная Цельность мстит дегенератам Кали-юги за соглашательство с объективным роком циклического процесса.
      Понятно, что солнце ночами заходит. Но зачем же немедленно отдаваться мраку. Даже в полночь солярный глаз не закрыт. Он все запомнит и за все отомстит.
      Эта "солнечная месть", это "напоминание о неизменности нордической Цельности", это болезненный и садический приказ пробудиться — и составляет сущность послания "черной литературы". Подлинной "черной литературы" — Майринка, Эверса, Лафкрафта, Оуена, Синьоля и, конечно, самого Жана Рэя, "мастера беспокойного присутствия".
      — Евгений Всеволодович, вы так это точно сформулировали… В вашем тексте об инфернальной метафоре…
      "Суть метафоры заключается в полной необъяснимости перехода одного в другое. Однако, есть метафора сакральная и есть метафора инфернальная. Сакральная метафора — формула посвящения. Хотя неофит и не может объяснить процесса, он, тем не менее, знает цель. Современный человек, для которого бытие потеряло принципиальный смысл, подозревает, что после смерти возможно "что-то будет", но уверен лишь в одном — в полной необъяснимости перехода. Инфернальность подобной метафоры предполагает тайну трансформации схематически известного в совершенно неизвестное. Здесь современная фантастическая беллетристика отличается от фольклора или классики. В сказках и легендах этнос потустороннего мира приблизительно известен: колдун к примеру знает, что ему необходимо превратиться в ликантропа, а не в кого-то еще. Ему внушено или доверено «имя», заклинание, действенный субстантив. Герои новой фантастики отравляются в потустороннее без компаса, без карт и путеводителей. И единственные их гиды поэтому — интуиция и страх. Жан Рэй относится к писателям, для которых объективная реальность только эпизод в фантастической вселенной."
      Короткая эксцентрическая реприза в кабаре иллюзий… в Kabaret der Illusionen.
      Тема моря, гигантских и безбрежных водных поверхностей преследует воображение Жана Рэя. Это тоже не случайно. Его эксцентричная интуиция тянется на Запад и на Юг, т. е. к тем ориентациям, которые в сакральной географии сопряжены с адом, с инфернальными мирами. Море, Атлантика, коррозийные воды Запада… Действие у Жана Рэя редко когда помещается в глубь материка, в пейзажи гор или равнин континентальной массы. Можно назвать его предпочтения — атлантическими симпатиями. Именно корабли и их обитатели, матросы, нищие, грубые, обездоленные, полностью оторванные от корней и домов, бродячие души становятся в центре инфернального столкновения с обратной стороной реальности.
      В рассказе "Конец улицы" речь идет о странном корабле «Эндимионе». Корабль предельно уродлив. Полуяхта — полупараход. Он безобразно сделан и отвратительно выглядит. Его внешний вид оскорбляет воображение мореплавателя. Но команда у него еще мрачнее. Южно-американские каторжники, с лицами погруженными в ничто, рабы-индейцы, первертные сомнамбулы-матросы, гниющие от малярии, и зловещий капитан Ольтена. Жестокий по ту сторону всякой жестокости. Корабль окутан мрачной атмосферы отвратительной тайны и сверхъестественного порока. Но самое страшное, инфернальное сердце «Эндимиона» — пустая каюта, в которой поселяется невыносимо чудовищное, невыразимое, явно нечеловеческое присутствие.
      Когда наивные каторжники, подозревая, что капитан Ольтена хранит там сокровища, отваживаются заглянуть туда — в эту пустую каюту — они вылетают оттуда подобно мешку с перемолотыми костями, распластываясь на палубе как гротескные чайки под звездным небом…
      Они лежат на животе — на том, что было когда-то животом — но головы повернуты в обратную сторону — к звездам, к которым они взывают в кощунственном искаженным последним ужасом славословии…
      Жан Рэй так говорит о скрытом кошмаре Океана:
      "На земле призраки лишь стонут и выкрикивают глупости в полуночном ветре, но фантомы моря поднимаются на борт и тихо душат вас или выбивают последние остатки разума"… Фантомы моря, атлантистские миражи…
      — Я понял, или мне кажется, что я понял…
      Даже на берегу в конвульсивных порывах садистического чарльстона или в объятиях портовых девиц Бангкока в коротких платьях, вырывающих последние банкноты из черных ладоней сифилитичной команды не оставляет бродяг в покое морской призрак, фиолетовые огни «Эндимиона», удушающий зов ужаса из пустой — так ли она пуста — каюты… Тот конец улицы…
      — Еще одна звезда потеряна на небе чьей-то любви…
      — Тот, конец улицы. Вы знаете что там находится?
      — Таверна у Джарвиса…
      — Да, это отвратительный Джарвис…
      — Особенно мерзок его китайский слуга — Фу Мань.
      — Джарвис и Ольтена похоже как близнецы, тот же запах голландского табака, тот же не улыбающийся профиль, та же отеческая жестокость, торговца черными душами…
      — Когда некуда идти, вы идете к Джарвису, к этой бойне душ, влекомые сгорбленным призраком вашей судьбы, мои братья по виски, братья по нищете… Вы растворяете последние остатки сознания в водах внутреннего ужаса…
      Вы ведь знаете, что у Джарвиса всегда наливают бесплатно, вы можете там веселиться и петь сколько угодно, и никто не попросит у вас монету, тем более ее все равно нет. Но лучше бы туда никогда не появляться…
      — Почему?
      — Однажды когда все уже пьяны, а китаец Фу Мань все еще подливает и подливает вам крепчайшего виски, Джарвис делает резкий жест руками, его локти изгибаются как страшная стрелка, указующая на неведомый полюс… Это знак. Один из нас должен идти туда, к другому концу улицы… Все замолкают, мгновенно протрезвев от невыразимой тяжести догадки…
      — А что там на том конце улицы?
      — Тот самый ужасный корабль с фиолетовыми огнями ложного света, с отблесками сверхчеловеческой тоски, и… та самая каюта…
      — Гули, земляные спруты, неслыханные вампиры, тайные монстры, населяющие леса Гайаны или Бразильского сертау… Вы намекаете, что нечто подобное скрывалось в пустой каюте "Эндимиона"?
      — Нет, там было нечто иное, совершенно другой, фантастически чудовищный смысл…
      — Так кто был в этой каюте?! Чем кончается "та сторона улицы"?!
      — Эта улица без надежды, она хуже смерти… О, если бы смерть стала полным штилем! Но нет, для завсегдатаев таверны Джарвиса дорога простирается за занавес и, можете мне поверить, за занавесом ничего хорошего вас не ожидает.
      — Я понял, или мне кажется, что я понял…
      "Черная литература" Жана Рэя является литературой фатальной. Мы обречены на ее познание, на ее изучение, на ее проживание. Она черна, потому что правдива. Она пугает, потому что показывает вещи такими как они есть. Чем причудливее тревожные фантазии Жана Рэя, тем они убедительнее и достовернее.
      Жан Рэй умер в 1964 году. Большой литературной известности он не получил. Это, в принципе, вполне естественно, ведь он описывал вещи, которые для одних представляются бульварным гротеском низкопробного магического триллера, а для других ничем не выделяющимся примером "черной иронии"…
      "Аморальным" в наше время его признали бы свихнувшиеся бюргеры протестантского воспитания. В провинциальной Бельгии, в прочем, есть и такие…
      Он умер, а ужас, принесенный им остался.
      Этот ужас Рэй завещал, предпослал, навязал нам. Мы не свободны от него, как не свободны от мести дополнительного измерения, которое мы настолько восстановили против себя невниманием, пренебрежением, дурацким чванством жалких двуногих существ, возгордившихся пустой машинкой слабосильного рассудка, что заведомо разрушили всякую возможность к нормальному (хотя и невыносимо сложному даже в лучшие времена) диалогу… Теперь остается только ждать, когда Оld Ones вернутся…
      Темная воронка мальстрема, океаническая бездна, наполненная мириадами маслянисто-плотских, плавниковоносных, массивных и скользких туш, агрессивное население несуществующей улицы, норы, забитые стрейгами и канавы, кишащие гоулами, весь этот этнос, вся ядовитая мощь, колышущихся от нехорошей жизни пейзажей — все они ждут своей секунды, методично прогрызая щели в нашем подсознании, в нашем восприятия, в осколках импрессий и ожоге интуиций. Тот, кто первым заметит зависшую в пустотной сердцевине мглы разящую опасность, кто первым ступит за запретную черту, кто первым скажет «да» Великому Ужасу, тот имеет шанс в решающий момент оказаться по ту сторону от груды бессильных жертв, внезапно понявших и вспомнивших ВСЕ под занесенным топором вздыбившегося ада…
      Это маленький шанс, но и его достаточно, для безнадежного пути по ту сторону, на призрачный корабль с фиолетовыми фонарями ложного света. Не стройте иллюзий — каждый из вас уже взвешен, подсчитан, опознан и учтен хлюпающими ордами океанического растворения. Вы провалили Благую Весть, проспали Брачный миг. "Школьный Учитель" завершит историю тех, кто оказались неисправимыми двоечниками в онтологической гимназии смыслов.
      — Как странно звучат далекие раскаты смеха…
      — Как раскаты грома…
      — Как сладостные, призывные звуки Страшного Суда…
      — Просто сегодня у них вечерника…
      — И каждый предпочитает напевать тра-ля-ля! Chaque prefere chanter tra-la-la!

FINIS MUNDI № 12
ПЕТР САВИЦКИЙ — ИДЕОЛОГ ВЕЛИКОЙ ЕВРАЗИИ

      "Горького гнетет как кошмар страх перед поворотом России к Востоку… России к Востоку. Но сама Россия не есть ли уже Восток? Много ли найдется на Руси людей, в чьих жилах не течет хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени? В русских простонародных массах заметно некоторое симпатическое влечение к простонародным массам Востока, и в органическом братании православного с кочевником или парием Азии, Россия является поистине православно-мусульманской, православно-буддистской страной.
      В безмерных страданиях и лишениях, среди голода, в крови и в поте, Россия приняла на себя бремя искания истины за всех и для всех. Россия — в грехе и безбожии, Россия — в мерзости и паскудстве. Но Россия — в искании и борении, во взыскании града нездешнего… Пафос истории почиет не на тех, кто спокоен в знании истины, кто самодоволен и сыт. Пламенные языки вдохновения нисходят не на beati possidentes, но на тревожных духом: то крылья Ангела Господня возмутили воду в купели."
      Крылья Ангела Господня возмутили воду в купели…
      Так говорит Петр Николаевич Савицкий. Духовный и политический лидер уникального национального движения, получившего в двадцатые годы нашего века название «евразийство». Это движение было беременно "великим предчувствием".
      "Мы во власти предчувствия", — писал Петр Савицкий в первом манифесте евразийцев "Поворот к Востоку". Во власти великого предчувствия, во власти дрожи от приближения к сути той немыслимой, свехразумной, волшебной, тревожной и кровавой, в слезах и восторге зачатой, зачинаемой, не разрешившейся, вопящей, стонущей и возносящей высокую молитву тайной реальности, которой было суждено получить гипнотическое имя Россия. Россия, Россия, Россия…. Евразийцы упивались ее духом, выли от ее скорби, вдыхали всеми легкими гарь ее горького парадокса.
      Петр Савицкий был их главой и вождем. Человек русской тайны. Патриот национальной Мечты. Ученый, политик, поэт, заговорщик, философ, православный христианин, страстный дух, преданный удивительному полуреальному, полупредчувствуемому миру — сакральной Евразии — России, России, России…
      Петр Николаевич Савицкий родился на Черниговщине в дворянской семье в 1985 году. Позже в своих статьях он будет подчеркивать свое малороссийское происхождения в полемике с украинскими самостийниками, упрекавшими евразийцев в великоросском империализме. Образование Савицкого было техническим.
      Он окончил Петроградский политехнический институт по специальности экономист-географ. Блестящее знание иностранных языков и компетентность в области международных отношений способствовали тому, что уже в ранней юности он занимает в Русской миссии в Норвегии должность секратаря-посланника.
      Его политические взгляды изначально сформировались под влиянием партии кадетов, он был умеренным национально ориентированным либералом. Идеологи кадетов — П.Струве и знаменитый ученый В.И.Вернадский — были для него основными учителями. В полном соответствии с кадетской логикой, Савицкий не принимает Октябрьской революции и становится на сторону белых. Он участвует в правительстве Врангеля, где занимает важную должность — первого помощника-секретаря Петра Струве, министра иностранных дел в этом правительстве. Однако уже в этот период поражает такой факт — его вера в Россию выше его веры в белое дело. Он уверен, что тайна русской истории не выражается в терминах принадлежности к той или иной партии. Она трансцендентна.
      В статье "Очерки международных отношений", которую Савицкий пишет в Екатеринодаре в 19 году он делает совершенно диссидентские для белого чиновника — причем высокопоставленного — утверждения.
      "В этом и заключается существо великодержавных народов," — пишет Савицкий, — "что они остаются великодержавными при всех поворотах своей истории".
      И пророчески добавляет (не забывайте, это написано в 1919-ом, Гражданская война в разгаре): "Если бы Советская власть одолела бы Колчака и Дениника, то она воссоединила бы все пространство бывшей Советской Империи и весьма вероятно в своих завоеваниях перешла бы прежние ее границы."
      Уже в то время у Савицкого ясно проступает классическая для всего евразийского направления любовь к парадоксальному мышлению, к стремлению преодолеть фатальные пары классической рациональности — консервативзм-прогрессизм, белые-красные, хорошие-плохие. Фетовское поэтическое сравнение у евразийцев применяется к области политологии, истории. идеологии…
      "Россию умом не понять, потому что эта реальность выше разума, это сфера мистического, парадоксального, истинно живого". Все внешнее, якобы очевидное, якобы понятное и простое, на самом деле, иллюзии. Россия как духовная истина, выше оппозиций и противоречий. Поэтому постижение ее судьбы и активное соучастие в ее святой, мучительной и прекрасной истории должны проходить в особом анормальном духовном ии интеллектуальном ритме. В ритме уникальной евразийской цивилизации, созданной из невозможного брака арийского и туранского, оседлого и кочевого, цивилизованного и дикого, свободного и тиранического, консервативного и революционного, ангелического и плотского…
      После поражения белых Савицкий оказывается в Галлиполе, а позже в Праге, традиционном пристанище для белой эмиграции. Здесь в Праге и начинается история евразийства как идеологического течения.
      Первым и краеугольным камнем для этого мировоззрения становится книга крупнейшего русского лингвиста и этнолога Николая Сергеевича Трубецкого "Европа и Человечество". Главный тезис этой книги предвосхищает более поздние открытия Тойнби. Трубецкой убедительно доказывает, что в двадцатом веке на планете сложилось два лагеря, противостоящих друг другу в духовном, культурном, идеологическом, религиозном и расовом смысле. С одной стороны, это «Европа», романо-германский мир. С другой стороны — все остальные — "вся совокупность славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен…" «Европа» выработала свою собственную цивилизационную модель, которую посчитала наиболее совершенной, и которую отныне стремится навязать всем без разбора, не особенно принимая во внимание мнение остальных.
      Европа возомнила, что рынок есть универсальный знаменатель всех ценностей, а деньги — высшее мерило жизни. Эффективность материального развития и скептический критический рассудок поставлен европейцами выше религиозных и национальных верований и культов, а все, имеющее отношение к Традиции, сакральности, мирам духа, насмешливо приравнено к примитивности, архаизму, пережитку, темному мракобесию. Следовательно, считает Трубецкой, всему «Человечеству» необходимо осознать опасность, исходящую от Европы, восстать против ее планетарной доминации, утвердить свои собственные Традиции и культуры вопреки агрессивному высокомерию и навязчивой экономико-материальной экспансии незваных благодетелей, т. н. «цивилизованных», но отнюдь не культурных, людей.
      Эти идеи Трубецкого удивительно напоминают идеи Рене Генона, Юлиуса Эволы, Освальда Шпенглера, Артура Мюллера ван ден Брука, Эрнста и Фридриха Юнгеров и других европейских консервативных революционеров, которые, также как и Трубецкой, отвергли Европу ради Человечества, ради Востока, а современный мир — ради мира Традиции. «Человечество» против «Европы». Восток против романо-германского мира. Эти принципы легли в основу нарождающегося русского евразийства, этого уникального, удивительного мировоззрения — высшей и самой законченной формы русской Консервативной Революции. Со знакомства с этой брошюрой Трубецкого начинается евразийская карьера Петра Савицкого. Показательно, впервые сам термин «евразийство», «Евразия», употреблен Савицким именно в его рецензии на книгу Трубецкого "Европа и Человечество".
      Итак Петр Савицкий однозначно становится на сторону Человечества и выступает против Европы. Но один делает на этом пути еще один важнейший шаг.
      Итак, "Европа и Человечество". Так ставит проблему князь Николай Сергеевич Трубецкой. А Петр Савицкий, не оспаривая существа дела, напротив всячески солидаризуясь с основным пафосом такого противопоставления, добавляет следующий важнейший момент. Да, Европа высокомерна и агрессивна. Да, она кичится материальной силой и уступает многим неевропейским культурам и религиям в духовности, созерцательности, сосредоточенности, глубине. Да, угроза идет с Запада. Но… Сможет ли «Человечество», т. е. не-Европа, неромано-германский мир само по себе дисциплинированно собраться и дать бой агрессивному противнику? А кроме того, материальная сила Европы не нуждается в доказательствах — она очевидна. Сможет ли не-Европа сладить с агрессором без аналогичного технологического рывка? Ведь не произойдет же такой мобилизации по мановению волшебной палочки… Надо учитывать реальное положение дел. Не для того, чтобы опустить руки перед натиском объективного рока, не для того, чтобы замкнуться в этно-резервациях или религиозных мечтаниях. Нет, надо прямо смотреть в лицо кошмарной опасности, и искать эффективное средство противодействия ей. Тончайшую мечту, Дух надо защищать и утверждать еще и силой. Безответственно принимать западный дуализм, строгое деление на сферу духа и сферу тела. Они взаимосвязаны. Дух и Тело лишь различные стороны единого органического существа. Поэтому против материального насилия Запада следует выдвинуть духовно-материальное сопротивление Востока.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16