Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Библиотека П. П. Сойкина - Графиня де Шарни (Часть 3)

ModernLib.Net / Исторические приключения / Дюма Александр / Графиня де Шарни (Часть 3) - Чтение (стр. 6)
Автор: Дюма Александр
Жанр: Исторические приключения
Серия: Библиотека П. П. Сойкина

 

 


Лошади едва тащились, на каждой сидел гренадер. За берлиной, в которой ехали король, королева, их дети, Петион и Барнав, следовал кабриолет с двумя камеристками королевы и г-ном де Латур-Мобуром, а за ними двуколка, открытая, но затененная срезанными ветками, и в ней находились Друэ, Гийом и Можен, то есть те, кто арестовал короля и оказал при аресте вооруженную поддержку. Усталость принудила их прибегнуть к этому средству передвижения. И только неутомимый Бийо, словно жажда мести превратила его плоть в бронзу, продолжал ехать верхом и, казалось, предводительствовал всей процессией. Когда выехали на площадь Людовика XV, король обнаружил, что у статуи его деда завязаны глаза.
      - Что они хотели сказать этим? - обратился король к Барнаву.
      - Не знаю, государь, - ответил Барнав.
      - Я знаю, - сказал Петион. - Этим они хотели показать слепоту монархии. Несмотря на конвой, несмотря на присутствие комиссаров, несмотря на афиши, грозящие повешением за оскорбление короля, народ раза три прорывал цепь гренадеров, слишком слабую и бессильную преграду, чтобы сдержать эту стихию, которой Бог забыл повелеть, как повелел некогда морю: "Дальше не пойдешь!" Когда происходил прорыв и накатывался этот вал, королева видела вдруг у самых дверец кареты гнусные физиономии людей, выкрикивающих безобразные ругательства, людей, которые появляются на поверхности общественной жизни только в определенные дни, подобно тому как иные чудовища появляются на поверхности океана только во время бури. Один раз королеву так испугали появившиеся лица, что она задернула одну шторку.
      - Почему закрываете окошко? - завопили с десяток голосов.
      - Но, господа, взгляните, в каком состоянии мои бедные дети! - стала объяснять королева. - Мы задыхаемся.
      - Ничего! - крикнул ей кто-то. - По-настоящему ты задохнешься, когда мы тебя удавим. И чей-то кулак разбил стекло вдребезги. А карета катилась, и если бы король и королева были способны так же воспринимать проявления добрых чувств, как и злобы, то среди этих чудовищных сцен они несомненно увидели бы несколько эпизодов, которые их утешили бы. Хотя афиши возбраняли приветствовать короля, член Национального собрания г-н Гилерми обнажил голову при проезде короля, а когда его хотели принудить надеть шляпу, он отшвырнул ее как можно дальше, прибавив:
      - Пусть-ка попробуют мне ее принести. У въезда на разводной мост стояли два десятка депутатов, присланных Национальным собранием для защиты короля и королевской семьи. Там же находился Лафайет со своим штабом. Лафайет подъехал к карете.
      - О господин Лафайет, - едва завидев его, вскричала королева, - спасите наших гвардейцев! Просьба эта была весьма своевременна, так как близилась опасность, и опасность огромная. А в это время у ворот дворца произошло событие, не лишенное далее некоторой поэтичности. Несколько служанок королевы, оставивших Тюильри после бегства своей госпожи, поскольку они думали, что она навсегда покинула их, теперь захотели вернуться во дворец, чтобы встретить ее там.
      - Прочь! - кричали им часовые, наставив штыки.
      - Рабыни Австриячки! - орали рыночные торговки и грозили кулаками. И тогда сестра г-жи Кампан, не обращая внимания на угрозы торговок, пошла вперед на штыки часовых.
      - Послушайте! - крикнула она. - Я с пятнадцатилетнего возраста нахожусь при королеве, она дала мне приданое и выдала замуж, Я служила ей, когда она была могущественна, так неужели я должна бросить ее, когда она несчастна?
      - Она права! - закричал народ. - Солдаты, пропустите их! После этого приказа, отданного повелителем, с которым не спорят, ряды разомкнулись, и женщины прошли во дворец. Через минуту королева увидела, как они со второго этажа машут ей платочками. А карета продолжала катиться, разрезая людское море и поднимая тучи пыли, словно дрейфующий корабль, который разрезает волны океана, окутанный брызгами пены; это сравнение тем более точно, что никогда еще терпящим кораблекрушение не грозило столь разъяренное и бурное море, как то, что готовилось поглотить несчастное королевское семейство, с нетерпением ожидавшее, когда же оно достигнет дворца Тюильри, который мнился ему спасительным берегом. Наконец карета остановилась перед лестницей большой террасы.
      - Господа! - снова обратилась королева, но на сей раз к Петиону и Барнаву. - Гвардейцы! Наши гвардейцы!
      - Вы не хотите никого из этих господ поручить особым моим заботам? - поинтересовался Барнав. Королева пристально взглянула на него и ответила:
      - Никого. Мария Антуанетта настояла, чтобы король и дети вышли первыми. Последующие десять минут были - тут мы не исключаем даже минуты, когда она поднималась на эшафот, - без сомнения, самыми страшными в ее жизни. Она боялась не того, что ее убьют - смерть это пустое, - но что ее отдадут народу как игрушку или заключат в тюрьму, откуда она сможет выйти только после позорного суда. И когда она ступила на подножку, защищенная железным сводом, который по приказу Барнава образовали над ее головой стволы и штыки ружей национальных гвардейцев, у нее на миг помутилось в глазах, и она подумала, что сейчас упадет. Но перед тем, как веки у нее сомкнулись, она бросила последний испуганный всеохватывающий взгляд, и ей почудилось, что напротив стоит тот страшный человек, который в замке Таверне таинственным образом приподнял перед ней завесу будущего, которого она встретила еще раз, когда шестого октября уезжала из Версаля, который являлся перед ней либо для того, чтобы предсказать величайшие катастрофы, либо тогда, когда такая катастрофа свершалась. Она еще медлила закрыть глаза, но, убедившись, что зрение ее не обманывает, тут же сомкнула веки; она, столь сильная, когда дело касалось действительности, вскрикнула и безвольно, беспомощно сдалась перед этим мрачным видением. Ей показалось, что земля плывет у нее под ногами, что вокруг стремительно завертелись толпа, деревья, раскаленное небо, недвижный дворец; сильные руки подхватили ее и повлекли сквозь вопли, рев, проклятия. Ей смутно слышались голоса телохранителей, которые что-то кричали, притягивая к себе ярость народа в надежде отвлечь его внимание от королевы. Мария Антуанетта на миг приоткрыла глаза и увидела этих обреченных: они стояли на козлах. Шарни, бледный и, как всегда, прекрасный, с мученическим светом во взоре и презрительной улыбкой на устах, сражался один с десятью. С Шарни она перевела взгляд на того, кто влек ее сквозь этот безмерный водоворот; она с ужасом узнала таинственного человека, которого встречала в Таверне и в Севре.
      - Вы! Вы! - вскрикнула королева, пытаясь вырваться из его железных рук.
      - Да, я, - шепнул он ей на ухо. - Ты еще нужна мне, чтобы окончательно столкнуть монархию в бездну, и потому я спасаю тебя. На сей раз силы оставили королеву, она вскрикнула и лишилась чувств. А толпа в это время пыталась разорвать в клочья гг. де Шарни, де Мальдена и де Валори, а другая ее часть торжественно несла на руках Друэ и Бийо.
       XЧАША
      Когда королева пришла в себя, она была в своей спальне в Тюильри. Около нее находились г-жи де Мизери и Кампан, ее любимые камеристки. Первым делом королева спросила, где дофин. Дофин лежал в постели у себя в спальне под надзором воспитательницы г-жи де Турзель и горничной г-жи Брюнье. Но эти объяснения не удовлетворили королеву, она вскочила и, как была, даже не приведя в порядок туалет, побежала в покои сына. Мальчик очень перепугался, он долго плакал, но его успокоили, и теперь он спал. Во сне он лишь слегка вздрагивал. Королева долго стояла у его постели, держась за столбик полога, и сквозь слезы смотрела на сына. В ушах у нее до сих пор звучали слова, которые прошептал ей тот страшный человек: "Ты еще нужна мне, чтобы окончательно столкнуть монархию в бездну, и потому я спасаю тебя." Неужто это правда? Значит, это она толкает монархию в бездну? Не замкнется ли бездна, в которую она толкает монархию, поглотив короля, ее самое и престол? Не придется ли бросить в пропасть и обоих детей? Ведь в древних религиях только кровью невинного младенца можно было умиротворить богов. Правда, Господь отверг жертвоприношение Авраама, но у Иеффая подобную жертву принял. Да, мрачные мысли терзали королеву; еще более мрачные - мать. Наконец, встряхнув головой, она медленно вернулась к себе. Она до сих пор не переоделась. Платье ее было измято и во многих местах порвано, туфли продырявились на острых камнях и неровной булыжной мостовой, по которой ей приходилось ступать, вся она была покрыта пылью. Мария Антуанетта попросила принести ей другие туфли и приготовить ванну. Барнав дважды приходил справиться об ее состоянии. Рассказывая о его визите, г-жа Кампан с удивлением смотрела на королеву.
      - Поблагодарите его самым сердечным образом, сударыня, - велела Мария Антуанетта. Г-жа Кампан в совершенном изумлении взглянула на нее.
      - Мы весьма обязаны этому молодому человеку, сударыня, - сообщила королева, хотя не в ее обычаях было объяснять свои намерения.
      - Но мне кажется, ваше величество, - не успокаивалась камеристка, - господин Барнав - демократ, человек из народа, для которого все средства были хороши, чтобы добиться своего нынешнего положения.
      - Да, правда, сударыня, все средства, какие ему дал в распоряжение талант, - сказала королева. - Запомните то, что я вам скажу. Я извиняю Барнава. Чувство гордости, какое я не посмела бы осудить, заставляло его одобрять все, что открывает дорогу к почестям и славе для класса, к которому он принадлежит по рождению. Но нет никакого прощения для дворян, которые ринулись в революцию. Если власть вновь вернется к нам, Барнаву уже заранее гарантировано прощение... Ступайте и постарайтесь принести мне известия о господах де Мальдене и де Валори. Сердце Марии Антуанетты присовокупило к этим именам и имя графа, но ее уста отказались произнести его. Ей доложили, что ванна готова. Пока королева ходила к дофину, повсюду, даже у дверей ее туалетной и ванной комнат, были выставлены часовые. Королеве с огромным трудом удалось добиться, чтобы дверь, пока она будет принимать ванну, оставалась закрытой. А вот что написал Прюдом в своей газете "Революсьон де Пари":
      "Некоторые добрые патриоты, в которых неприязнь к королевской власти не пригасила еще сострадательности, похоже, обеспокоены душевным и физическим состоянием Людовика XVI и его семьи после столь неудачного путешествия, каким было возвращение из Сент-Мену. Пусть они успокоятся! Наш бывший, вернувшись в свои апартаменты, в субботу вечером чувствовал себя ничуть не хуже, чем по возвращении с утомительной и почти бесплодной охоты; как обычно, он съел цыпленка. На другой день, отобедав, играл со своим сыном. Что же до матери, по приезде она приняла ванну, и первым ее распоряжением было принести другие туфли, поскольку те, в которых она путешествовала, продырявились - и она немедленно продемонстрировала их; весьма ловко она повела себя с офицерами, приставленными дабы сторожить ее, объявив смехотворным и непристойным приказ оставлять открытой дверь своей ванной комнаты и спальни."
      Вы только взгляните на это чудовище, имевшее наглость съесть по приезде цыпленка, а на следующий день играть со своим сыном! Взгляните на эту сибаритку, возжелавшую принять ванну после пяти дней, проведенных в карете, и трех ночей на постоялых дворах! Взгляните на расточительницу, требующую туфли, потому что те, в которых она путешествовала, продырявились! Наконец, взгляните на эту мессалину, посчитавшую непристойным и смехотворным приказ оставлять открытой дверь своей ванной комнаты и спальни и попросившую у часовых позволения закрыть ее! Ах, господин журналист, мне прямо так и кажется, что цыпленка вы едите только четыре раза в году, на большие праздники, детей не имеете, ванну не принимаете, а к себе в ложу в Национальное собрание ходите в дырявых башмаках! Рискуя вызвать неприятности, королева добилась, чтобы дверь была закрыта, и приняла ванну. И все-таки часовой не преминул обозвать г-жу Кампан аристократкой, когда та входила в ванную комнату, чтобы сообщить королеве известия. Они оказались не настолько ужасными, как можно было ожидать. У заставы Шарни и оба его товарища составили план, целью которого было отвлечь внимание на себя и тем самым уменьшить опасность, угрожающую королю и королеве. Короче, они договорились, что, когда карета остановится, один из них бросится направо, другой налево, а тот, который сидит посередине, вперед; таким образом они вынудят группу убийц разделиться на три части и гнаться за тремя жертвами; благодаря этому королю и королеве, быть может, удастся без помех добраться до дворца. Мы уже говорили, что карета остановилась над первым прудом у большой террасы дворца. Убийцы так торопились, с такой поспешностью ринулись на передок кареты, что двое из них были тут же тяжело ранены. Двум гренадерам, сидевшим на козлах, с минуту еще удавалось оборонять троих офицеров, но потом их стащили наземь, и подопечные их остались без защиты. Трое гвардейцев как раз этот момент и выбрали; они разом бросились по сторонам, заодно успев сбросить на землю нескольких человек, которые вскарабкались на колеса и подножки, чтобы стащить их с козел. После этого, как они и предвидели, народная ярость прорвалась по трем направлениям. Едва г-н Мальден соскочил на землю, как над ним взметнулись топоры двух саперов. И целью обоих топоров был он. Стремительным рывком он высвободился из рук тех, кто схватил его за воротник, и на несколько секунд оказался один. И тогда, скрестив на груди руки, он бросил:
      - Бейте! Один топор так и остался поднятым. Отвага жертвы парализовала убийцу. Второй, жаждущий крови, опустился, но, падая, встретил ствол мушкетона, отклонивший его, так что острие только едва задело шею г-на де Мальдена, нанеся ему легкую рану. Г-н де Мальден тут же бесстрашно ринулся на толпу, та расступилась, но он успел сделать лишь несколько шагов: его заметила группа офицеров и, желая спасти, потащила к цепи национальных гвардейцев, которые держали проход для короля и его семьи от кареты к дворцу. В ту же секунду де Мальдена увидел генерал де Лафайет; он подъехал к нему на коне, схватил за ворот и подтащил к стремени, намереваясь взять его под защиту своей популярности. Однако, узнав его, г-н де Мальден закричал:
      - Отпустите меня, сударь! Занимайтесь королевским семейством, а меня оставьте этой сволочи! Г-н де Лафайет отпустил де Мальдена, поскольку увидел, что какой-то человек тащит королеву, и устремился к нему. Г-на де Мальдена тут же сбили с ног, вновь подняли; кто-то на него набрасывался, кто-то защищал, и вот так, награждая ударами, его дотащили, израненного и окровавленного, до дверей Тюильри; тут один дворцовый служитель, видя, что он уже не держится на ногах, схватил его за ворот и потащил к себе, крича:
      - Будет жаль, если такой мерзавец умрет легкой смертью! Для этого разбойника нужно придумать особую казнь. Отдайте его мне, уж я им займусь! Продолжая поносить г-на де Мальдена и приговаривая: "Пошли, прохвост, пошли со мной! Уж я тебе покажу!" - он оттащил его в темный угол, где шепнул:
      - Спасайтесь, сударь, и простите меня за хитрость, которую я вынужден был применить, чтобы вырвать вас из рук этих негодяев. Г-н де Мальден скрылся. Нечто подобное происходило и с г-ном де Валори; он был дважды тяжело ранен в голову. Но когда два десятка штыков, два десятка сабель, два десятка кинжалов взметнулись, чтобы прикончить его, появился г-н Петион и, изо всех сил расталкивая убийц, вскричал:
      - Именем Национального собрания я объявляю, что вы недостойны называться французами, если сей же миг не отпустите этого человека и не передадите его мне! Я - Петион! Петион, который под несколько суровой внешностью скрывал высокую человечность, отважное и честное сердце, показался убийцам столь грозным, что они попятились и отдали ему г-на де Валори. Петион провел его, поддерживая под руку, так как де Валори, контуженный обрушенными на него ударами, едва держался на ногах, до цепи национальных гвардейцев и там передал с рук на руки адъютанту Матье Дюма, который поручился за его жизнь и действительно охранял до самых дверей дворца. И тут Петион услышал голос Барнава. Барнав, бессильный защитить де Шарни, призывал на помощь. В графа вцепились чуть ли не два десятка рук, его сбили с ног, волокли по земле, но он все-таки поднялся, сорвал с чьего-то ружья штык и теперь отбивался им от обступившей толпы. Само собой, он скоро пал бы в этой неравной борьбе, не поспеши к нему на помощь Барнав, а потом Петион. Королева выслушала этот рассказ в ванной; правда, г-жа Кампан смогла сообщить ей более или менее достоверные сведения лишь о гг. де Мальдене и де Валори, которых видели во дворце, избитых, окровавленных, но тем не менее не слишком пострадавших. Что же касается Шарни, о нем ничего определенного сказать не могли; говорили, что Барнав и Петион спасли его, но никто не видел, вошел он во дворец или нет. При этих словах лицо королевы покрылось такой бледностью, что камеристка, решив, что королева побледнела, опасаясь за жизнь графа, воскликнула:
      - Ваше величество, право, не стоит так переживать из-за господина де Шарни только потому, что его нет во дворце. Вашему величеству ведь известно, что в Париже живет госпожа де Шарни. Возможно, граф укрылся у нее. Но именно это предположение и пришло на ум Марии Антуанетте и заставило ее так смертельно побледнеть. Она вышла из ванны и приказала:
      - Оденьте меня, Кампан, скорее оденьте! Я должна узнать, что стало с графом.
      - С каким графом? - поинтересовалась вошедшая в ванную г-жа де Мизери.
      - С графом де Шарни! - воскликнула королева.
      - Граф де Шарни в приемной вашего величества, - сообщила г-жа де Мизери, - и просит удостоить его короткой беседы.
      - Ах вот как, - шепнула королева. - Значит, он держит слово. Г-жа де Мизери и г-жа Кампан переглянулись, не понимая, что королева имеет в виду, а она, не в силах более промолвить ни звука, знаком велела им поторопиться. Никогда еще туалет королевы не занимал так мало времени. Мария Антуанетта позволила только вытереть себе волосы, которые она прополоскала душистой водой, чтобы смыть с них пыль, да накинула поверх рубашки белый муслиновый пеньюар. Когда она вошла к себе в комнату и приказала принять графа де Шарни, ее лицо было белее пеньюара.
       XIУДАР КОПЬЕМ
      Минуту спустя лакей доложил о графе де Шарни, и тот появился в прямоугольнике двери, залитый золотым отсветом заходящего солнца. И он тоже, как и королева, воспользовался временем после приезда во дворец для того, чтобы смыть с себя следы долгого путешествия и жестокой схватки, которую ему пришлось выдержать. Шарни надел свой давний мундир капитана второго ранга, мундир с красными отворотами и кружевным жабо. В этом мундире он был в тот вечер, когда встретил королеву и Андре де Таверне на площади Пале-Рояль, откуда отвез их в фиакре в Версаль. Никогда он не выглядел таким элегантным, спокойным, красивым, и королеве с трудом верилось, что всего час назад народ едва не растерзал его.
      - О сударь, - воскликнула королева, - вам, должно быть, сказали, как я беспокоилась о вас и посылала всюду людей, чтобы получить сведения о вас!
      - Да, государыня, - поклонился Шарни, - но поверьте, я тоже прошел к себе только после того, как узнал у ваших служанок, что вы в безопасности и не пострадали.
      - Утверждают, что вам спасли жизнь господа Петион и Барнав. Если это правда, то я еще более обязана господину Барнаву.
      - Да, ваше величество, это правда, и я вдвойне обязан господину Барнаву, поскольку он проводил меня до моей комнаты и был настолько добр, что рассказал, как вы в пути проявили заботу обо мне.
      - О вас, граф? Каким образом?
      - Поведав королю о своих предположениях, что ваша старая подруга тревожится за меня. Я не столь уверен, как вы, ваше величество, что эти переживания так уж сильны, но тем не менее... Граф умолк, так как ему показалось, что и без того бледная королева побледнела еще больше.
      - И тем не менее? - повторила королева.
      - Тем не менее, - продолжал Шарни, - хоть я и не соглашусь взять столь длительный отпуск, какой желает предоставить мне ваше величество, но полагаю, что теперь, когда я уверен, что ни жизни короля, ни жизни вашего величества, ни жизни ваших августейших детей ничто не грозит, мне следовало бы самолично заверить графиню де Шарни, что я в безопасности. Королева прижала левую руку к сердцу, словно желая убедиться, что оно не остановилось от полученного удара; в горле у нее пересохло, и она промолвила внезапно охрипшим голосом:
      - Вы совершенно правы, сударь, и я только удивляюсь, почему вы так долго ждали, чтобы исполнить этот свой долг?
      - Государыня, вы, очевидно, забыли, что я дал слово не встречаться с графиней без разрешения вашего величества.
      - И сейчас вы желаете испросить у меня разрешения?
      - Да, государыня, - подтвердил Шарни, - и умоляю дать мне его.
      - А ежели я его не дам, вы, побуждаемый пылким желанием повидать госпожу де Шарни, обойдетесь и без него, не так ли?
      - Мне кажется, ваше величество, вы несправедливы ко мне, - молвил Шарни. - Уезжая из Парижа, я думал, что покидаю его надолго, если не навсегда. В продолжение всего путешествия я делал все зависящее от меня, все, что в моих силах, чтобы оно завершилось успешно. И, насколько помнит ваше величество, не моя вина, что я не погиб, как мой брат, в Варенне или не был, подобно господину Дампьеру, разорван на куски по дороге или в саду Тюильри. Если бы я имел счастье сопутствовать вашему величеству за границу или честь отдать жизнь за ваше величество, я отправился бы в изгнание или умер, не повидавшись с графиней. Но еще раз повторяю вашему величеству, вернувшись в Париж, я не могу выказать столь явное безразличие женщине, которая носит мое имя, а ваше величество знает, почему она его носит, не могу не рассказать ей о себе, тем паче что мой брат Изидор уже не может меня в этом заменить. Впрочем, либо господин Барнав ошибся, либо позавчера еще ваше величество высказывали такое намерение. Королева провела рукой по спинке кушетки и, всем телом следуя этому движению, приблизила лицо к графу де Шарни.
      - Очевидно, вы очень любите эту женщину, сударь, - промолвила она, - раз с такой легкостью причиняете мне огорчение?
      - Ваше величество, - сказал Шарни, - скоро будет шесть лет, как вы сами, когда я думать об этом не думал, потому что для меня на свете существовала лишь одна-единственная женщина, которую Господь поставил слишком высоко надо мной, чтобы я мог коснуться ее, так вот, скоро шесть лет, как вы сами определили меня в мужья мадемуазель Андре де Таверне, а ее навязали мне в жены. За эти шесть лет я и двух раз не прикоснулся к ее руке, не перемолвился с нею без необходимости и десятком слов, наши глаза не встретились и десяти раз. Моя жизнь была занята, заполнена - заполнена иной любовью, посвящена тысячам забот, тысячам трудов, тысячам борений, что волнуют душу мужчины. Я жил при дворе, измерял дороги, связанный и по собственной воле, и той нитью, что доверил мне король, с грандиозной интригой, которая по произволу судьбы завершилась крахом, но я не считал ни дней, ни месяцев, ни лет, и время для меня неслось тем стремительней, что я был совершенно поглощен чувствами, заботами, интригами, о которых я только что упомянул. Но у графини де Шарни все было иначе. После того как она, надо полагать, имела несчастье попасть к вам в немилость и покинуть вас, она живет одна, ни с кем не общаясь, замкнувшись в доме на улице Кок-Эрон. Свое одиночество, отрезанность, отрешенность от всех она принимает, не жалуясь, так как сердце ее не ведает любви и у нее нет потребности в тех чувствах, что необходимы другим женщинам, но, если я пренебрегу по отношению к ней простейшими своими обязанностями, не исполню самые обычные условности, этим, я уверен, она будет огорчена.
      - Бог мой, сударь, вы так озабочены, что подумает о вас госпожа де Шарни, в случае если увидится или не увидится с вами! Но прежде, чем предаваться подобным заботам, вам следовало бы узнать, думала ли она о вас, когда вы уезжали, и думает ли сейчас, когда вы вернулись.
      - Не знаю, ваше величество, думает ли она обо мне сейчас, после моего возвращения, но когда я уезжал, думала, я это точно знаю.
      - Вы что, виделись с нею перед отъездом?
      - Я уже имел честь напомнить вашему величеству, что я не виделся с госпожой де Шарни с того момента, как дал слово вашему величеству не встречаться с нею.
      - Значит, она вам написала? Шарни ничего не ответил.
      - А! Она вам написала! - вскричала королева. - Признайтесь же!
      - Она вручила моему брату Изидору письмо для меня.
      - И вы прочли его? Что же она там пишет? Что она вообще могла вам написать? А ведь она мне поклялась... Ну, отвечайте! Что она вам написала? Ну, говорите же, я хочу знать!
      - Я не могу сказать вашему величеству, что написала мне в этом письме графиня: я его не читал.
      - Вы порвали его? - обрадованно воскликнула королева. - Вы бросили его в огонь, не прочитав? Шарни! Шарни! Если вы так поступили, вы самый верный из мужчин, и я зря жаловалась. Я не утратила вас! И королева протянула обе руки к Шарни, словно призывая его к себе. Однако Шарни не двинулся с места.
      - Нет, я не порвал его и не бросил в огонь, - ответил он.
      - Но тогда почему вы не прочли его? - спросила королева, бессильно опускаясь на кушетку.
      - Это письмо мой брат должен был вручить мне только в том случае, если я буду смертельно ранен. Увы, суждено было погибнуть не мне, а ему. Он погиб, и мне передали его бумаги; среди них было и письмо графини, и вот эта записка... Прочтите, государыня. Шарни протянул королеве написанный Изидором листок, который был приложен к письму. Дрожащей рукой королева взяла записку и позвонила. Пока происходили события, о которых мы только что рассказали, стемнело.
      - Огня! - приказала королева. - Быстрей! Лакей вышел; на минуту воцарилось молчание, слышно было только лихорадочное дыхание королевы да ускоренный стук ее сердца. Вошел лакей с двумя канделябрами и поставил их на камин. Королева не дала ему даже времени выйти: он еще не закрыл дверь, а она уже стояла у камина, сжимая в руках листок. Дважды обращала она взгляд на записку, но ничего не видела.
      - О! - прошептала она. - Это не бумага, это огонь! Протерев рукою глаза, словно пытаясь возвратить им способность видеть, которую, как ей казалось, она утратила, Мария Антуанетта нетерпеливо топнула ногой и воскликнула:
      - Господи, ну что же это такое! Она собрала вся свою волю, рука ее перестала дрожать, а глазам вернулось зрение. Охрипшим голосом, так не похожим на тот, который знали все, она прочла:
      - "Это письмо адресовано не мне, но моему брату графу Оливье де Шарни; написано оно его супругой графиней де Шарни." Королева перевела дыхание и продолжала:
      - "Если со мной произойдет несчастье, прошу того, кто найдет это письмо, передать его графу Оливье де Шарни или возвратить графине." Королева вновь перевела дыхание и встряхнула головой.
      - "Графиня вручила мне это письмо со следующими указаниями." Ага, вот уже и указания, - пробормотала она и вторично протерла рукой глаза. - "Если из имеющего последовать предприятия граф выйдет невредимым, возвратить письмо графине." Чем дальше читала королева, тем заметнее прерывался ее голос. Она продолжала:
      - "Если он будет тяжело, но не смертельно ранен, попросить его, чтобы он разрешил супруге приехать к нему." Ну, разумеется, - хмыкнула королева и уж совсем невнятным голосом прочла: - "Если же он будет ранен смертельно, вручить ему это письмо, а в случае, если он будет не в состоянии читать, прочесть его, дабы, прежде чем покинуть этот мир, он узнал содержащуюся в этом письме тайну." Что же, вы и теперь будете отрицать? - вскричала Мария Антуанетта, взглядом испепеляя графа.
      - Что?
      - Господи, да то, что она вас любит!
      - Как! Графиня меня любит? Ваше величество, что вы говорите? - в свой черед вскричал Шарни.
      - Как мне ни горько, я говорю то, что есть.
      - Графиня любит меня? Меня? Нет, это невозможно!
      - Но почему же? Я ведь люблю вас.
      - Но если бы графиня любила меня, то за эти шесть лет она призналась бы мне, дала бы как-нибудь понять... Несчастная Мария Антуанетта уже так исстрадалась, что ощущала потребность заставить страдать и графа, вонзить ему страдание в сердце, словно кинжал.
      - О нет! - воскликнула она. - Нет, она никогда не дала бы вам понять, нет, она ничего не сказала бы. И не даст понять, и не скажет, потому что прекрасно знает, что не может быть вашей женой.
      - Графиня де Шарни не может быть моей женой? - переспросил Оливье.
      - Да, - подтвердила королева, все более упиваясь своим отчаянием, - потому что она знает: существует тайна, которая убьет вашу любовь.
      - Тайна, которая убьет нашу любовь?
      - Она знает, что стоит ей заговорить, и вы станете презирать ее.
      - Я стану презирать графиню?
      - Да, как презирают девушку, ставшую женщиной, не имея супруга, и матерью, не будучи женой. Теперь настал черед Шарни смертельно побледнеть и ухватиться в поисках опоры за спинку ближайшего кресла.
      - Ваше величество! - воскликнул он. - Вы сказали либо слишком много, либо слишком мало, и я вправе потребовать от вас объяснений.
      - Сударь, вы требуете объяснений у меня, у королевы?
      - Да, ваше величество, требую, - ответил Шарни. Открылась дверь.
      - В чем дело? - раздраженно воскликнула королева.
      - Ваше величество как-то объявили, что всегда готовы принять доктора Жильбера, - объяснил лакей.
      - Ну и что?
      - Доктор Жильбер просит о чести засвидетельствовать вашему величеству свое нижайшее почтение.
      - Ах, так это доктор Жильбер! Вы уверены, что это доктор Жильбер? - переспросила королева.
      - Да, ваше величество.
      - Пусть войдет! Пусть немедля войдет! - приказала Мария Антуанетта и, обернувшись к Шарни, громко произнесла: - Вы хотели объясниться насчет госпожи де Шарни? В таком случае попросите объяснений у господина Жильбера: лучше и полнее, чем он, никто их вам не даст. Жильбер уже вошел. Он слышал, что сказала королева, и застыл в дверях. А Мария Антуанетта, швырнув Шарни записку его брата, направилась в туалетную комнату, но граф стремительно преградил ей дорогу и схватил за руку.
      - Прошу прощения, ваше величество, - объявил он, - объяснения должны последовать в вашем присутствии.
      - Сударь, - возмущенно сверкая глазами, процедила сквозь зубы Мария Антуанетта, - мне кажется, вы забыли, что я - королева.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23