Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дервня восьми могил

ModernLib.Net / Детективы / Ёкомидзо Сэйси / Дервня восьми могил - Чтение (стр. 6)
Автор: Ёкомидзо Сэйси
Жанр: Детективы

 

 


      – Ох!.. Тяже… Тяжело!.. Воды!.. Дайте… воды… Несколько человек бросились на кухню, остальные в ужасе привстали.
      – Что с вами, Кодзэн-сан? Держитесь! Скоро вам будет лучше! – раздавались возгласы.
      Староста приблизился к Кодзэну, внимательно вглядываясь в его лицо. И тут Кодзэн, вцепившись ногтями в татами, рухнул и забился в конвульсиях:
      – Грудь… Тяжело…
      Кровавая слюна брызнула на поднос с едой. Кто-то вскрикнул, часть гостей столпилась вокруг Кодзэна, некоторые выбежали из гостиной. Такова была картина третьего убийства.

Ненавижу уксус

      Череда страшных событий продолжилась. Новое бессмысленное и безумное в своей бессмысленности убийство…
      Увидев на подносе кровь, доктор Араи резко поднялся и крикнул:
      – Доктор Куно! Помогите мне!
      Услышав этот оклик, я взглянул на дядю Цунэми. Никогда не забуду его лица в тот момент. Продолжая сидеть, он вытянулся вперед, накрыв своим телом поднос с едой. Его лоб был в поту, глаза, казалось, вот-вот вылезут наружу, правая рука с зажатой в ней чашечкой для саке сильно дрожала. Я услышал, как чашечка хрустнула.
      Голос доктора Араи, видимо, вернул дядю Цунэми к действительности, он достал платок и вытер лоб. Увидев на ладони кровь, суетливо забинтовал руку платком. Потом поднялся. Видно было, как у него дрожали колени.
      Доктор Араи с удивлением взглянул на потрясенного Цунэми. Потом с профессиональной уверенностью начал осматривать Кодзэна.
      – Пожалуйста, кто-нибудь, принесите мой портфель, он в прихожей.
      На просьбу откликнулась Мияко. Доктор Араи сделал несколько уколов, затем сокрушенно покачал головой:
      – Все. Бесполезно.
      – Доктор, в чем причина смерти? – испуганно спросил староста деревни.
      – Не могу ответить до вскрытия. Но странно, агония точно такая же, как была у Куя-сан. А вы что думаете, доктор Куно?
      Тот, казалось, немного успокоился, но на вопрос своего коллеги никак не прореагировал. Все находившиеся в гостиной с подозрением взирали на него. И вдруг кто-то схватил меня за плечо и завопил:
      – Это он! Это он подсыпал ему яду!
      Я вздрогнул и резко повернулся. Эйсэн из храма Мароодзи тыкал в меня пальцем:
      – Сволочь! Эта сволочь подбросила яд! Этот подлец убил родного деда! Потом своего брата! А сегодня хотел убить меня, но по ошибке убил настоятеля!
      На лбу Эйсэна пульсировала вздувшаяся вена. Вытаращенные глаза налились кровью.
      Кто-то, оттолкнув меня в сторону, встал между мной и беснующимся священнослужителем. Это была Харуё, моя старшая сестра.
      – Эйсэн-сан, вы отдаете себе отчет в том, что говорите?! – гневно воскликнула она. – Чего ради Тацуя-сан стал бы убивать вас? Он к вам не имеет никакого отношения, как и вы к нему!
      Эйсэн вздрогнул, глаза его сверкнули. Он оглядел гостиную, увидев, что все взгляды устремлены на него, еще раз сверкнул глазами, а потом вытер краем одеяния пот на лбу и неожиданно смущенно произнес:
      – Я… Я прошу прощения.
      – При чем тут прощение?! Я вас спрашиваю, господин Эйсэн, зачем Тацуя-сан стал бы покушаться на вас? Почему вы решили, что он пытался вас отравить?
      Сестра, прерывисто дыша, вплотную приблизилась к нему. Эйсэн совсем стушевался и робко лепетал:
      – Все, все… Страшная картина… совсем потерял голову… Сболтнул лишнее, забудьте, пожалуйста.
      – Нельзя же терять голову до такой степени! Господин Эйсэн, четко ответьте на мой вопрос: какая связь между вами и Тацуя-сан?
      – Сестра, – попытался я успокоить Харуё, – оставь его в покое. Не стоит так нервничать!
      – Но ведь больно слышать такие обвинения. – И сестра, закрыв лицо руками, зарыдала.
      Итак, почему Эйсэн поднял такой шум? Говорит, голова пошла кругом. Но все равно: он произнес то, что было у него на душе. Да, конечно, поняв, что Кодзэна отравили, он сильно испугался, подумал, что хотели отравить его. Но вот вопрос: кому и зачем нужны все эти отравления?
      Эйсэн сказал: «Этот подлец убил родного деда! Потом брата! А сегодня хотел убить меня…»
      Что дало ему основание так говорить? И кому на самом деле понадобилось убивать дедушку, брата, а теперь еще и священников? Сплошь неразрешимые загадки.
      Смерть Кодзэна подняла в Деревне восьми могил новую волну страхов. Нечто таинственное и зловещее виделось в том, что две жертвы из трех принадлежали к роду Тадзими. Но ведь третья жертва не имела к нашему роду никакого отношения, разве что храм Рэнкоодзи, настоятелем которого был покойный Кодзэн, являлся семейным храмом! Если первые две смерти, пусть с большим трудом, еще можно как-то объяснить, то третья представлялась совершенно бессмысленной.
      Весть о загадочной смерти священника всколыхнула всю деревню. И уже ночью из города N. понаехали полицейские во главе с инспектором Исокавои.
      Скажу о нем несколько слов. Инспектор Исокава, умудренный опытом профессионал высочайшего класса, в прокуратуре префектуры получил прозвище «старый лис». В связи с тем, что обстоятельства смерти брата вызвали подозрения у полиции, он начал расследование и каждый день приезжал в деревню из города N, в котором временно поселился. Так что сейчас его появление было вполне закономерным. Интересно другое: среди сыщиков оказался уже знакомый мне Коскэ Киндаити. Я не без удивления отметил, что у коллег он явно пользуется огромным авторитетом. Далее сам инспектор Исокава был с ним подчеркнуто любезен. Вот что этим людям удалось выяснить.
      Яд, которым был отравлен Кодзэн, скорее всего, оказался в уксусе, использовавшемся для заправки некоторых блюд. Относительно того, когда ядовитое вещество добавили в уксус, можно сделать следующие предположения.
      Пока в гостиной читали сутры, два столика с угощениями и около двадцати подносов находились на кухне, готовые для подачи гостям, оставалось только бульон разлить. В основном в кухне хлопотали женщины, но и мужчины нередко заглядывали сюда – кто воды попить, кто взять стакан.
      Следовательно, возможность подложить яд в еду на столике Кодзэна существовала. Оставался вопрос: как мог преступник знать, что перед Кодзэном поставят именно этот столик? То, что столики предназначались для священников, было понятно, и тут преступник мог быть спокоен: если даже произойдет какая-то путаница, еда с ядом не окажется перед ним. Однако достанется яд Кодзэну или Эйсэну, сам Шакья-Муни не мог знать.
      То, что в гостиную столик с отравленной едой внес я, а второй, нетронутый, Харуё, было абсолютной случайностью. Так же как совершенно случайно я встал справа от сестры; в таком порядке мы понесли столики, и отравленную еду я опять-таки случайно поставил перед Кодзэном. Все эти действия совершались автоматически, помимо нашего сознания или воли. Встань я слева от Харуё, умереть мог Эйсэн.
      Правомерно ли из этого делать вывод, что преступнику было безразлично, кто умрет – Кодзэн или Эйсэн? Пожалуй, нет. Это было бы уж слишком бессмысленно.
      Хотя вообще-то во всей этой истории бессмыслицы хватало. Тем не менее, очевидно было, что преступник отнюдь не кретин. На самом деле случившееся кажется нам бессмысленным просто потому, что мы не имеем ни малейшего представления о планах преступника. Пока мы следуем начертанной им схеме, и если не создадим свою собственную схему действий, никогда не узнаем об истинной цели двух прежних и последнего отравлений.
      Очевидцам трагедии предложено было принять участие в эксперименте на месте происшествия. Инициатором эксперимента, похоже, был Коскэ Киндаити. Он попросил меня и Харуё повторить наш путь со столиками из кухни в гостиную. К счастью, благодаря предусмотрительности доктора Араи, к «преступному» столику никто не прикасался, из гостиной только труп вынесли для вскрытия, а все остальное оставалось в неприкосновенности, как в момент преступления.
      Всех попросили занять свои прежние места.
      – Удостоверьтесь, пожалуйста, что перед вами те самые подносы, с которых вы брали еду в момент трагедии.
      Мы внимательно осмотрели подносы и их содержимое, особое внимание обращая на уже початые блюда. Сам Коскэ Киндаити внимательно осматривал каждую склянку с уксусом и что-то записывал в блокнот. Что, интересно? А, понял! Он отмечал, кто пользовался уксусом, а кто нет.
      Риск прийти к неверным выводам оставался все равно. Ведь если с самими подносами все было понятно, склянки с уксусом, равно как и тарелочки с едой, случайно могли оказаться на соседнем подносе. Кроме того, несложно было палочками вместе с уксусом перенести яд в любую тарелку с едой.
      Позднее Коскэ Киндаити огласил свое заключение: из всех присутствовавших на поминках только один человек совершенно не прикасался к уксусу. Этим человеком был я, Тацуя Тадзими!
      Я всегда терпеть не мог уксус!

Путешествие Эйсэна

      Я чувствовал себя совершенно обессиленным, и к ощущению крайней физической и моральныой усталости добавилось сознание собственной тупости.
      Вскрытие Кодзэна решено было произвести на месте, и труп сразу же перенесли из гостиной в соседнюю комнату. Инспектор Исокава телеграммой вызвал патологоанатома из полицейского управления префектуры
      Вечером всех нас с пристрастием допрашивали. Если после первых убийств совершенно непонятно было, кто убийца, где его искать и каким образом он мог подбросить яд, то в этом случае картина была несколько яснее. Во-первых, было понятно, что убийцу следует искать в этом самом доме, что он ловко подложил в еду яд, воспользовавшись суетой на кухне.
      Стало быть, человек, убивший деда, брата, отравивший Кодзэна, находится совсем рядом со мной! При мысли об этом меня пробирал озноб.
      Допросы длились до глубокой ночи. Ваш покорный слуга попал в лапы самого – по слухам – жесткого из сыщиков. Меня преследовало ощущение, что череда дерзких преступлений лишила моего мучителя способности рассуждать здраво. Он, по-видимому, воспринимал меня как маньяка-отравителя, без каких-либо мотивов убивавшего всех подряд. Наверное, преступник именно таков, но откуда уверенность в том, что этот преступник – я? Разве злодеяния моего отца являются достаточным основанием для того, чтобы считать злодеем меня?
      Еще одно обстоятельство осложняло мое положение: в этой деревне я был чужаком, чьи действия непредсказуемы и непонятны. Во всей деревне не найдется ни одного человека, который без колебаний заступился бы за меня. Даже Харуё…
      Но разве я имею право укорять сестру? Полицейские прямо-таки источали флюиды подозрительности, не удивительно, что весь мир смотрит на меня с недоверием и враждебностью. Такого рода горькие мысли совершенно истерзали меня. Следователь упорно пытался добиться от меня признания в убийстве. Его очевидная предвзятость и недоброжелательность отнимала у меня последние силы.
      В эпоху Эдо применяли такую пытку: подозреваемому на протяжении нескольких дней не позволяли спать; душевное и физическое изнеможение лишало его всякой воли, и он признавался в том, что делал и чего не делал.
      Нет, я не хочу сказать, что допрашивавший меня полицейский действовал подобными методами, скорее я сам истерзал себя своими горькими думами. Я дошел до того, что поверил в собственную порочность, в то, что, сам того не ведая, совершил ужасающие злодеяния.
      Я уже готов был кричать:
      – Да! Да! Это я виноват! Я – виновник всех несчастий! Я признаюсь во всем, только оставьте меня в покое!
      И тут явился мой спаситель в лице Коскэ Киндаити.
      – Господин инспектор, – обратился он к Исокаве, – мы можем денно и нощно выяснять, чьих рук эти дела, но ни к чему не придем, поскольку совершенно не понимаем, каким мотивом руководствовался преступник. В случае со стариком Усимацу, как и в случае с Куя, на первый взгляд может показаться, что мотивы преступления достаточно ясны, но, поразмышляв, приходишь к выводу, что эта ясность мнимая и их, мотивов, попросту нет. Или нам не удалось их обнаружить. А что касается убийства Кодзэна, тут мы не имеем даже намеков на мотивы убийства. И пока мы не поймем, в чем состоит замысел преступника, мы не имеем права осуждать или подозревать кого бы то ни было.
      Авторитет Киндаити был, очевидно, настолько высок, что никаких возражений со стороны Исокавы не последовало, и я был освобожден от допросов, походивших больше на пытки.
      – Да… Происшествие и в самом деле сверхзагадочное. Ни одно расследование не отнимало у меня столько сил и нервов. События двадцатишестилетней давности тоже долго не поддавались осмыслению, хотя потом выяснилось, что они носили в общем-то примитивный характер. Нынешние происшествия по масштабу куда меньше, но разобраться в них несравненно труднее. И очень вероятно, они как-то между собой связаны… Черт! Выросло два новых поколения, а прошлое до сих пор отзывается страшным эхом…
      Оставив двоих полицейских охранять труп Кодзэна, группа дознавателей во главе с инспектором Исокавой в двенадцатом часу ночи покинула деревню. Труп оставался в доме, доктор из N. должен был прибыть завтра.
      Вскоре после отъезда полицейских гости, которых они так надолго задержали, тоже потихоньку разошлись по домам. Просторная гостиная казалась пустой и унылой, словно обмелевшее озеро.
      Усталость и апатия обуяли меня. Я в оцепенении сидел в гостиной, пытаясь справиться с напором горестных мыслей, но слезы помимо моей воли наворачивались на глаза.
      Из кухни доносилось постукивание посуды, но голосов служанок не было слышно. Видимо, Осима и другие молчали, стесняясь меня. Неужто и они меня подозревают? Я один на всем белом свете, и мне не от кого ждать слова поддержки, ласковой ободряющей улыбки…
      Жалость к самому себе затопила меня, как вдруг…
      – Нет, это не так, – будто прочитав мои мысли, сказала Харуё и обхватила меня сзади за плечи. – Я всегда была и буду твоим другом. – Ласково обняв меня, она продолжила: – Кто бы что ни говорил, на меня ты всегда можешь положиться. Пожалуйста, помни об этом! Я верю тебе. Нет, не просто верю, я знаю, что ты не способен на подобные злодеяния.
      Впервые в жизни я слышал такие теплые слова. Я, как малое дитя, головой уткнулся в ее грудь:
      – Сестра! Дорогая сестричка! Ну скажи, что мне делать? Объясни, как я должен вести себя? Наверное, мне не надо было приезжать сюда. Я в любой момент могу вернуться в Кобэ… Сестра, миленькая, посоветуй, пожалуйста, как мне быть?
      Ласково поглаживая меня по спине, Харуё ответила:
      – Это было бы проявлением слабости, выброси эту идею из головы. Ты родился в этом доме, и ничто не может заставить тебя покинуть его. Я очень хочу, чтобы ты навсегда остался здесь.
      – Но ведь как только я приехал сюда, одно за другим стали происходить эти ужасные несчастья; мне ни на минуту нельзя оставаться тут. Ну скажи мне, кто может творить здесь такое зло? И какая связь между мной и преступником?
      – Тацуя-кун, – голос у Харуё дрожал, – забудь обо всей этой чепухе. Какое отношение ты можешь иметь к этим ужасным преступлениям? Взять, к примеру, хоть отравление брата. Разве у тебя было время подменить лекарство на яд? Ведь ты только-только приехал в деревню.
      – Но у полицейских другое мнение. Они считают меня чуть ли не колдуном.
      – Да они просто спятили. Все немного успокоится, и ошибка сама собой выяснится. Так что, Тацуя-кун, не отчаивайся.
      – Сестрица! – Я хотел еще что-то сказать, но слова застряли в горле.
      Харуё тоже некоторое время молчала, а потом, будто вспомнив о чем-то, спросила:
      – Тацуя-кун, помнишь, ты задавал мне странный вопрос?
      – Я задавал странный вопрос?
      – Да. Ты спрашивал, не выезжал ли кто-нибудь из деревни в последнее время. Почему тебя это интересовало?
      Я, удивленный таким поворотом разговора, внимательно посмотрел на Харуё. В ее уставших глазах мелькнула искорка: наверняка ее осенили какие-то догадки.
      Не утаивая ничего, я рассказал ей о странном человеке, интересовавшемся в Кобэ деталями моей жизни и характера, упомянул, что он не имел никакого отношения к искавшему меня адвокату Суве, и добавил, что, по мнению многих, он приехал из деревни.
      Харуё слушала меня, широко раскрыв глаза. Поинтересовалась, когда примерно это было. Я, загибая пальцы, стал высчитывать примерную дату. Она в свою очередь начала считать дни, тоже загибая пальцы, затем, глубоко вздохнув, сказала:
      – Да, все совпадает. Тацуя-кун, ты имел в виду жителя именно нашей деревни? Когда ты спрашивал, я по рассеянности ответила, что никто из наших никуда не выезжал. Но один человек был в отъезде именно в эти дни. Правда, он не из нашей деревни, но здесь у него очень тесные связи.
      – Кто это, сестра? Кто он?
      – Господин Эйсэн из храма Мароодзи.
      Я буквально окаменел. Уставившись на Харуё, я дрожащим голосом переспросил:
      – Это точно?
      – Точно. Ошибки быть не может. Помнишь, что он говорил тебе? Я ужасно разозлилась, набросилась на него. И вот тогда-то я и вспомнила, что в начале прошлого месяца он куда-то уезжал, в храме, во всяком случае, его дней пять-шесть не было.
      Эта новость потрясла меня. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди, зубы от волнения стучали.
      – Харуё, дорогая, скажи, а что за человек этот Эйсэн? Он имеет какое-нибудь отношение к нашему дому?
      – Да что ты! Конечно нет. Сразу после окончания войны он попал в храм Мароодзи, а до того где-то в Маньчжурии занимался миссионерской деятельностью. У него сложились хорошие отношения с настоятелем Чёэем, и когда тот болеет, Эйсэн замещает его. А что он за человек, я понятия не имею.
      Если в Кобэ на самом деле был Эйсэн, возникает множество вопросов. Что он там делал? Зачем приезжал? Почему проявлял ко мне повышенный интерес?
      – Сестра! Может быть, Эйсэн что-то знает об отравлении Кодзэна? Это можно заключить и из его сегодняшних ужасных речей…
      – Наверняка знает. Хотя ему вообще не следовало бы произносить вслух такие вещи. Потом Эйсэн объяснял, что потерял голову от кошмара, свидетелем которого оказался. Ну, допустим, потерял голову. Но и при этом человек произнесет вслух только то, что у него в душе. Ты помнишь, что он орал, Тацуя-кун?
      Могли я это забыть? От его криков я трясся как в лихорадке и временно потерял дар речи.
      – А эти его вопли не натолкнули тебя ни на какие идеи? – продолжала Харуё.
      – Нет, никаких идей у меня не появилось, – ответил я.
      И снова тоска и страх при мысли о моем безнадежном положении заставили меня поникнуть головой.
      В это время в дверях показалась Осима:
      – Тацуя-сама… Бабушки хотят вас видеть.,.
      – Скажите, что я тоже сейчас приду. – Харуё двинулась было к выходу, но Осима остановила ее:
      – Нет, госпожа может остаться тут, просят только наследника Тацуя-сама.
      Мы с Харуё обменялись недоуменными взглядами.

Чай с ядом

      За неделю, что я провел в этом доме, я ни разу не оставался наедине с бабками, всегда Харуё или кто-нибудь еще присутствовали при наших встречах. Поэтому сейчас я несказанно удивился: день был тяжелейший, время более чем позднее, видеть желают меня одного, без Харуё… Все это показалось мне странным и подозрительным, но поводов уклониться от приглашения у меня не нашлось.
      Я поднялся и в сопровождении Осимы пошел к бабушкам. Харуё проводила меня беспокойным взглядом.
      Бабушки занимали в огромном доме две самые дальние комнатки в конце длиннющего коридора. Одна из них служила спальней, постели Коумэ-сама и Котакэ-сама расстилали рядышком.
      Осима привела меня в комнату, где обе старухи мирно пили чай. Несмотря на поздний час, спать они, похоже, и не собирались. Я до сих пор не научился различать, которая из них Коумэ, а которая Котакэ.
      Встретили меня улыбками:
      – О, Тацуя! Спасибо, что зашел. Проходи, садись! А ты, Осима, свободна, можешь идти отдыхать, – разом заговорили старушки.
      Я сел на указанное мне место, а Осима, вежливо поклонившись, вышла из комнаты.
      – Бабушки, у вас ко мне какое-то дело? – спросил я, переводя взгляд с одной на другую. («Ну до чего же они напоминают мартышек!»)
      Ответом мне был старческий смех:
      – Хо-хо-хо! Никаких дел, отдохни спокойно в собственном доме! Правильно я говорю, Котакэ-сан?
      – Конечно, Коумэ-сан совершенно права. После смерти Куя ты – законный наследник. И должен держать себя соответственно.
      Видимо, с возрастом чувства у людей притупляются. Во всяком случае, эти старушки вели себя, словно никакой трагедии сегодня не произошло. Мне стало не по себе.
      – Чем могу быть полезен вам? – настаивал я.
      – Абсолютно ничем! Ты наверняка устал сегодня, и нам захотелось просто угостить тебя чаем.
      – Да! После всех этих событий как не утомиться! А чай у нас прекрасный. Выпей чашечку! Коумэ-сан, приготовь, будь добра.
      – Да-да. Сию минуту. – Привычными движениями Коумэ заварила чай и поставила его передо мной.
      Пытаясь понять, что у них на уме, я переводил взгляд с одной старухи на другую. Не скрою, мне чудилось что-то неладное.
      – Что с тобой? Почему ты не пьешь? Коумэ специально заваривала. Ты должен выпить хотя бы из уважения к ней.
      Отказаться было невозможно, и я сделал глоток. Странный вкус, и такое ощущение, будто в язык вонзилось жало… От испуга сердце у меня бешено заколотилось, а взглянув на бабушек, я заметил, как они многозначительно перемигнулись.
      Меня словно током пронизало. Я покрылся липким потом.
      Неужели?! Неужели маньячки-отравительницы – эти старухи?!
      – Ты что, Тацуя? Что ты так странно смотришь на нас? Ну давай же, пей.
      – Да-да…
      – Хо-хо-хо!.. Чудак!.. Чего ты испугался? Нет в чае никакого яда. Ну давай, выпей залпом!
      Неужто эти ведьмы так откровенны? С каким нескрываемым интересом наблюдают они за моими руками, держащими чашку! Хотя одновременно в их лицах угадывается и тревога.
      В глазах у меня потемнело, руки сильно дрожали.
      – Ну, что ты? Давай допивай скорее чай и иди спать, уже очень поздно.
      – Да, день сегодня был тяжелый, долгий, естественно, ты очень устал. Пей чай, забудь обо всем – и спать. Нет ничего лучше сна.
      Я был, что называется, приперт к стене. Выплюнуть бы, ни секунды не медля, горький чай, наполняющий мой рот. Выплюнуть бы, а толку-то? Я ведь уже частично его проглотил. А, будь что будет! С мужеством отчаявшегося человека я залпом допил чай, дрожа при этом как осиновый лист.
      – Выпил! Весь чай выпил!
      – Ну и хорошо! Умница! Хо-хо-хо!.. – Старухи радовались, как маленькие девочки.
      Если б я мог понять, что происходит в моем организме!
      Наверное, через мгновение я почувствую сильные боли в животе, зараженная кровь дойдет до сердца…
      Собрав последние силы, я уперся одной рукой в пол, низко поклонился, поднялся и ушел.
      В коридоре меня поджидала встревоженная Харуё:
      – Чего они хотели от тебя, Тацуя-кун?
      – Ничего. Просто чаем угостили.
      – Чаем? – Харуё нахмурилась. – Ой, Тацуя-кун, что случилось? Ты ужасно бледен и весь в поту…
      – Ничего страшного. Просто устал немного. Высплюсь и приду в норму. Спокойной ночи, сестрица.
      Она протянула руку, предлагая мне опереться на нее, но от помощи я отказался и, пошатываясь, направился к себе.
      Осима уже приготовила постель. Меня шатало, как после крепкого алкоголя. Я с трудом разделся, выключил свет и нырнул под одеяло.
      В детстве я смотрел спектакль «Защитники замка». Один из персонажей, Масакиё Сато, зная, что предложенное ему саке отравлено, вынужден был, в силу обстоятельств, выпить его. Три года ему пришлось провести в заточении в главной башне замка, тело его с каждым часом усыхало, свет жизни слабел, пока совсем не угас… Мне вспомнился этот спектакль и испытанные мною в далекие детские годы ужас и сострадание.
      Нынешней ночью этим персонажем был я. Терзаемый отчаянием и ощущением собственной беспомощности и одновременно напряженный, как струна, я изо всех сил пытался уловить изменения, происходящие внутри моего организма. Я лежал с закрытыми глазами в полной темноте, а в воспаленном мозгу дичайшие кровавые фантасмагории сменяли одна другую.
      Однако никаких подозрительных симптомов я не ощущал, а точнее говоря, просто не успел ничего ощутить: мои измотанные нервы потребовали незамедлительного отдыха, и я сам не заметил, как заснул.
      Не знаю, который шел час, когда нечто совершенно невероятное заставило меня открыть глаза.

Невероятное происшествие

      С детства я обладаю одной особенностью, точнее было бы даже назвать ее «болезнью» или «синдромом».
      В периоды сильного переутомления – например, во время подготовки к экзаменам – или в моменты нервного напряжения я внезапно просыпаюсь по ночам. Но просыпаюсь не полностью: бодрствует – и то наполовину – только сознание, в то время как тело продолжает спать.
      Тому, кто не имеет подобного опыта, не понять, насколько мучительно описываемое состояние и какая при этом одолевает беспомощность. Что я имею в виду, говоря о наполовину бодрствующем сознании? Пусть довольно смутно, но я сознаю, что меня окружает, что происходит рядом. Но при этом я будто парализован; не только руки-ноги, даже язык не слушается меня.
      Когда я внезапно проснулся в эту ночь, состояние у меня было именно такое.
      Мне показалось, что в комнате происходит нечто странное. Я кожей чувствовал чье-то присутствие, колебания воздуха, сдерживаемое дыхание.
      Еще сквозь сомкнутые веки я ощутил, что в комнату проникает неяркий свет, – и это при том, что, ложась спать, я свет выключил и засыпал в полной темноте.
      Невыразимый ужас сковал меня, я покрылся испариной. Хотелось кричать, но язык окаменел. Пытался приподняться, пошевелить руками и ногами, но остался недвижим, будто был пригвожден к постели. Может, удастся хотя бы раскрыть глаза? Нет, веки словно намертво склеены, разодрать невозможно. Наверное, со стороны могло показаться, что я мертв или, по крайней мере, при смерти.
      Некто, находившийся в комнате, видимо, успокоенный моей неподвижностью, опустившись на колени, начал медленно приближаться к изголовью, затем стал внимательно всматриваться в меня. Я не видел взгляда, я чувствовал его.
      Какое-то время неизвестный неподвижно сидел у моего изголовья, стараясь не дышать и пытливо наблюдая за мной, но вскоре задышал громко и прерывисто, так что я отчетливо чувствовал горячее дыхание. И тут вдруг какая-то капля упала на щеку.
      Слеза?!
      Я невольно проглотил слюну и судорожно вздохнул. Человек, испугавшись, отпрянул от меня, но не удалился, а продолжал наблюдение. Потом, по-прежнему на коленях, снова придвинулся было ко мне, но вдруг отшатнулся, застыл в неподвижности, тяжело дыша, и через несколько мгновений поднялся.
      Сдерживавшие меня оковы будто немного ослабли, веки наконец разлепились, и… меня словно ударило током.
      Перед той самой загадочной ширмой я увидел человека. Он стоял спиной ко мне, так что разглядеть его я не мог, но мне показалось, что это – один из изображенных на ширме стариков.
      Мне тут же вспомнился рассказ Харуё о том, что подобную картину довелось наблюдать пьянчужке по имени Хэйкити. Чтобы лучше рассмотреть эту вышедшую из ширмы фигуру, я напряг глаза, но в этот момент неяркий свет пропал, комната снова погрузилась в полную темноту, а фигуру, казалось, поглотила ширма.
      Изо всех сил я боролся со своей слабостью. Я дышал как можно глубже, в надежде, что это поможет мне подняться. И постепенно это удавалось, хотя сесть я все еще не мог.
      Неожиданно я услышал шаги за дверью. Кто-то приближался к моей комнате. Я снова затаил дыхание.
      Да, кто-то торопливо идет по коридору. Торопливо, но по-кошачьи мягко. Вот уже слышен шорох одежды. Нет, шли не сюда. Кто-то раскрыл сёд-зи в дальней комнате и вышел на веранду. Вот он остановился с той стороны окна, прямо напротив меня.
      Я закрыл глаза и замер. Сердце выпрыгивало из груди, лоб покрылся испариной.
      Секунда, вторая…
      Сёдзи, разделявшие комнату и веранду, открылись, кто-то проник в комнату. Чуть приподняв веки, я разглядел не одну, а две фигуры и обомлел: в комнату вошли Коумэ и Котакэ. Одна из них держала в руках старинный фонарь.
      Старухи были в черном, на запястьях четки из хрусталя. И к моему удивлению, обе опирались на трости.
      Стараясь двигаться бесшумно, они подошли к изголовью, держа перед собой фонарь, присели на корточки и стали внимательно всматриваться в меня. Я конечно лее сразу закрыл глаза.
      – Ишь, как крепко спит, – сказала одна.
      – Средство, значит, эффективное. Хо-хо-хо!.. – басом расхохоталась другая.
      – Котакэ-сан, погляди, вспотел как!
      – Не иначе переутомился. Слышишь, дышит тяжело.
      – Даже жалко его. В какие только переплеты не попадал…
      – Думаю, порции, что мы всыпали, вполне достаточно. Вряд ли он скоро проснется.
      – Да уж! Послушай, сегодня полнолуние. Пора молиться.
      – Да, пора.
      Коумэ и Котакэ с фонарем в руках вышли из комнаты на веранду, я услышал щелчок: они закрыли сёдзи снаружи.
      К этому моменту способность двигаться вернулась ко мне, я вскочил с постели.
      Что это было? Приснилось?
      Нет, то был не сон. Я же слышу шаркающие шаги по веранде, окружающей дом, вот старухи идут в уборную, сёдзи отражают свет фонаря и их движущиеся фигурки…
      За комнатой, которую мне отвели, находилась кладовая с деревянным полом, набитая всяким хламом: корзины со старой одеждой, сундук с разнообразной утварью, даже никому не нужные доспехи и бамбуковый паланкин покойного хозяина. Коумэ и Котакэ, похоже, направились именно туда. Зачем?
      Я упоминал уже о том, что сбоку от моей постели висели на стене две маски – безобразный лик женщины, персонажа театра Но, и какое-то мифическое существо с красной шерстью. Я заметил, что, когда старухи вошли в кладовую, глаза женской маски засветились, словно позади стояла горящая свеча и пламя ее мерцало, то разгораясь, то почти угасая. Я с недоумением глядел на глаза маски, но быстро догадался, почему они светятся: за маской в стене было отверстие, через которое и проникал свет фонаря, принесенного в кладовую бабками-близнецами.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17