Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сталин (№1) - Сталин. Путь к власти

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Емельянов Юрий Васильевич / Сталин. Путь к власти - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Емельянов Юрий Васильевич
Жанр: Биографии и мемуары
Серия: Сталин

 

 


Юрий Емельянов

Сталин. Путь к власти

МОЖНО ЛИ РАЗГАДАТЬ СТАЛИНА? (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Еще одна книга о Сталине? Неужели недостаточно тех, что уже написаны о нем? На это можно возразить, что вряд ли исследование этой личности, сыгравшей виднейшую роль в событиях только что закончившегося века, близко к завершению. Известно, что до сих пор многие тайны XX столетия, в том числе связанные с деятельностью Сталина, еще не разгаданы, а поэтому оценки событий прошедшего века еще нельзя признать устоявшимися и бесспорными. Следует также учесть, что до сих пор не прекращаются попытки исследовать жизнь и деятельность многих видных государственных руководителей, сыгравших не менее важную роль в мировой истории, но живших в более отдаленное от нас время, при этом в оценках их деятельности можно найти больше согласия. И все же обращение к их биографиям постоянно сопровождается изменением прежних взглядов и углублением нашего знания о них и их времени.

Правда, многие мои соотечественники убеждены в том, что о Сталине они уже знают решительно все. Но так ли это? Появилось новое поколение молодежи, для которой вся советская история – это уже давнее прошлое, плохо связанное с настоящим. А ведь сталинское время отдалено от современности всего лишь на половину столетия, но за этот очень короткий в истории период произошли радикальные изменения в общественном укладе, образе жизни, духовных ценностях, моральных установках. Тем не менее сплошь и рядом встречаются молодые люди, которые даже не знают, когда жил Сталин. На вопрос, заданный корреспондентом радио: «Кто продал Аляску американцам?» молодой человек ответил: «Сталин». А в одном областном центре на церемонии открытия бюста Сталина телерепортер услышал от некой юной особы, что Сталин, вероятно, жил в XVIII веке.

Но может быть, таким представлениям молодежи о Сталине противостоят глубокие и верные знания о нем лиц более зрелого возраста? В этом можно усомниться. Во-первых, следует учесть, что лиц, живших в сталинское время, остается все меньше, а во-вторых, их память становится все хуже. В-третьих, их «воспоминания о Сталине» зачастую являются пересказами весьма сомнительных баек, которые почти ничего общего не имеют с фактами. В то же время уверенность стареющих рассказчиков в том, что их сведения безупречны, с годами возрастает, а потому они все более безапелляционно излагают свои истории, не замечая содержащихся в них вопиющих нелепостей и ошибок. Нельзя забывать, что людей, которые лично знали Сталина, осталось очень мало. Их было немного и при жизни Сталина. Большая часть из них уже отошла в иной мир. Впрочем, и они в своих воспоминаниях не всегда и не во всем были точны.

В этом нетрудно убедиться, если обратиться к мемуарам тех немногих людей, которые работали со Сталиным в драматичные дни – 21 и 22 июня 1941 года. Казалось бы, эти дни, наполненные роковыми событиями, которые врезались в память всех советских людей, живших в то время, должны были отчетливо запомниться тем, кто стоял близко к рулю управления страной, а потому их воспоминания должны быть схожими. Однако выясняется, что каждый из мемуаристов запомнил эти события по-своему, а документальные свидетельства показывают, что все они допустили существенные ошибки.

В своей книге «Воспоминания и размышления» Г.К. Жуков писал о том, что вечером 21 июня он вместе со своим первым заместителем Н.Ф. Ватутиным и наркомом обороны С.К. Тимошенко прибыл к Сталину в Кремль, чтобы сообщить сведения, переданные перебежчиком с немецкой стороны. «И.В. Сталин был один. Он был явно озабочен. «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» – спросил он. «Нет, – ответил С.К. Тимошенко. – Считаем, что перебежчик говорит правду». Тем временем в кабинет И.В. Сталина вошли члены Политбюро». Судя по дальнейшему рассказу Жукова, совещание в кабинете Сталина завершилось около полуночи, так как по возвращении из Кремля в наркомат обороны, он записал: «Давно стемнело. Заканчивался день 21 июня». Очевидно, когда Жуков прибыл в наркомат обороны, ему «примерно в 12 часов ночи 21 июня командующий Киевским округом М.П. Кирпонос… доложил по ВЧ еще об одном перебежчике. «Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе. Об этом мы доложили в 0.30 минут ночи Сталину».

После того как этот рассказ Жукова поэт и публицист Феликс Чуев зачитал Молотову, тот стал возражать: «Да неточно, неправильно». По словам Молотова, события в окружении Сталина развивались следующим образом: «21 июня вечером мы были на даче у Сталина часов до одиннадцати – двенадцати. Может быть, даже кино смотрели… Потом разошлись…» Затем «позвонил Жуков. Он не сказал, что война началась, но опасность на границе уже была. Либо бомбежка, либо получили другие тревожные сведения. Вполне возможно, что настоящей войны еще не было, но уже накал был такой, что в штабе поняли: необходимо собраться. В крайнем случае, около двух часов ночи мы собрались в Кремле, у Сталина… все члены Политбюро были вызваны».

А.И. Микоян в своей книге «Так было» излагает события ночи с 21 на 22 июня по-иному: «В субботу 21 вечером мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире (не в кабинете, как в версии Жукова, и не на даче, как в рассказе Молотова. – Авт.)… Неожиданно туда приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин. Они сообщили о том, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут нашу границу. Сталин и на этот раз усомнился в информации, сказав: «А не подбросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?»… Мы разошлись около трех часов ночи 22 июня…»

Беспристрастные записи в книге посетителей кремлевского кабинета Сталина, сделанные вечером 21 июня, свидетельствуют о том, что все три мемуариста неточны. Из их содержания следует, что последняя встреча руководителей и высших военачальников страны перед началом войны состоялась не на даче и не в сталинской квартире в Кремле (как утверждали Молотов и Микоян), а в его кремлевском рабочем кабинете (как писал Жуков) и продолжалась до 23 часов. В то же время вопреки воспоминаниям Жукова, Сталин был не один – в кабинете помимо него находились два члена Политбюро (Молотов и Ворошилов) и три кандидата в члены Политбюро (Берия, Маленков и Вознесенский), а также Кузнецов и Сафонов. Жуков прибыл к Сталину не с Ватутиным и Тимошенко. Ватутина вообще здесь не было, а Тимошенко находился у Сталина до Жукова, но на время выходил из кабинета, а затем вошел вместе с Жуковым. Вместе с Жуковым прибыл и Буденный. Через час прибыл туда и Мехлис. Вопреки своим мемуарам Микоян вообще не присутствовал на этом совещании, и слова Сталина о перебежчике он скорее всего взял из мемуаров Жукова.

События, связанные с началом войны, также запечатлены по-разному. Судя по мемуарам Г.К. Жукова, И.В. Сталин узнал о начале войны от него: генерал армии позвонил ему около 4 часов утра и сообщил о налетах немецкой авиации на ряд городов СССР. Жуков писал: «Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Я слышу лишь его дыхание. «Вы поняли меня?» – спросил я. Опять молчание. Наконец И.В. Сталин спросил: «Где нарком?» Жуков ответил: «Говорит с Киевским округом по ВЧ».

Сталин приказал: «Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».

Г.К. Жуков пишет: «…в 4 часа 30 минут все вызванные члены Политбюро были в сборе. Меня и наркома пригласили в кабинет. И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Он сказал: «Надо срочно позвонить в германское посольство». В посольстве ответили, что посол граф фон Шуленбург просит принять его для срочного сообщения. Принять посла было поручено В.М. Молотову. Тем временем первый заместитель начальника Генерального штаба генерал Н.Ф.Ватутин передал, что сухопутные войска немцев после сильного артиллерийского огня на ряде участков северо-западного и западного направлений перешли в наступление. Через некоторое время в кабинет быстро вошел В.М. Молотов: «Германское правительство объявило нам войну». И.В. Сталин опустился на стул и глубоко задумался. Наступила длительная, тягостная пауза».

Молотов же говорил Чуеву, что во время ночного заседания Политбюро «между двумя и тремя ночи позвонили от Шуленбурга в мой секретариат, а из моего секретариата – Поскребышеву, что немецкий посол Шуленбург хочет видеть наркома иностранных дел Молотова. Ну и тогда я пошел из кабинета Сталина наверх к себе, мы были в одном доме на одном этаже, но на разных участках… Члены Политбюро оставались у Сталина, а я пошел к себе принимать Шуленбурга – это минуты две-три пройти… Шуленбурга я принимал в полтретьего или в три ночи, думаю, не позже трех часов. Германский посол вручил ноту одновременно с нападением. У них все было согласовано, и, видно, у посла было указание: явиться в такой-то час, ему было известно, когда начнется. Этого мы, конечно, знать не могли… Жуков с Тимошенко прибыли не позже трех часов. А то, что Жуков это относит ко времени после четырех, он запаздывает сознательно, чтобы подогнать время к своим часам». Получается, что первым Сталину о начале войны сообщил Молотов сразу же после приема им Шуленбурга.

Однако из беседы адмирала Советского Союза Н.Г. Кузнецова с академиком РАН Г.А. Куманевым создается впечатление, что адмирал первым сообщил Сталину о начале войны. Получив сообщение о том, что в 3 часа 07 минут немецкие самолеты бомбили военно-морскую базу в Севастополе, Н.Г. Кузнецов, по его словам, «немедленно взялся за телефонную трубку и доложил Сталину о том, что началась война. Через несколько минут мне позвонил Г.М. Маленков и спросил: «Вы представляете, что Вы доложили Сталину?» – «Да, представляю. Я доложил, что началась война».

В своих воспоминаниях Микоян не сообщал, как и от кого он узнал о начале войны. Он утверждает, что ночное заседание Политбюро закончилось около 3 часов ночи. После этого он вернулся домой и «уже через час меня разбудили: «Война!» Сразу члены Политбюро вновь собрались у Сталина, зачитали информацию о том, что бомбили Севастополь и другие города».

Однако перечень посетителей в первые часы 22 июня опять не подтверждает изложение событий Жуковым, Молотовым и Микояном. Из этих записей становится ясно, во-первых, что Жуков прибыл не только с Тимошенко, но и с начальником Политуправления РККА Мехлисом, которого не упомянул. Во-вторых, из членов Политбюро присутствовали лишь Сталин, Молотов и Берия, и последние двое зашли одновременно в кабинет вместе с военными. В-третьих, Молотов не покидал кабинета Сталина до 12 часов 05 минут, когда он отправился на Центральный телеграф, чтобы оттуда объявить по радио стране о начале войны. В этом выступлении Молотов сообщал, что Шуленбург вручил ноту с объявлением войны в 5 часов 30 минут (а не в полтретьего или в три часа ночи, как он говорил Чуеву). Можно предположить, что Молотов вошел в кабинет Сталина сразу же после приема Шуленбурга, но не исключено, что он принял Шуленбурга раньше и сообщил Сталину о содержании ноты по телефону.

Также очевидно, что, вопреки мемуарам Микояна и Молотова, никакого ночного заседания Политбюро не происходило. Микоян, который уверял, что он был участником этого заседания, а затем «сразу же» приехал в Кремль, как только около 4 часов ночи узнал о начале войны, появился в кремлевском кабинете лишь в 7 часов 55 минут.

Не подтверждаются записями и воспоминания Жукова о том, что «в 9 часов утра мы с наркомом прибыли в Кремль. Через полчаса нас принял Сталин». Судя по записям, Жуков вторично был 22 июня в кремлевском кабинете с 14 по 16 часов вместе с Тимошенко и Ватутиным. Жуков же утверждает, что «приблизительно в 13 часов 22 июня мне позвонил И.В. Сталин», и вскоре после этого Жуков направился не в Кремль, а покинул Москву.

Если столь разноречивы и неточны воспоминания об этих значительных и неординарных событиях истории их активных участников, то что же можно ожидать от воспроизведения этих, а также других событий сталинского времени теми, кто был далек от них? Однако главная беда не только в том, что многие знания о Сталине, которые внедрены в общественное сознание, неточны. Как правило, они сведены к крайне упрощенным, а потому искажающим историческую правду стереотипам, к которым постоянно прибегала политическая пропаганда.

При жизни Сталина его превращали в мифологизированный образ, лишенный правдоподобия, но отвечавший задаче возвеличивания достижений СССР. Даже фотографии Сталина были сильно отретушированы, а на портретах его изображали с орденами, которые он никогда не надевал. Поскольку в книгах, написанных в СССР при жизни Сталина, в советской истории не обнаруживали никаких темных пятен, то и государственная деятельность Сталина изображалась как непрерывная полоса безошибочных решений и действий, а эпитеты «великий» и «гениальный» постоянно сопровождали его имя. Главным источником сведений о Сталине являлась его «Краткая биография», в которой факты его жизни призваны были подтвердить безупречность политики большевистской партии до и после революции 1917 года. При всей упрощенности пропагандистских представлений о Сталине они оказывали мощное воздействие на массовое сознание и способствовали созданию устойчивых представлений о нем как о неземном существе, гений которого ведет советских людей вперед, к небывалым свершениям.

После же XX съезда КПСС, состоявшегося в феврале 1956 года, в стране в течение нескольких десятилетий не было издано ни одной книги, посвященной Сталину. На этом съезде партии впервые прозвучали суровые обвинения в его адрес. При этом осуждали Сталина те же люди, которые еще недавно всемерно превозносили. Если при жизни Сталина все достижения СССР связывали с его деятельностью, то на XX съезде партии и после него Сталина стали обвинять чуть ли не во всех бедах, случившихся с нашей страной. Настойчивое внедрение в общественное сознание этих представлений о Сталине и умолчание о многих фактах его жизни и деятельности лишь способствовали дальнейшему искажению его образа.

Правда, с середины 1960-х до конца 1980-х годов в стране было опубликовано немало воспоминаний, в которых различные видные деятели Советского государства рассказывали о своих встречах со Сталиным, но эти отдельные зарисовки не позволяли составить полного впечатления о руководителе, возглавлявшем нашу страну на протяжении трех десятков лет. Кроме того, этим воспоминаниям противостояли характеристики Сталина, распространявшиеся западной пропагандой времен «холодной войны». Публиковавшиеся в это время на Западе биографии Сталина не могли быть объективными, так как писались под воздействием непримиримой враждебности к нашей стране, которая рассматривалась как «империя зла» и объект для уничтожения в ходе вероятной ядерной войны. Неясная и двусмысленная оценка Сталина руководством СССР и противостоящая ей однозначно отрицательная характеристика его, распространявшаяся западной пропагандой, оставляли в сознании советских людей ощущение того, что власти скрывают «страшные тайны», связанные со Сталиным.

В конце 1980-х годов в нашей стране умолчание о Сталине сменилось шумной антисталинской кампанией под знаком «разоблачения» «страшных тайн» сталинского времени. Критика Сталина служила эффективным средством разрушения социалистического строя и Советской страны, а поэтому на протяжении нескольких лет практически все средства массовой информации, выступавшие за «перестройку», то есть за слом советской системы, публиковали материалы, характеризовавшие Сталина как исчадье ада. Хотя эта кампания была направлена на обеспечение победы определенных политических сил, многим казалось, что главным в этой кампании был поиск исторической правды, а потому воспоминания о ней оставили неизгладимый след в умах миллионов людей.

О том, что перемены в оценках Сталина отражали колебания политической конъюнктуры, свидетельствуют книги виднейшего «разоблачителя» Сталина Дмитрия Волкогонова. В своем двухтомном труде «Триумф и трагедия. Политический портрет И.В.Сталина», изданном в 1990 году, генерал и историк заклеймил И.В. Сталина как человека, изменившего делу В.И. Ленина. «К великому несчастью для русской революции, история остановила, вопреки воле Ленина и интересам будущего, свой выбор на Сталине – идеальной кандидатуре «певца» и «творца» бюрократии и террора… Сталин… все более отходил в сторону от ленинской концепции… Истолковав по-своему ленинизм, диктатор совершил преступление против мысли… Гуманистическая сущность ленинизма в сталинских «преобразованиях» была утрачена» и т. д.

Однако всего через четыре года генерал-историк написал новый двухтомный труд «Ленин. Политический портрет», в котором на сей раз заклеймил В.И. Ленина как «абсолютного антигуманиста и антидемократа». «Мятежный дух» Ленина, писал Волкогонов, «не знал границ, не хотел ограничиваться национальными рамками и абсолютно не был связан соображениями морали… Ленин был готов к самосожжению не только своей собственной души, но и всей человеческой цивилизации… Вождь был готов на гибель огромной части русского народа, лишь бы оставшиеся на этом пепелище дожили до мирового пожара». Получалось, что коль скоро Сталин выступил против Ленина и отошел от «ленинской концепции», то он совершил благое дело. Громогласный приговор Сталину, вынесенный Волкогоновым, утратил свой смысл через четыре года после его оглашения. Очевидно, что прежние оценки Сталина, данные Волкогоновым в его двухтомном труде, диктовались чисто политическими соображениями и не имели никакого отношения к исторической правде.

В то же время признание советского периода в истории нашей страны как катастрофы для судеб нашего народа и всего мира позволяло логично объяснить, почему в такое время лишь люди, способные на злые дела и разрушение, могли возглавлять государство. Сталина стали характеризовать как воплощение вселенского зла. Так, английский историк Роберт Конквест, подводя итоги биографии Сталина, написанной на основе опубликованных в нашей стране материалов в конце 1980 – начале 1990-х годов, объявил: «Трудно найти более отрицательное явление или более отрицательный характер, чем Сталин… Сталин был воплощением очень активной силы, находившейся в конфликте с человечеством и реальностью, напоминая тролля, лишь отчасти имеющего гуманоидные формы, или демона из иной сферы или иного измерения, в котором действуют иные физические и моральные законы. Это существо пыталось навязать Серединной Земле свои правила». Однако мнимая «логичность» в изображении Сталина как воплощения разрушительных сил советской системы, направленных против человечества, вопиющим образом игнорировала неоспоримые и яркие свидетельства созидательных дел сталинской эпохи, вклад Советской страны и лично Сталина в разгром самой разрушительной силы XX века – гитлеризма.

Для создания фантастического образа Сталина неизбежно приходилось полностью пренебрегать историческими фактами, что проявилось во многих книгах и других публикациях о Сталине. Кажется, что знание подлинной истории мешало таким авторам, а поэтому они и не стремились знакомиться с фактами прошлого, в чем нетрудно убедиться, прочитав их труды. Игнорирование исторических фактов стало характерной особенностью большинства антисталинских произведений последнего десятилетия. Порой вопиющее незнание истории их авторами было очевидно даже по одному-единственному заявлению на страницах их книг.

Известно, что даже одна фраза может доказать, что человек незнаком с предметом, о котором он говорит. Герой рассказа американской писательницы Карсон Маккалерс «Мадам Зиленски и король Финляндии» мистер Брук в течение долгого времени подозревал, что его коллега по музыкальному училищу мадам Зиленски сочиняет одну за другой истории о своей жизни. Однако он долго не мог уличить ее, пока мадам не бросила фразу: «Однажды, когда я стояла перед кондитерской, по улице на санях проехал король Финляндии». Зная, что Финляндия – республика, мистер Брук пришел к выводу: «Женщина является патологической лгуньей, и это обстоятельство объясняет все ее поведение». Бруку стало ясно, что мадам Зиленски никогда не была в Финляндии.

В книге Э. Радзинского «Сталин» можно обнаружить множество фактических ошибок. Ярким свидетельством того, что драматург, взявшийся за исторический труд, никогда толком не изучал жизни и деятельности Сталина, служит хотя бы его утверждение о том, что Г.К. Жуков был наркомом обороны в годы войны. Во-первых, эта ошибка доказывает, что автор не знает, чем занимался во время войны самый выдающийся советский маршал; во-вторых, поскольку наркомом обороны был Сталин, становится ясно, что автор не удосужился узнать, чем занимался герой его произведения в самый важный период собственной жизни и в самый драматичный период советской истории; в-третьих, заявление Радзинского показывает, что он в руках не держал главного сборника работ Сталина за этот период – «О Великой Отечественной войне» и не видел в глаза многочисленные приказы наркома обороны Сталина, без знакомства с которыми нельзя понять ни хода войны, ни деятельности Сталина в эти годы. Слова «нарком обороны Жуков» изобличают незнание Радзинским советской истории, точно так же, как слова «король Финляндии» изобличают незнание мадам Зиленски страны Суоми. Другим примером автора, игнорирующего исторические факты, является небезызвестный Виктор Резун, пишущий под псевдонимом «Суворов» и упорно повторяющий версию геббельсовской пропаганды о том, что Сталин готовил вероломное нападение на Германию. В своих книгах Резун утверждает, что советская власть растратила огромные средства и уничтожила миллионы людей ради подготовки мировой революции, но этот план был блестяще сорван Гитлером нападением на нашу страну 22 июня 1941 года. В своих многочисленных книгах Резун превращал советских людей, занимавшихся парашютным спортом, в профессиональных десантников, увеличивая их число в сотни раз для того, чтобы доказать размах подготовки «советской агрессии» против Германии. Он предлагал фантастическую расшифровку аббревиатур советских танков, чтобы доказать, будто их специально готовили для продвижения по западноевропейским автострадам. Он произвольно истолковывал отдельные фразы из различных заявлений советских полководцев, подгоняя их под версию о якобы намеченном нападении Красной Армии на Германию. Эти и другие фантазии Резуна были уже не раз разоблачены, в том числе в книге Габриэля Городецкого «Миф „Ледокола“.

В то же время незнакомство Резуна с советской историей, деятельностью советских руководителей, с их идейно-политическими установками, о которых он так лихо рассуждает, раскрывается в нескольких фразах из его книги «Очищение»: «1927 год – десятая годовщина Октябрьского переворота. Кстати, именно в этот год был придуман и впервые использован термин «Великая Октябрьская социалистическая революция. До 1927 года события октября 1917 года официально именовались переворотом». Из этого заявления ясно, что Резун совершенно незнаком с историей СССР и не брал в руки ни одного тома Ленина и Сталина, о которых он так смело судит и рядит, ибо в противном случае он бы мог убедиться в том, что Ленин назвал события 25 октября 1917 года «революцией» уже через пару часов после захвата власти большевиками, а термин «Великая Октябрьская социалистическая революция» (или «Великая Октябрьская пролетарская революция») стал постоянно использоваться руководителями большевистской партии с конца 1917 года и начала 1918-го (что не мешало им порой называть это событие «Октябрьским переворотом»). Невежество Резуна облегчает ему сочинение заведомо лживых версий, так как какие-либо знания об истории могли бы помешать полету его безудержной фантазии, точно так же, как незнание географии помогало мадам Зиленски сочинять рассказы про ее встречи с королем Финляндии.

Еще одним наглядным примером вопиющего игнорирования истории является книжка «Исповедь любовницы Сталина». Это сочинение представлено как обработка воспоминаний солистки Большого театра В.А. Давыдовой неким «Леонардом Гендлином», якобы переведенных с английского языка. С первых же страниц книжки, на которых утверждается, что весной 1932 года в правительственной ложе Большого театра вместе со Сталиным и другими членами Политбюро находились Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков (к этому времени исключенные из партийного руководства, а потому не допускавшиеся в правительственные ложи), ясно, что ее автор понятия не имеет об истории партии. Когда же героиня книги «зарывается в песок» на пляже в Сочи, ясно, что автор не в ладах и с географией и слыхом не слыхал про пляжи из гальки этого южного города.

Казалось бы, это фантастическое сочинение, как и книги Радзинского и Резуна, должно быть отвергнуто читателями, если им действительно «все известно» о Сталине. Однако автор из личного опыта знает, что многие читатели черпают свои основные аргументы в разговорах о Сталине и его времени из этих и подобных сочинений. Словно подражая мадам Зеленски, «Гендлин» также воспользовался санями, в которых Маленков увозил примадонну Большого театра от Пастернака, Пильняка, Вышинского, Тухачевского, Ягоды, Зиновьева, Берии и Сталина, домогавшихся любви певицы. И все же и эта книга вызвала доверие у многих читателей, полагавших, что «наверное, автор кое-что знает». Очевидно, что десятилетия внедрения в массовое сознание примитивных представлений о Сталине и его времени не прошли даром. Следует также учесть, что тиражи подобной литературы намного превышают тиражи книг С. Семанова и В. Кардашова, Б. Соловьева и В. Суходеева о Сталине, написанных с диаметрально иных позиций, чем книги Волкогонова и Радзинского.

Даже книги, авторы которых высказывают критические замечания в адрес Сталина, но в которых содержится объективная, научно проверенная информация относительно сталинского времени, оказываются в невыгодном положении на книжном рынке по сравнению с шарлатанскими сочинениями, написанными невеждами. Правдивая книга о Великой Отечественной войне «Подвиг и подлог» академика РАН Г.А. Куманева, в которой дана объективная оценка Сталина с указанием его верных действий и его ошибок, издана тиражом одна тысяча экземпляров. Книжки же Резуна разошлись тиражами в несколько миллионов экземпляров. Стало быть, шансы на то, что невежественное вранье Резуна будет прочитано и усвоено, в несколько тысяч раз превышают шансы на получение читателями сведений из книги Куманева, не оставляющих камня на камне от мифов «Ледокола».

Хотя книгу Евгения Громова «Сталин: власть и искусство» никак нельзя считать просталинской (автор постоянно напоминает о своем отрицательном отношении к нему), нет сомнения в том, что ее автор предложил читателям интереснейший и оригинальный материал о взглядах Сталина на культуру, о его интересах и его политике в этой сфере. Однако у этой книги (изданной тиражом 5000 экземпляров) шансов дойти до читателей в 20 раз меньше, чем у возмутительной халтуры «Гендлина», изданной тиражом 100 тысяч экземпляров.

Популярности и широкому распространению низкопробных и невежественных сочинений о Сталине потворствует их пропаганда через средства массовой информации, охватывающая десятки миллионов человек. Ведущий телевизионный канал организовал целую передачу, пропагандирующую фальшивки Резуна, и чуть ли не ежедневно телевидение, радио, газеты подкрепляют сложившиеся мифологические представления о Сталине, создавая впечатление их очевидной неоспоримости.

Из публикации в публикацию повторяется как «всем известная истина», что «тяжелое детство» ожесточило Сталина и предопределило его «ужасный» характер. Именно в силу своего «бессердечия», как «всем известно», Сталин вступил в революционную партию, в которой он занимался главным образом грабежами и терактами. Неразборчивость Сталина в средствах, «как известно», проявилась в том, что одновременно с революционной подпольной деятельностью он стал работать на царскую полицию и выдавал ей своих товарищей по большевистской партии. «Все знают», что жестокость и беспринципность Сталина помогли ему добраться до высших постов в партии, а после ее прихода к власти – занять ключевые позиции в правительстве России. Также «хорошо известно», что, отличаясь от своих коллег по советскому руководству необразованностью, завистливостью и властолюбием, Сталин сумел скрыть свои отталкивающие черты характера и втереться в доверие к Ленину. Однако последний вывел его на чистую воду и в своем «Письме к съезду» предложил убрать Сталина, но тот опять сумел перехитрить партию, и его оставили в руководстве страны. (Немало людей убеждено в том, что, стремясь остановить Ленина, Сталин отравил его.) В дальнейшем, «как известно всякому», Сталин с помощью интриг сумел устранить всех наиболее способных и достойных руководителей партии и обрести единоличную неограниченную власть. Такое описание пути Сталина к власти делает его похожим на образы Ричарда III и других тиранов из «исторических хроник» У. Шекспира (хотя нет никаких оснований полагать, что эти образы, созданные великим английским драматургом, правильно отражают историческую действительность).

Кажется, что создатели сочинений, изображающих Сталина в виде тирана из театральных постановок или разбойника с большой дороги, следовали ироничному совету Гоголя в «Мертвых душах»: «Просто бросай краски со всей руки на полотно, черные палящие глаза, нависшие брови, перерезанный морщиною лоб, перекинутый через плечо черный или алый, как огонь, плащ, и портрет готов». При этом очевидно, что получившийся портрет может совершенно не походить на изображаемого человека. По этой же причине допустимо усомниться и в достоверности «известного всем» образа Сталина. Действительно ли он с детства был ожесточен на весь мир? Правда ли, что главным в его революционной деятельности были налеты на банки? На самом ли деле Сталин выделялся в руководстве большевистской партии невежеством, отвратительными чертами характера и неумеренной жаждой власти? Хотел ли Ленин избавиться от Сталина? Была ли победа Сталина над его политическими противниками обеспечена его коварными и хитрыми действиями, на которые были неспособны его интеллигентные оппоненты?

Для того чтобы дать ответы на эти и другие вопросы, нам необходимо увидеть подлинный облик Сталина, убрав «ретушь» очернительства или героизированной лакировки с подлинных его черт. В отличие от шаблонного изображения романтических героев или злодеев, Гоголь призывал выявлять в человеческом характере «самые неуловимые особенности». Для этого, подчеркивал великий русский писатель, следует «сильно напрягать внимание, пока заставишь перед собою выступить все тонкие, почти невидимые черты».

Чтобы воспользоваться советом Гоголя, надо попытаться внимательно проследить жизненный путь Сталина, который в сочинениях его критиков возникает в истории как черт из табакерки или неземное существо, вторгнувшееся на нашу планету из космических бездн. Правда, при изучении жизни Сталина приходится «сильно напрягать внимание» и даже при самом непредвзятом подходе раскрыть его личность нелегко – не хватает многих документов. Почти не сохранилось документов о детстве и юности Сталина. Находясь почти 20 лет в подполье, ссылках и тюрьмах, он не имел постоянного дома и не смог сохранить какие-либо предметы или архив, относящиеся к этому большому периоду своей жизни. Более того, он уничтожал письма, которые получал от товарищей по подполью, а те, в свою очередь, уничтожали письма Сталина.

Скудны документальные свидетельства и того времени, когда Сталин стал видным государственным деятелем. Во время заседаний высших органов власти в СССР (политбюро, оргбюро, секретариат ЦК, коллегии наркоматов, Совет народных комиссаров, ГКО, Генеральный штаб и т. д.) стенограммы обычно не велись, а нередко не составлялось даже кратких протоколов таких заседаний.

К тому же Сталин не оставил ни мемуаров, ни дневников. Хотя в личных беседах он нередко пускался в воспоминания, они, как правило, остались незапечатленными. Лишь в редких случаях в своих официальных выступлениях и беседах он сообщал отдельные факты из своего прошлого, но при этом ошибался в датах. Многие стороны жизни оставались неизвестными даже для людей из его окружения в силу его нежелания посвящать других в личную жизнь. Например, управляющий делами СНК Я. Чадаев после нескольких лет работы со Сталиным лишь случайно узнал, что тот коллекционирует ручные часы. О единственном «хобби» вождя не было принято говорить. Поэтому многие стороны жизни Сталина остались скрытыми от его современников, а уж тем более от последующих поколений. Все эти обстоятельства усиливают «загадочность» его личности.

И в то же время нельзя жаловаться на отсутствие свидетельств о жизни и деятельности Сталина, которые позволили бы сформировать представление о нем. Хотя нет многих протоколов заседаний и совещаний с участием Сталина, сохранились многочисленные решения, выработанные им лично. Порой его приказы и распоряжения отдавались устно, но их последствия были очевидны, а потому доступны для анализа. Черты его личности проявлялись и в его многочисленных работах, которые он писал сам, без помощи «спичрайтеров» или других помощников. Особенности его мышления, литературного стиля отразились в лексике этих произведений, их тональности. Выдающаяся роль Сталина в истории способствовала тому, что любое общение с ним оставалось в памяти как важнейшее событие в жизни многих людей, его часто вспоминали и дотошно разбирали. Хотя многие сведения, сообщаемые мемуаристами, неточны, а их оценки субъективны, в их впечатлениях можно обнаружить немало сходства, вне зависимости от их отношения к Сталину, и это скорее всего было следствием замеченных ими устойчивых черт характера Сталина и особенностей его поведения.

Поскольку Сталин постоянно жил и работал среди людей, его характер формировался под влиянием того окружения, в котором он находился. Вопреки голословному утверждению Р. Конквеста о том, что Сталин был «человеком, лишенным корней», он сохранял разнообразные связи со средой, из которой вышел. Принадлежность к своему народу, своей державе, своему поколению, определенному социальному слою и определенному политическому движению отразилась в характере его сознания, типе поведения, идейных воззрениях, культурных ценностях. В то же время деятельность Сталина как общественного руководителя постоянно отражала не столько черты его натуры и личные амбиции, сколько конкретные условия общественного пространства и исторического времени, а потому формировала его мысли и поступки.

Разнообразие факторов, влиявших на формирование Сталина, проявилось в сложности, многослойности его натуры. Это обстоятельство породило многие противоречия в его натуре. И все же черты характера Сталина становятся более понятными только в том случае, если мы учитываем его земное происхождение и постоянную активную связь с людьми, а не пытаемся оторвать его от человечества, превращая в мифологическое существо.

В то же время превращение Сталина в руководителя великой державы нельзя объяснить лишь его «социальной типичностью». У него были ярко выраженные индивидуальные особенности, и это также объясняет, почему встречи с ним производили неизгладимое впечатление на различных людей. Очевидно, что лишь сочетание «социально типичного» и уникальных черт способствовало тому, что многие люди, представлявшие влиятельные общественные силы, сочли, что именно он может решить наиболее сложные задачи общества того времени. По этой причине, разгадывая личность Сталина, мы можем приблизиться к разгадке многих других тайн XX века, к правильному пониманию общественных и исторических процессов.

Часть 1.

СЫН ГРУЗИИ

Глава 1.

СКРЫВАЛ ЛИ СТАЛИН ПРАВДУ О ПЕРВЫХ ГОДАХ СВОЕЙ ЖИЗНИ?

Описывая известные факты из ранней жизни Сталина, многие авторы его биографий не скупятся на черную краску. В его детстве и юности они стремятся отыскать зловещие тайны, которые, по их мысли, стали предвестником многих страшных событий в нашей стране. Начиная свою книгу о жизни Сталина, Эдвард Радзинский предупреждал читателей: «Темно детство нашего героя». «Темнота» была вызвана, по мнению Радзинского, тем, что Сталин «изменил целый ряд дат и событий» в своей жизни – «будто хотел запутать будущих исследователей». Радзинский уверял, что в начале его жизни было немало такого, что «внушало опасения Сталину».

Действительно, первая же дата в биографии Сталина была искажена.

В биографической хронике первого тома собраний сочинений Сталина было сказано: «1879. 9 (21) декабря. В г. Гори (Грузия) родился Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин)». Однако в 1990 году была обнародована запись из метрической книги горийской Успенской соборной церкви, из которой следовало, что Сталин родился в 1878 году 6 декабря. «Выходит, – писали авторы открытия И. Китаев, Л. Мошков и А. Чернев, – что И.В. Сталин появился на свет на год и три дня раньше, чем всегда считалось». Они же установили, что сам Сталин в своих анкетах всегда указывал, что родился в 1878 году. Впервые год рождения Сталина был изменен не им, а его помощниками, заполнявшими за него анкеты и биографические справки в 1921 – 1922 годы. Почему Сталин их не поправил, осталось неизвестным. Неясно и когда изменил Сталин свой день рождения. Однако никто не смог доказать, будто информация о том, что Сталин родился 6(18) декабря 1878 года, могла бы дискредитировать его, открыв мрачную тайну его появления на свет.

Правда, можно заметить, что Сталин не проявлял внимания к подробному изложению фактов о своем детстве и юности. В официальной биографии Сталина, подвергнувшейся его тщательному редактированию, после упоминания факта его рождения его родителям, а также описанию детских и юношеских лет было отведено всего несколько строк: «Отец его – Виссарион Иванович, по национальности грузин, происходил из крестьян Диди-Лило, Тифлисской губернии, по профессии сапожник, впоследствии рабочий обувной фабрики Адельханова в Тифлисе. Мать – Екатерина Георгиевна – из семьи крепостного крестьянина Геладзе села Гамбареули. Осенью 1888 года Сталин поступил в Горийское духовное училище. В 1894 году Сталин окончил училище и поступил в том же году в Тифлисскую духовную семинарию». (Не исключено, что указание национальности Виссариона Джугашвили, но не его супруги объяснялось тем, что многие считали его на самом деле осетином Джугаевым, который лишь придал своей фамилии грузинское окончание.) После этих строк шли две страницы текста, посвященные развитию капитализма и подъему рабочего движения в России в конце XIX века и распространению этих процессов в Закавказье. Более подробное описание жизни и деятельности Сталина начиналось лишь с рассказа о его участии в революционных кружках.

О том, что Сталин предпочитал рассказывать о своей жизни лишь с начала своей революционной деятельности, свидетельствовали и замечания, высказанные им в ходе беседы с автором многочисленных биографий великих людей Эмилем Людвигом. Когда этот немецкий писатель привел пример президента Чехословакии Томаша Масарика, который, по его словам, «осознал себя социалистом с 6-летнего возраста», Сталин ответил: «Я не могу утверждать, что у меня уже с 6 лет была тяга к социализму. И даже не с 10 и с 12 лет. В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших тогда в Закавказье». Предположение Э. Людвига, что на вступление Сталина в революционную борьбу повлияло «плохое обращение со стороны родителей», Сталин отверг, заметив: «Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались со мной совсем не плохо». На этом тема детства в их беседе была исчерпана.

Впечатление о том, что Сталин не желал освещать подробности своего детства, усилилось после того, как он выступил против издания книги «Рассказы о детстве Сталина» в Детиздате. Создавалось также впечатление, что он не поощрял и попыток описать его революционную молодость. Одна из таких попыток была предпринята коллективом МХАТа, где к 60-летию Сталина готовили постановку пьесы Михаила Булгакова «Батум», посвященной юности вождя. Он не вмешивался в работу над спектаклем. Однако его отношение к этой идее изменилось, как только выяснилось, что автор пьесы и постановщики намереваются отправиться в Грузию, чтобы там ознакомиться с местом действия спектакля и очевидцами событий, воспроизводимых на сцене МХАТа.

Рассказывая о целях поездки Булгакова и его группы, В.И. Лосев писал: «Предстояло вжиться в атмосферу рабочих собраний тех лет, как можно больше узнать о Сталине: где жил, как жил, где бывал, как держался, нет ли очевидцев того времени… Особое внимание уделялось изучению природы, национального колорита, традиций и обычаев… В состав режиссерской бригады включался режиссер-консультант грузин. Он должен был помочь «слепить пластические куски в манере держаться, носить костюм, дать указания по сцене празднования Нового года, помочь усвоить грузинский акцент в сцене… План предусматривал решение еще многих вопросов, предстояла огромная работа в сверхсжатые сроки – премьера должна была состояться 21 декабря 1939 года– в день 60-летия Сталина». Было также известно, что, узнав о готовящейся постановке спектакля, многие театры страны также спешили поставить «Батум» к 60-летию вождя.

14 августа 1939 года Булгаков и целая бригада театральных работников отправились в Грузию на поезде. Однако когда они через два часа оказались в Серпухове, им была вручена телеграмма-молния, в которой говорилось: «Надобность поездке отпала». Бригада все же решила продолжать путь, но в Туле им была вручена новая телеграмма точно такого же содержания, и Булгаков с его спутниками сошли с поезда.

Позже утверждалось, что в беседе с Немировичем-Данченко Сталин сказал, что считает пьесу «Батум» хорошей, но что ставить ее нельзя. Говорилось, что Сталин возражал против того, чтобы ему приписывались «выдуманные слова» и «выдуманные положения». Если объяснения Сталина были такими, то они были явно недостаточными. Ведь Сталин не возражал против того, что на сценах советских театров в это время шли различные спектакли и выходили кинофильмы, одним из действующих лиц которых был он сам. «Сталин», которого играли разные актеры, произносил «выдуманные слова» и оказывался в «выдуманных положениях» в различных пьесах, а также в фильмах «Великое зарево», «Оборона Царицына» и других. Однако Сталин не мешал постановкам этих спектаклей и выходу на экраны этих фильмов.

Он не препятствовал созданию фильмов «Клятва», «Падение Берлина», «Сталинградская битва», «Третий удар», «Незабываемый 1919-й» и других кинолент, в которых Михаил Геловани и Александр Дикий играли роли Сталина. Он не создавал препон для постановки различных спектаклей, в которых Лев Свердлин и другие актеры изображали его на театральной сцене. Он не остановил выход в свет книги Петра Павленко «Счастье», в которой Сталин и главный герой романа вели беседы, придуманные писателем. Более того, эта книга получила Сталинскую премию. Сталин поддержал книгу Леонида Бубеннова «Белая береза», которая после ее публикации была сначала подвергнута острой критике в печати. На последних страницах этой книги была изображена вымышленная сцена приезда Сталина на фронт осенью 1941 года, в ходе которой он произносил несколько явно придуманных писателем фраз. Эта книга также была удостоена Сталинской премии. Помимо этих книг, было издано немало других произведений, особенно в поэтическом жанре, где появлялся Сталин и говорил «выдуманные» слова, иногда стихами. Почему же Сталин, не препятствуя творческой фантазии в изображении его деятельности в качестве руководителя страны, мешал изданию книг и театральным постановкам, посвященным его детству и юности?

Может быть, действительно Сталин опасался людей, стремившихся изучить его детство и юность, так как они могли обнаружить в ранней его жизни нечто, порочащее его? Сталин не мог не знать, что в мире уже появились публикации, в которых его бывшие друзья детства распространяли о нем сведения, дискредитировавшие его родителей и его лично. В 1932 году в Берлине была выпущена книга «Сталин и грузинская трагедия», написанная бывшим приятелем детских лет Сталина Иосифом Ирамешвили. Автор книги утверждал, что неблагополучная обстановка в семье (пьяные буйства отца, сопровождавшиеся битьем жены и сына) ожесточила мальчика: «Незаслуженные и жестокие избиения сделали ребенка таким же суровым и бессердечным, каким был его отец. Так как все люди, занимавшие начальственное положение над другими, казались ему похожими на его отца, в нем вскоре возникло мстительное чувство по отношению ко всем людям, которые находились выше него. С детства он сосредоточил все свои мысли на мести, и достижению этой цели он подчинял все». Как уверял Ирамешвили, юный Сталин «был бесчувственен по отношению к живым существам, его не трогали радости и горе его одноклассников, он никогда не плакал. Он хотел лишь одного – побеждать и внушать страх». В последующем эти заявления Ирамешвили использовали американский исследователь и профессиональный дипломат Роберт Таккер в книге «Сталин как революционер» и английский историк Алан Баллок в книге «Гитлер и Сталин. Параллельные биографии».

Через много лет после смерти Сталина подобную оценку его жизни в детстве давала и Хана Мошиашвили, которая утверждала, что знала мать Сталина. В своей книге Радзинский приводит слова Мошиашвили: «Жуткая семейная жизнь ожесточила Coco (так звали Иосифа Джугашвили в детстве. – Прим. авт.). Он был дерзким, грубым, упрямым ребенком».

Впоследствии многие авторы обращали особое внимание на телесные наказания, которым подвергался Coco в семье. При этом авторы книг, вышедших в свет во второй половине XX века, игнорировали то обстоятельство, что такие наказания были скорее нормой, чем исключением из правила в воспитании детей в XIX столетии. Достаточно вспомнить книги о жизни детей XIX века в разных странах мира, в которых описывается, как били детей их родители и родственники, как их пороли в школах и приютах. Эти наказания сохранились и в XX столетии, а во многих школах Англии учителя активно прибегали к розгам или линейкам в качестве инструментов воспитательной работы чуть ли не до конца второго тысячелетия. Поэтому суровые способы воспитания ребенка в семье Джугашвили вряд ли выглядели необычными.

Подобные свидетельства о жестоких наказаниях ребенка и выводы о его ожесточении против всего света нередко приводят для того, чтобы объяснить поведение двоечника или юного правонарушителя. Однако нет никаких оснований полагать, что юный Сталин совершал противоправные поступки. Он не совершал действий, подобных тем, что числились, например, за юным Бенито Муссолини, который, будучи школьником, ранил своего приятеля ножом. Никаких проявлений «бессердечия», «мстительности», «ожесточения», «дерзости», о которых говорили Иосиф Ирамешвили и Хана Мошиашвили, ни они сами, ни другие свидетели не приводили. В училище мальчик был примерным учеником. В отличие, например, от юного Адольфа Гитлера, получавшего плохие оценки почти по всем предметам, Coco Джугашвили был отличником.

Последнее обстоятельство признавал и Ирамешвили в своей книге. Другие бывшие соученики Сталина вспоминали, что в учебе он был «тверд, упорен и энергичен. Он всегда готовил уроки, всегда ждал, что его вызовут. Он был всегда исключительно хорошо подготовлен и дотошным образом выполнял домашние задания. Он считался лучшим учеником не только в своем классе, но и во всей школе. Во время занятий в классе он напряженно следил, чтобы не упустить ни одного слова, ни одной мысли. Он сосредоточивал все свое внимание на уроке – обычно такой подвижный и живой Coco».

Есть и объективные свидетельства отличной учебы Coco Джугашвили в школе. Не только ввиду тяжелого положения родителей, но и оценивая способности ребенка, ему назначили стипендию: он получал три рубля в месяц. «Духовный вестник Грузинского экзархата» постоянно публиковал сведения об учениках Горийского духовного училища, которые переходили из класса в класс «по первому разряду», то есть с отличными оценками. Иосиф Джугашвили был неизменно первым в перечне таких учеников. Соученик Сталина Д. Гогохия впоследствии вспоминал: «На выпускных экзаменах Иосиф особенно отличился. Помимо аттестата с круглыми пятерками, ему выдали похвальный лист».

Поскольку отличные оценки и похвальные листы выдавались детям, которые не имели замечаний по поведению, очевидно, что Coco не был замечен в нарушении школьной дисциплины. Хотя Ирамешвили утверждал, что Coco однажды организовал освистывание учителя, в этом можно усомниться. В ту пору подобные поступки сурово наказывались. За аналогичные действия в одесской гимназии юный Троцкий (в ту пору его звали Лева Бронштейн) был даже исключен из школы на целый год.

Правда, есть свидетельства того, что Coco Джугашвили умел постоять за себя перед преподавателем, но лишь в том случае, если сталкивался с явной несправедливостью с его стороны. Соученик Сталина Титвинидзе вспоминал, что однажды учитель «Илуридзе вызвал Иосифа и спросил: «Сколько верст от Петербурга до Петергофа?» Coco ответил правильно. Но преподаватель не согласился с ним. Coco же настаивал на своем и не уступал. Упорство его, нежелание отказаться от своих слов страшно возмутили Илуридзе. Он стал угрожать и требовать извинений, но Иосиф обладал крепким, непримиримым характером и упорством. Он снова несколько раз повторил то же самое, заявляя, что он прав. К нему присоединились некоторые из учеников, и это еще больше разозлило преподавателя. Он стал кричать и ругаться. Сталин стоял неподвижно, глаза его так и расширились от гнева… Он так и не уступил».

Видимо, мальчик был «с норовом», но этот случай вряд ли можно трактовать как свидетельство «бессердечия», «жестокости» или «мстительности» Coco Джугашвили. В то же время явное несоответствие реальности однозначно отрицательным оценкам характера Сталина в детстве, которые давали Иосиф Ирамешвили и Хана Мошиашвили на основе малозначительных происшествий или даже голословных заявлений, скорее всего объясняется их необъективностью, для которой было немало причин. Пути Иосифа Ирамешвили и Иосифа Джугашвили разошлись еще в юности. В отличие от своего соученика Иосиф Ирамешвили стал меньшевиком и эмигрировал из Грузии после установления там Советской власти, когда Сталин стал одним из руководителей Советского правительства. Книга Ирамешвили вышла в свет в Германии в 1932 году, когда Сталин уже несколько лет был фактически полновластным правителем СССР, а Веймарскую республику сотрясал глубочайший экономический и острый политический кризис. Пользовавшаяся поддержкой СССР коммунистическая партия Германии во главе с Эрнстом Тельманом подвергалась в это время травле не только со стороны нацистов, но и большинства других политических партий страны. Кампания против германских коммунистов постоянно подкреплялась антисоветской пропагандой, одним из главных объектов которой был руководитель СССР Сталин. Как вспоминал мой отец, проходивший в 1932—1934 годы производственную практику на заводах Круппа в Германии, в ту пору на стенах домов в Германии можно было увидеть плакаты, на которых изображались устрашающие физиономии красных комиссаров и карикатурные изображения Сталина. Антисоветская истерия сопровождала приход нацистов к власти, запрет компартии, а затем и других политических партий. Поэтому выход книги Ирамешвили за несколько месяцев до прихода Гитлера к власти можно рассматривать как часть пропагандистского обеспечения нацистского переворота.

Трудно было ожидать объективности и от Ханы Мошиашвили, на воспоминания которой ссылается Радзинский. Эта женщина, по словам Радзинского, была 112-летней грузинской еврейкой, которая переехала в 1972 году из СССР в Израиль. Вряд ли от дамы столь почтенного возраста можно было получить точные сведения о событиях почти столетней давности. Также известно, что в то время в Израиле, отношения которого с СССР были разорваны с 1967 года, велась активная антисоветская пропаганда, в ходе которой Сталин изображался злейшим врагом еврейского народа, а сторонники СССР в лице компартии Израиля были в явном меньшинстве и подвергались травле.

Но какими бы мотивами ни руководствовались эти авторы воспоминаний и их популяризаторы, может быть, в них все-таки были некоторые зерна истины? Действительно, есть основания полагать, что детство Сталина не было безоблачным. Видимо, конфликты между отцом и матерью возникали часто, и при этом наиболее острые их разногласия вызывало будущее сына. У каждого были веские основания для отстаивания своей позиции.

Отец Сталина был мастером высокого класса в своем деле. В Гори он поселился еще до рождения сына. Владелец сапожной мастерской Барамов пригласил в Гори из Тифлиса лучших мастеров, в числе которых был и Виссарион Джугашвили. A.M. Цихитатришвили вспоминал: «Бесо (так звали друзья Виссариона. – Прим. авт.) скоро стал известным мастером. Большое количество заказов дало ему смелость открыть собственную мастерскую». Затем, когда Coco было 5 лет, его отец вновь уехал в Тифлис и стал работать на обувной фабрике Адельханова. Как вспоминал Семен Гогличидзе, вскоре «между Виссарионом и Кеке (так друзья называли мать Сталина – Екатерину. – Прим. авт.) возникли неприятности по вопросу о воспитании сына. Отец был того мнения, что сын Должен унаследовать профессию своего отца, а мать придерживалась совершенно иного взгляда. «Ты хочешь, чтобы мой сын стал митрополитом? Ты никогда не доживешь до этого! Я – сапожник, и мой сын тоже должен стать сапожником. Да и все равно будет он сапожником!» – так часто говорил Виссарион своей жене. Несмотря на то, что Виссарион жил и работал в Тифлисе, а Кеке с сыном – в Гори, она постоянно беспокоилась: «А ну как приедет Виссарион да увезет сына и окончательно оторвет его от учебы».

Так в конечном счете и произошло. Виссарион приехал в Гори и увез с собой сына в Тифлис, где устроил его работать на фабрику Адельханова. Очевидцы вспоминали, как маленький Coco работал на фабрике: «помогал рабочим, мотал нитки, прислуживал старшим».

И все же мать добилась своего. Она отправилась в Тифлис и увезла сына с фабрики. Как вспоминал Семен Гогличидзе, «некоторые из преподавателей знали о судьбе Coco и советовали оставить его в Тифлисе. Служители экзарха Грузии (высшее лицо грузинского духовенства в те годы) предлагали ей то же самое, обещая, что Coco будет зачислен в хор экзарха, но Кеке и слышать об этом не хотела. Она спешила увезти сына обратно в Гори». В этом споре мальчик был явно на стороне матери. Когда Coco Джугашвили не исполнилось еще и 11 лет, его отец скончался, и спор о будущем сына таким образом решился в пользу матери.

Впоследствии эти споры дали основание Таккеру утверждать, что «победа над сердцем матери» привела Сталина к «самообожанию», развила в нем «чувство победителя», а также породила и «уверенность в успехе». Однако вряд ли любовь матери к сыну является настолько редким явлением в жизни людей, что это приводит к «успехам» и «победам» сталинского масштаба. Кроме того, Таккер игнорирует то обстоятельство, что любовь Екатерины к сыну не была слепой и не мешала ей быть строгой к нему и порой его наказывать. В то же время рассуждения Таккера свидетельствуют о том, что даже реальные факты из детства Сталина могли использоваться против него.

Ясно, что попытки использовать любое событие детства для его дискредитации давали Сталину основания настороженно относиться ко всем, кто обращался к ранним годам его жизни. В то же время очевидно, что в 1930-х годах в СССР ни автор книги «Рассказы о детстве Сталина», ни Булгаков, ни постановщики спектакля «Батум» не пытались дискредитировать Сталина, описывая его детство и юность.

Но может быть, стремление Сталина помешать тем, кто хотел осветить первые годы его жизни, было вызвано не страхом, что будут оглашены сведения, дискредитировавшие его, а его нежеланием увидеть произведения, которые в тогдашних условиях СССР неумеренно восхваляли бы Сталина-ребенка и Сталина-юношу? Объясняя свою позицию по поводу книги «Рассказы о детстве Сталина», он в своем письме в Детиздат писал: «Книжка изобилует массой фактических неверностей, искажений, преувеличений, незаслуженных восхвалений.» Он утверждал, что «книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ – говорят эсеры. Народ делает героев – отвечают эсерам большевики. Книжка льет воду на мельницу эсеров. Всякая такая книжка будет лить воду на мельницу эсеров, будет вредить нашему общему большевистскому делу. Советую сжечь книжку».

Казалось бы, исходя из этих принципов, в Советской стране не должно было публиковаться никаких книг о детстве и юности ее вождей. Но это было не так. В стране издавалось великое множество книг и других произведений о детстве Володи Ульянова-Ленина, Сергея Кострикова-Кирова и многих других руководителей.

Нам неизвестно, какие «фактические неверности», «искажения», «преувеличения», «незаслуженные восхваления» были обнаружены Сталиным в «Рассказах о детстве Сталина». Вполне возможно, что подобные отклонения от истины и «незаслуженные восхваления» увидел Сталин и в булгаковской пьесе «Батум». Однако, казалось бы, принципы постановщической деятельности МХАТа, предусматривавшие создание максимального «вживания» в реальность, сводили к минимуму возможность искажения правды о жизни Сталина. К тому же Булгаков, талант которого высоко ценил Сталин, дотошно описывал все, что ему до поездки в Грузию довелось узнать о деятельности юного Сталина и условиях его тогдашней жизни. В записной книжке Булгакова содержалось подробное описание обстановки, в которой жили друзья Сталина в дореволюционном Батуме. Не были забыты ни «ковер на стене», ни «оружие на ковре», ни «ажурная скатерть», ни «портрет Руставели», ни перечень книг в доме, включавший «Витязя в тигровой шкуре».

Между тем творческие люди, имевшие большой опыт описания других стран и народов, осознали бы, что Булгаков и руководство МХАТа существенно преуменьшали те трудности, которые стояли перед ними. Вероятно, об этих трудностях мог бы предупредить Михаила Булгакова Уильям Сомерсет Моэм. Этот известный английский писатель и не менее известный британский разведчик изъездил чуть ли не всю планету и оставил в своих произведениях множество зарисовок лиц различных национальностей: русских, китайцев, чехов, испанцев, французов, голландцев, индонезийцев, полинезийцев и других. Однако иностранные персонажи неизменно оставались эпизодическими колоритными фигурами, на которых несколько отчужденно взирали главные герои произведений Моэма – британцы. Моэм долго не решался сделать представителей небританских народов главными героями своих произведений. Даже описывая жизнь Поля Гогена в своем романе «Луна и грош», Моэм превратил французского художника в англичанина, хотя он годами жил во Франции, прекрасно разбирался во французской живописи и лично знал многих ее творцов.

Моэм был не уверен в своих способностях изобразить иностранца в качестве главного героя, когда приступил к роману «Лезвие бритвы», в котором центральной фигурой стал молодой американец. В начале своей книги Моэм писал: «Я не думаю, что можно по-настоящему понимать кого-либо кроме своих соотечественников. Потому что мужчины и женщины представляют собой не только самих себя; они также представляют местность, в которой они были рождены, городскую квартиру или ферму, где они учились ходить, игры, в которые они играли детьми, бабушкины сказки, которые они слышали, пищу, которую они ели, школы, которые они посещали, спорт, которым они увлекались, поэтов, стихи которых они читали, Бог, в которого они верили. Все эти предметы сделали людей такими, какими они стали, и эти предметы вы не сможете узнать в пересказе, а лишь в том случае, если вы проживете жизнь этих людей. Вы узнаете все эти предметы лишь в том случае, если вы являетесь этими людьми». Следует учесть, что различия между англичанами и американцами не столь уж велики. Оба народа имеют общие исторические корни. Несмотря на отличия в акценте и в употреблении некоторых слов, у них общий английский язык. Несмотря на отделение Соединенных Штатов от Великобритании более двух столетий назад, их культуры сохраняют широкий взаимообмен и влияют на развитие друг друга. И все же опытный английский писатель сомневался в своих способностях правильно описать американца.

Между тем Булгаков и автор «Рассказов о Сталине» считали, что для них не составит труда описать детство и юность Сталина в Грузии, хотя ее природа совершенно не похожа на природу центральной России, ее народ говорит на языке, совершенно отличном от русского, а ее история в течение многих веков не имела ничего общего с историей России. Сталину было ясно, что эти авторы не считали необходимым вникать в тот духовный мир, в котором он рос в Грузии. Он узнал, что для описания местности, в которой он родился, школы и семинарии, в которых он учился, поэтов, которых он читал, Булгаков и театральные деятели МХАТа выделили всего пару недель и наметили лишь несколько бесед с некоторыми очевидцами первых лет его жизни.

Известно, что Сталин не возражал, когда на страницах книг, театральной сцене или в кино изображали его как руководителя Советской страны, так как он понимал, что описывавшие его люди достаточно хорошо понимают время и условия, в которых он работал в Москве после 1918 года. Вряд ли у Сталина были сомнения в способности различных авторов, включая Михаила Зощенко, написать рассказы о детстве Ленина. Очевидно, Сталин видел, что авторы рассказов о первых годах Ленина были людьми, которые прекрасно понимали особенности жизни провинциальных городов центральной России конца XIX века и многого другого, необходимого для описания детства и юности Володи Ульянова. Неудивительно, что рассказы о юном Ленине чем-то напоминали многие автобиографические рассказы русских писателей конца XIX века о своем детстве и своей юности. Не так уж трудно было русским авторам описать и сиротское детство юного Кирова.

Однако любые попытки рассказать о детстве и юности Сталина по образцам биографии Сергея Кирова или автобиографии Максима Горького были обречены на неудачу. Несмотря на то что к моменту рождения Сталина Грузия уже несколько десятков лет находилась в составе Российской империи, национально-культурные отличия между этим закавказским краем и большей частью России были настолько значительны, что если их не учитывать, то нельзя было понять многие существенные, обстоятельства, которые формировали сознание юного Coco Джугашвили.

Вряд ли Сталин мог поверить в способность Булгакова и сопровождавших его лиц воспроизвести жизнь Грузии конца XIX века, когда узнал, что на знакомство с «грузинским колоритом» «бригада» отвела пару недель и собиралась учитывать мнение лишь одного «режиссера-консультанта грузина». Он имел основание сомневаться в том, что помещенные на стену театральной декорации ковер с восточным орнаментом, ружье, шашки, книжная полка с томиком «Витязя в тигровой шкуре» создадут верное представление о той Грузии, в которой он рос. Вряд ли его обрадовало и сообщение о том, что его самого и его друзей юности, говоривших на безупречном грузинском языке, будут играть артисты МХАТа, которые будут говорить на русском языке с сильным грузинским акцентом. С детства он знал, что люди, говорящие на любом языке с акцентом, вызывают насмешки.

Сталин мог также прекрасно представить себе, что получится, если московские гости будут расспрашивать очевидцев его детства и юности о его жизни. Его уже расстроил опыт общения московского автора «Рассказов о детстве Сталина» с друзьями его детства. Вину за ошибки в книге он возлагал не на автора, а на тех, кто рассказывал ему о детстве Сталина. В своем письме Сталин писал: «Автора ввели в заблуждение охотники до сказок, брехуны (может быть «добросовестные» брехуны), подхалимы. Жаль автора, но факт остается фактом». Казалось бы, Сталин должен был принять решительные меры против «брехунов». Но никаких «мер» против них не последовало. Напротив, известно, что он поддерживал добрые отношения с друзьями своего детства, а в трудные годы Великой Отечественной войны направлял им денежные переводы. Нет никаких свидетельств того, что Сталин пытался повлиять на своих старых Друзей или остановить потоки их воспоминаний. В то же время Сталин опасался, что москвичи и друзья его детства будут говорить на языках разных культур. Многие вещи, чрезвычайно важные для понимания его юных лет, оказались бы неверно истолкованными приезжими в силу незнания ими грузинских реалий. Кроме того, возможность рассказать писателям и артистам о том, как они были близки к самому Сталину, могла заставить друзей его детства восторженно преувеличивать реальные события и безбожно фантазировать.

И все же из всего этого не следовало, что Сталин запрещал писать что-либо о своем детстве и юности или ставить спектакли, посвященные началу его жизненного пути. Теряясь в догадках относительно причин недовольства Сталина пьесой М. Булгакова, Евгений Громов в своей книге «Сталин: Власть и искусство» обращает внимание на то, что «никто не запрещал другую пьесу, построенную во многом на том же материале, что и булгаковская. «Из искры» Ш. Дадиани – о революционной работе молодого вождя в Закавказье, прежде всего в Батуми. Спектакли по этой пьесе шли в трех драматических театрах Тбилиси. В частности, в постановке театра имени Руставели выступил в роли главного героя М. Геловани, что и предопределило его дальнейшую актерскую судьбу как главного исполнителя роли Сталина в советском кинематографе».

Хотя эта пьеса осталась неизвестной для многих за пределами Грузии, советские люди с детства узнавали о начале жизни Сталина в первых же книжках, которые они читали. На первых страницах «Родной речи» мы, первоклассники 1944 года, читали рассказ о детстве Сталина, который следовал за рассказом о детстве Ленина. Было немало и стихов о детстве Сталина. Я помню, что одним из непременных номеров на наших школьных утренниках было выступление одного из моих одноклассников, который «с выражением» читал стихи про юного Кобу-Джугашвили. Были и другие произведения, из которых мы, дети сталинской эпохи, узнавали о юных годах Сталина. По случаю сданных мною на пятерки первых экзаменов за четвертый класс в 1948 году моя сестра подарила мне большую книгу в сто с лишним страниц Георгия Леонидзе «Сталин. Детство и отрочество». Трудно предположить, что эта книга, как и другие подобные сочинения, прошла мимо внимания Сталина, который следил за многими советскими публикациями, а уж особенно за касавшимися его лично.

Из самого факта выхода в свет книги Леонидзе, как и из постановки в Тбилиси спектаклей по пьесе Шалвы Дадиани, становится ясно, что Сталин не препятствовал детальному освещению своего детства и юности, особенно если за такую работу брались люди, для которых Грузия была родиной, а грузинский язык – родным. Очевидно, Сталин не желал, чтобы о его детстве и юности писали авторы, не знавшие Грузии, ее культуры, истории, традиций. Этим, а не желанием скрыть какие-то тайны первых лет жизни скорее всего объяснялось его противодействие появлению пьесы Булгакова во МХАТе.

Глава 2.

НАСЛЕДСТВО, ПОЛУЧЕННОЕ МАЛЬЧИКОМ ИЗ ГОРИ

Разумеется, хотя бы в силу особенностей жанра эпопея Леонидзе не могла дать объективно точный портрет Сталина-ребенка. Автор старался создать впечатление, что и в детстве будущий вождь великой страны проявлял необыкновенные способности и таланты. В то же время, в отличие от многих других биографий, претендующих на научную глубину, грузинский поэт сумел ярко и убедительно показать, в какой степени окружающая среда повлияла на формирование сознания Сталина в первые годы его жизни. В своей эпопее Леонидзе невольно остановился на всех предметах, которые были названы Моэмом, когда тот перечислял, что необходимо знать для верного понимания характера человека определенной национальной культуры. Поэт описал местность, где был рожден Сталин, дом, в котором он учился ходить, игры, в которые он играл в детстве, легенды, сказки и песни, которые он узнавал от бабушки, матери и отца, пищу, которую ели в доме Джугашвили, школу, в которую ходил Coco, спорт, которым он увлекался, книги писателей и поэтов, которые он читал. О том, что многие из этих предметов, отражавших национальную специфику Грузии, требовали специальных пояснений для русского читателя, свидетельствовали семь страниц примечаний в конце книги.

Нельзя сказать, что авторы биографий Сталина (в том числе американцы, англичане, «россияне») не обращали внимания на то, что Сталин родился в Грузии, был грузином по национальности, а его родным языком был грузинский. Некоторые из них даже старались обратить особое внимание на национальное происхождение Сталина, пытаясь в этом найти объяснение его характера, его жизни и деятельности. Для того чтобы пояснить, что значит быть грузином, некоторые американские и английские авторы попытались описать «грузинский характер».

Так, в своем труде «Сталин как революционер. 1879—1929» Роберт Таккер открывал главу, посвященную первым годам жизни Сталина, длинной цитатой из книги князя В. Багратиона «Географическое описание Грузии», изданной в конце XVIII века. В ней говорилось, что грузины – «упорны в бою, любители оружия, гордые и дерзкие. Они настолько любят личную славу, что готовы пожертвовать своей родиной или своим владыкой ради личного успеха. Они гостеприимны, приветливы. Если собираются два или три грузина, они быстро найдут возможность весело провести время. Они щедры и даже расточительны по отношению к своей и чужой собственности. Они никогда не думают о накоплении богатства… Они проявляют преданность по отношению друг к другу и оказывают поддержку друзьям, они помнят добро и обязательно за добро платят добром, но будут стараться отомстить обидчику. Они быстро переходят от одного настроения к другому. Они упрямы, честолюбивы, склонны к лести и обидчивы». Видимо, предполагалось, что этот перечень противоречивых качеств, названных грузинским князем почти два столетия назад, в какой-то степени поможет читателю понять образ мыслей и жизни Сталина.

Многие качества из этого перечня князя Багратиона использовал и английский советолог Роберт Конквест, который в своей книге «Сталин. Покоритель народов» писал: «Про грузин пишут, что они – народ веселый, живой, гостеприимный, щедрый, верный, благородный, любящий удовольствия, ленивый, независимый, бродячий, переменчивый в настроениях – все эти определения взяты из различных путевых заметок за последние столетия. О них часто говорят, что они могут пить часами, не опускаясь до состояния грубого опьянения, характерного для северных народов; они пляшут, танцуют и произносят остроумные и многословные речи». Перечисление этих качеств понадобилось Роберту Конквесту для того, чтобы категорически заявить: характер Сталина «был по обычным меркам очень негрузинским… Сталин, разумеется, с трудом соответствует этому стереотипу, хотя одна характеристика, типичная для горца любого края, – склонность к мстительности, гораздо лучше к нему подходит». Отличие Сталина от «типичного грузина» Конквест объяснил тем, что он был выходцем из «Верхней Картли – района, который отличается суровостью по сравнению со своими более легкими по характеру соседями».

Правда, некоторые авторы считали, что для понимания национальных черт Сталина надо полагаться не на стереотипные оценки, а на факты из истории Грузии, ее природы, ее геополитического положения. Несмотря на их неполноту и некоторые ошибки, сведения из книг Баллока и Таккера приближали читателя к знакомству с Грузией. В то же время предложенные ими перечни географических фактов и исторических событий не позволяли понять, как они преломлялись в национальном сознании грузинского народа и как они повлияли лично на Сталина. В отличие от них Леонидзе, будучи грузинским поэтом, не просто описал природу Грузии и различные исторические события, а сумел передать эмоциональное отношение человека к своей родине, где он провел детство и юность.

Знаменательно, что Георгий Леонидзе начинал свое повествование о Сталине с главы «Горы». Величественные заснеженные горы – наиболее яркая природная примета Грузии, о которой зачастую говорят уроженцы этой страны, вспоминая родину. Древность гор наводит на мысли о доисторических и легендарных временах, а поэтому глава открывалась эпиграфом из Софокла: «Тут властвует титан, огонь принесший, – бог Прометей» и фразой: «Горы стоят высокие, как из потопа взмытые».

Горные хребты защищали землю Грузии от врагов и в то же время через горные перевалы испокон веков проходила важнейшая сухопутная дорога Евразии. По горным тропам в долины Грузии проникали различные племена и народы. «Шли в потоках кровавых по плечи, в ураганах, сметавших полки их, за плечами у них – Междуречье и Галисия, Каппадокия».

Легендарные времена смешивались со страницами древнейшей истории: «Здесь пришельцы очаг положили, что из края далекого хеттов, принеслись на мерановых крыльях, в боевые кольчуги одеты». Если следы пребывания в Грузии хеттов, перемещавшихся из Европы в Малую Азию, подтверждались данными археологии, то сказочные крылатые кони «мерани» – это неотъемлемая часть древних грузинских легенд.

С древней историей и легендами связан и родной город Сталина – Гори. («Город, сжатый платановой бурей, тополя, как зеленое пламя, здесь и ветер звучит, как пандури, тонкозвонный – рожден ледниками».) Название города означает по-грузински холм, и относится оно к возвышению в пределах города. По преданию, на этом холме происходили сражения фантастических существ – дэвов. Потом здесь совершались кровопролитные сражения людей. Для защиты края от врагов в незапамятные времена здесь была воздвигнута крепость. Предание гласит, что в основание крепости Уплос, внук легендарного предка грузинского народа Картлоса, сложил кости тех, кто погиб, защищая родной край.

У стен Горийской крепости, о которой впервые упомянуто в VII веке, происходили сражения, в ходе которых решалась судьба Грузии: «О, сколько здесь, под сенью персиков, азийских, римских орд положено!… Здесь Искандер (Александр Македонский. – Прим. авт.) бил дверь скалистую, тряся страну, как ветку тополя, ломал монгол щиты неистово и к небу вел костей акрополи. Здесь Митридат дружины римские призвал для собственной погибели. Араб, рыча здесь ров обрыскивал, меч Халифата зноем выбелив… Кизилбашские (персидские. – Прим. авт.) кони, хазаровы… Искры мечут копыта ударами… Что влекло их, чем край этот радовал императора, шаха, султана?»

Спускаясь с гор, захватчики обнаруживали богатую землю Грузии, или Картли. «Картли вся – один блестящий сад, осыпанный эмалью, сад, где яхонтовы ливни, где цветущей веет далью». Частью «сада Картли» является и город Гори, где «все балконы в резьбе, и струится по резьбе винограда аллея, кровли плоские – черепица, стен облупленных пятна белеют».

Грузинский народ столетиями вел борьбу за свою свободу и независимость. «Гордой свободы рыцари здесь вырастали лучшие, крепли они в сраженьях, горем отчизны мучаясь… Чтили здесь меч и тигрову силу превыше прочего, деды клялись и правнуки славой оружья отчего… Нас враги покорить не сумели, хоть терзали и гнали жестоко, дух свободы в лесах и ущельях, в сердце гор затаился до срока».

Народ свято хранил память о своих великих достижениях: «Помня заслуги вечные предков, дела воителей, дали Кура с Арагвою Горгасала, Строителя». (Горгосал – прозвище грузинского царя V века Вахтанга. Давид-Строитель – грузинский царь XII века. – Прим. авт.) В Грузии тщательно сберегались как напоминания о древней цивилизации, так и обычаи традиционной народной культуры, которые уводили в доисторические времена. Эти культурные традиции сопровождали человека от рождения до смерти.

В отличие от многих биографов Сталина, Леонидзе посвятил рассказу о его рождении целую главу, в которой описал многочисленные обряды, сопровождавшие вступление в жизнь ребенка в грузинской семье. По преданию, при рождении великого человека на кровлю его дома садится ястреб, а в воздухе слышен клекот орлов. Леонидзе писал: «Не сидел на кровле ястреб, и орлы не клекотали, крылья птахи над лачугой мерзлым бисером блистали». Однако никаких знамений не надо для того, чтобы весть о рождении ребенка принесла радость не только родителям, но и всем их родственникам, друзьям и соседям. Они сравнивают появление ребенка с появлением солнышка в доме, повторяя слова народных стихов: «Солнце в доме и снаружи!»

Тепло нового солнца согревает дом Джугашвили в этот холодный декабрьский день, и соседи спешат поздравить родителей: «Яблоки приносят гости, виноград, сухие сласти, молодая мать встречает, присмиревшая от счастья». Рождение ребенка требует соблюдения множества обычаев: «Петуха тут в дом приносят, – бдительным пусть мальчик будет, ласточку у рта проносят, – как она, пусть быстрым будет. Ставят соль у изголовья, – пусть он мудрым в жизни будет, сахар на сердце положен, – пусть он добрым к людям будет. Под луной он спит погожей, – пусть он крепкотелым будет, в колыбель кладут железо, – непоколебимым будет».

Этим не исчерпываются церемонии вокруг младенца: «Посмотрев звезду над домом, по старинному закону, каждый близкий у младенца руки, лоб, колени тронул… Шашку в воду окунули, в той воде младенца вымыли. Вкруг огня обносят трижды: если близко ангел гибели, пусть его огонь тот выжжет. Принесли коня соснового, – будто мальчик в скачке ярой; воду льют в огонь холодную, – всякий вред пусть выйдет паром. Тех, кто могут сглазить, тут же всех прокляли, и дом их: нож им в сердце, пепел глазу, пламя – в дверь и в кровлю громы». Так проклинают всех врагов новорожденного, нынешних и будущих.

Глядя на новорожденного, отец Виссарион умильно приговаривает: «Дорогой, расти скорее!» и напоминает своей жене: «Ты же, мать, меня послушай: ты целуй младенца в ухо, чтобы всех он был послушней. Ты купай, чтоб крепли кости, в той воде, где мерзнут мрежи, но смотри, из общей чашки не пои, – ты рост задержишь!»

Радость по случаю рождения сына достигает своей кульминации во время Дзеобы – пира в честь новорожденного. Как ни беден сапожник, он готов был в этот день угощать всех, кто пришел его поздравить: «Хлебы длинные, шотеби на лоток из вяза рушит… Рыбу, что нежнее сливок – пичхули, – отведать просит, и зажаренную куру, и шашлык росистый вносят». Хозяин дома сожалеет, что из-за зимы он не может поставить на стол «тархун душистый» и «свежий лук, сверкавший, как сверкают женщин зубы».

Первый тост тамады в честь новорожденного: «Пусть растет он всем на радость, крепкокостным, полным жизни. Долголетье – груди матери, силе отчей и отчизне! Пусть семью поднимет эту, чтоб прославилась немало. Станет шлемом нашей родины, на лице ее – забралом!» В течение своей жизни Coco предстояло выслушать великое множество красочных тостов, сопровождавших любое грузинское застолье. Став взрослым, он научился строгому порядку, в котором должны произноситься застольные речи, и овладел искусством сочинять тосты, соединяя в них наблюдательность и мудрость, юмор и патетику, дань традиции и импровизацию.

Однако ни пожелания здоровья, высказанные во время Дзеобы, ни тщательное выполнение различных ритуалов не обеспечили ребенку надежную защиту от недугов и несчастий, угрожавших его жизни еще в детстве. Судьба чуть не принесла семье Джугашвили новое горе, подобное тому, которое они уже испытали, потеряв двух первых сыновей. Оспа, следы которой сохранились на лице у Сталина на всю жизнь, и тиф чуть не погубили его в детстве. Одна из этих болезней описана в поэме Леонидзе: «Весь раскаленный, мечется ребенок, жаром схваченный, и мать над ним в волнении, с надеждою утраченной.» Теперь мать поет над ребенком «песнь… печальную… униженно». Народная примета утверждает, что для спасения ребенка матери надо выпросить милости у «батонеби», духов, которые приносят оспу, корь и другие болезни. «Они ведь любят пиршество, чтоб пелись песни разные, потехи любят шумные, цветы же только красные. Чтоб стол с вином рубиновым, чтоб их встречали весело, чтоб красными паласами все стены им завесили. Сердить нельзя, встречайте их подарками, утехами, – сестер и братьев семеро со всех сторон приехало».

Однако в бедном домике нет дорогих вещей, угодных носителям губительных болезней. «Что батонеби в дар нести, чтоб я их не обидела? Парча им очень нравится, – в глаза парчи не видела. Ковров нет, тканей с золотом, атласа не отыщете. Простите, батонеби, нас, мы нищие лет тысячу». Однако по мере возможности мать старается отвратить роковой исход: «Ковром я ситец выстелю, развешу не напрасно я – зальет все красным отсветом сиянье ситца красного. Давай и сок вам сахарный, давай цветы вам алые, а молоко, что любите, с трудом купила малому. Но я его добуду вам, все сделаю по-вашему, в золе спеку вам хлебец я, достану яиц крашеных. И если нету факела, светить вам, ярко-красного, у господина выпросим орехового масла мы». Мать готова сделать все, чтобы ублажить жестоких и требовательных «батонеби», и просит смилостивиться над ней: «Слез много мною пролито, у счастья я в немилости, простите, драгоценные, ребенка дайте вырастить!»

Кроме тяжелых болезней, в жизни маленького Coco были и другие несчастья. Как вспоминал Семен Гогличидзе, «как-то раз, 6 января на «иордань» возле моста через Куру пришло много народу». Пришла и группа певчих, среди которых был Coco. Неожиданно в эту группу певчих врезался фаэтон. Дышло фаэтона ударило Coco по щеке, а колеса проехали по ногам мальчика. Coco упал и потерял сознание. После этого, как вспоминал Гогличидзе, «подняли потерявшего сознание ребенка (Coco было тогда 10—11 лет) и доставили домой. При виде изувеченного сына мать не могла сдержать горестного вопля. Coco открыл глаза и сказал: «Не бойся, мама, я чувствую себя хорошо». Прибывший врач промыл рану, остановил кровотечение, сделал перевязку и объявил, что внутренние органы не повреждены. Через две недели Coco вернулся к занятиям».

Возможно, это была не единственная травма в жизни Coco. He исключено, что еще раньше мальчик, который любил карабкаться по скалам и лазить по деревьям, довольно сильно упал, повредив руку. Точно неизвестно, какая из травм имела своим последствием повреждение левой руки на всю жизнь. В приводимом Радзинским отрывке из «Медицинской истории И.В. Сталина» сказано: «Атрофия плечевого и локтевого суставов левой руки вследствие ушиба в шестилетнем возрасте с последующим длительным нагноением в области локтевого сустава». Из-за этого повреждения сустава Сталин впоследствии не был призван в армию. (Ссылаясь на то, что Сталин связывал повреждение руки с наездом на него фаэтона, Радзинский обвинял его во лжи, утверждая, что на самом деле Сталин повредил себе руку во время теракта, в котором он якобы участвовал в 1907 году. Никаких серьезных свидетельств в пользу своей версии Радзинский не смог привести.)

Однако вопреки болезням и несчастным случаям мальчик выжил. Правда, Радзинский уверяет, что юный Coco был «тщедушен и мал», а также «болезненно горд» и «вызывающе груб, как многие дети с физическими недостатками» (Радзинский приводит справку из «Медицинской истории И.В. Сталина» о сращивании у него двух пальцев на левой ноге, и упоминает следы оспы на лице). Coco «стеснялся плавать в Куре», утверждает Радзинский, ссылаясь на письмо некоего К. Дживилегова. На страницах же книги Леонидзе изображен живой, общительный мальчик – непременный участник традиционных игр в «чилику» и в «чижика». Он смело прыгает в бурные потоки рек, текущих через город: «У плотов, де волны хлестки, рвут, взъерошась, мокрый камень, вплавь идет черенок малый: чтоб хвастнуть перед друзьями, как стрела, пронзивши зоду, в ней встает он вверх ногами».

В эпопее Леонидзе Coco предстает как вожак отряда ребят, вооруженных самодельными луками. Нарисовав на своем лице усы углем и приделав бороду из соломы, он изображает то горца Восточной Грузии – хевсура, то народного героя Миндию, то Кобу или Яго из романа Александра Казбеги, то Како из романа Ильи Чавчавадзе «Како-разбойник». Эта игра с прятками, погонями, засадами. Порой он – участник «криви» (бокс, в котором сражаются две команды): «Не победить его никому, крепкий не вырвать пояс, словно скала, стоит Coco, опытный мастер боя». (Противореча своим словам о тщедушности и слабости Coco, Радзинский приводит слова соученика Сталина Михаила Церадзе о том, что «любимой игрой Coco был «криви». Довольно необычное занятие для «слабого, тщедушного» мальчика!)

Сверстники и друзья Сталина также говорили о живом характере мальчика, его активном участии в детских играх. П. Капанадзе вспоминал: «С виду Иосиф Джугашвили был худой, но крепкий мальчик. Жизнерадостный и общительный, он всегда окружен был товарищами. Он особенно любил играть со своими сверстниками в мяч (лапту) и «лахти». Это были излюбленные игры учеников. Иосиф умел подбирать лучших игроков, и наша группа всегда выигрывала».

Бывшие товарищи Coco по школе обращали внимание прежде всего на подтянутый, бодрый вид мальчика, что совершенно не похоже на тщедушное, мрачное, злобное существо, изображенное в книге Радзинского. Один из соучеников И.В. Сталина, Г. Глуриджидзе, вспоминал: «Иосиф был среднего роста, худощав. В школу он ходил, перевесив через плечо сумку из красного ситца. Походка – уверенная, взгляд живой, весь он – подвижный, жизнерадостный».

Нет сомнения в том, что спасением от тяжелых болезней и последствий несчастных случаев, превращением в здорового ребенка Coco был обязан усилиям своих родителей. Беднякам, едва сводившим концы с концами, этого добиться было нелегко. Семья Джугашвили жила в бедной верхней части Гори, населенной главным образом выходцами из грузинских деревень. В эпопее Леонидзе гончар, портной, плотовщик, кузнец, железнодорожный рабочий рассказывали о своей нелегкой судьбе.

Привлекая своими материальными возможностями, город в то же время воспринимался крестьянами как мир хаоса, а порой как царство обмана и порока, где деревенских жителей всякий норовил обмануть или совратить с истинного пути. Лишь отчаянная нужда в деревне заставляла крестьян искать счастья в непривычной городской среде. Однако потоку крестьянских «частиц», которые втягивались в город, противостояли классовые и иные барьеры. Социальное неравенство в грузинских городах имело ярко выраженную этническую окраску, так как буржуазия и значительная часть городских средних слоев населения не представляли собой коренное население Грузии. В Гори обеспеченное большинство населения составляли армяне, а бедное меньшинство – грузины. Объясняя природу межэтнических противоречий в Грузии, Сталин в своей работе «Марксизм и национальный вопрос» писал: «В Грузии есть антиармянский национализм, но это потому, что там есть еще армянская крупная буржуазия, которая, побивая мелкую, еще не окрепшую грузинскую буржуазию, толкает последнюю к антиармянскому национализму». Врагами новых пролетариев были богатые горожане, обиравшие их, недоплачивая им за работу или завышая цены за необходимые продукты. Описывая чувства горийских бедняков, Леонидзе писал: «Враг за прилавком властвует, как ястреб, когти правит, он муравья не тронет, а бедняка раздавит… Всего тебя опутает тот кровосос холодный, что ловит в паутину, как мух, крестьян голодных». Подобные рассказы мог слышать маленький Coco с детства от гостей отца, собиравшихся в их доме.

По мере того как многие недавние крестьяне обнаруживали, что путь наверх в городской среде для них закрыт, а вернуться назад в деревню они либо не могли, либо не желали, они становились рабочими, то есть трудящимися, не имевшими собственных орудий и средств производства. В то же время они не расставались с надеждами выбиться в состоятельные слои общества.

В серии статей, написанных им в 1906—1907 годы – «Анархизм или социализм?», Сталин явно имел в виду своего отца, когда говорил о новых пролетариях, стремящихся разбогатеть, чтобы стать собственником: «Представьте себе сапожника, который имел крохотную мастерскую, но не выдержал конкуренции с крупными хозяевами, прикрыл мастерскую и, скажем, нанялся на обувную фабрику в Тифлисе к Адельханову. Он поступил на фабрику Адельханова, но не для того, чтобы превратиться в постоянного наемного рабочего, а с целью накопить денег, сколотить капиталец, а затем вновь открыть свою мастерскую… Работает пролетаризированный сапожник и видит, что скопить деньги – дело очень трудное, так как заработка едва хватает даже на существование. Как видите, у этого сапожника положение уже пролетарское, но сознание его пока еще не пролетарское, оно насквозь мелкобуржуазное. Иначе говоря, мелкобуржуазное положение этого сапожника уже исчезло, его нет больше, но его мелкобуржуазное сознание еще не исчезло, оно отстало от его фактического положения».

Надеждам Виссариона Джугашвили на то, чтобы разбогатеть, не суждено было сбыться. После его смерти Екатерине Джугашвили пришлось взять на себя все заботы по содержанию себя и сына. Семен Гогличидзе вспоминал: «Мать Coco – Кеке – была прачкой… Кто не знал эту живую и трудолюбивую женщину, которая всю свою жизнь проводила в работе?! У этой одаренной от природы женщины все спорилось в руках – кройка и шитье, выпечка хлеба, расчесывание шерсти, уборка и т. п. Некоторые работы она брала сдельно. Она работала также поденно и брала шитье на дом». Екатерина Джугашвили хотела, чтобы ее сын учился, не испытывая материальных лишений. Г. Глуриджидзе вспоминал: «Его заботливая мать, зарабатывавшая на жизнь кройкой, шитьем и стиркой белья, старалась, чтобы сын был одет тепло и опрятно. На Иосифе было синее пальто, сапоги, войлочная шляпа и серые вязаные рукавицы. Шея обмотана широким красным шарфом. Нравился нам его яркий шарф». Возможно, среди детей бедняков Гори Coco выглядел богато одетым щеголем.

На самом же деле Сталин рос в отчаянной бедности и находился на одной из самых низких ступеней социальной лестницы, в то время как его будущие партнеры по политической деятельности с детства принадлежали к высшим слоям общества. Будущий коллега Сталина по Большой Тройке представитель денежной аристократии США Франклин Делано Рузвельт родился в родовом поместье Гайд-парк. До 14 лет он воспитывался дома и мог наблюдать «простых людей» лишь из окна личного салон-вагона, в котором Рузвельты путешествовали по стране. Другой коллега Сталина по Большой Тройке, Уинстон Черчилль, родившийся в дворце Бленхейм, был потомком древнего, богатого и влиятельного рода английских герцогов Мальборо. Будущий глава Франции Шарль де Голль рос в состоятельной дворянской семье в городе Лилль.

Более скромным было социальное происхождение будущих антагонистов Сталина в годы Второй мировой войны, которые пришли к власти в своих странах на волне бурных общественных потрясений. И все же таможенный чиновник Алоиз Гитлер мог обеспечить свою семью гораздо лучше, чем Виссарион Джугашвили – свою. Даже после смерти своего отца Адольф Гитлер смог безбедно жить за счет пенсии, ничем не занимаясь и слоняясь по улицам Вены. Отцом Бенито Муссолини был деревенский кузнец, но семью содержала мать, работавшая сельской учительницей, так что социальный статус семьи был выше, чем у семьи Джугашвили.

Более высоким социальным происхождением отличались и предшественники Сталина по руководству страной с 1917 года, а также его соперники в партии. Володя Ульянов, будущий Ленин, родился в дворянской семье инспектора народных училищ в Симбирске. В том же городе в семье директора гимназии родился один из первых премьеров послефевральской России Александр Керенский. Один из видных коллег, а затем соперников Сталина Н.И. Бухарин родился в семье московских учителей. Главный соперник Сталина в партии Лев Бронштейн (Троцкий) рос в семье процветавшего землевладельца. Вряд ли кто-либо из высших руководителей первой половины XX века с детства рос так близко к людям, составлявшим подавляющее большинство человечества – бедноту, как Сталин.

По оценке И. Дейчера, Сталин был значительно ближе к народу по своему происхождению, чем многие его оппоненты. Он замечал: «Троцкий увидел впервые бедность и эксплуатацию из окна дома недавно разбогатевшего еврейского землевладельца, сыном которого он был. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Раковский, Радек, Луначарский, Чичерин и десятки других узнали о пороках общества, против которых они ополчились, с гораздо более далекого расстояния. Некоторые видные большевики, такие как Калинин, Томский и Шляпников, были сами рабочими; как у большинства русских рабочих, у них корни были в деревне. Но даже среди последних никто в юности так непосредственно и остро не ощутил атмосферу жизни крепостного крестьянства, как Сталин-Джугашвили».

Многим будущим партнерам и политическим оппонентам Сталина пути к образованию и интеллектуальным занятиям были открыты с детства. Родители Бухарина, Ульянова-Ленина, Керенского использовали свои профессиональные педагогические навыки для занятий со своими детьми с первых же лет жизни, приобщая их к ценностям городской интеллигенции. Чтобы должным образом подготовить сына к будущей жизни, родители Бронштейна-Троцкого отдали его с 8 лет в одесскую гимназию и на воспитание в образованную одесскую семью Шпенцеров. Помимо усилий матери Рузвельта по воспитанию сына в духе, соответствующем ценностям их избранного крута, для обучения сына были наняты гувернантки из Германии и Швейцарии, и тот с детства знал в совершенстве немецкий и французский. Родители Черчилля, как это свойственно британским аристократам, не обременяли себя занятиями с детьми, зато его воспитанием и образованием занимались педагоги лучших частных школ Англии.

Почему же выходец из скромной социальной среды занял место наравне с теми, кому с детства было обеспечено более высокое положение в обществе? Хотя родители Сталина не могли дать ему ни богатства, ни элитарного образования, ни связей, ведущих в высшее общество, они с детства одарили мальчика богатствами народной культуры Грузии. Виссарион и Екатерина не могли нанять ребенку гувернантку, владевшую иностранными языками, зато родители, дедушки и бабушки познакомили ребенка с окружавшим миром, соблюдая при этом старозаветные правила и посвящая его в древние предания своего народа. «Ставят сына, чтоб с балкона, по обычаю страны, лик увидел неповторный, стража мира – лик луны». Они рассказывали Coco сказки и легенды грузинского народа: «Бабушка и мать ему открыли сказочное, сахарное слово, в их сказаньях, сладких былях дышит страсть далекого былого». Ребенок узнал легенду про Амирана – героя грузинских легенд, подобного греческому Прометею, который был прикован богами к скалам за то, что он дал людям огонь.

Герои легенд находились близко от Coco на родной земле. Амиран-Прометей был прикован в горном ущелье недалеко от Гори. В стенах Сурамской крепости был живьем замурован юный Зураб, пожертвовавший собой, чтобы крепость была достроена. А в Восточной Грузии недалеко от города Душета на дне Базалетского озера спал в золотой колыбели младенец. Люди знали: когда младенец проснется и поднимется со дна озера, Грузия обретет счастливую жизнь.

Многострадальную и героическую историю своей страны маленький Coco узнавал сначала из легенд. В одной из них рассказывалось о том, что, когда земля перестала родить хлеб, люди попытались отмыть ее от крови, которой она пропиталась. Однако когда они отмыли землю от крови, то остались лишь голые камни, так как вся земля Грузии пропитана кровью. Легенда о злом князе, который заставлял крестьян гибнуть в сражениях с орлами, чтобы добыть ему орлиные перья для стрел, завершалась словами: «Горы Картли, глина гор тех вся на их костей замесе».

В детстве Coco слушал не только легенды, но и песни своего народа и учился их петь: «Он поет, и льется голос ветерком, волнуя выси. Голос звонкий, ясный, сладкий, как роса рассвета, чистый». Позже в училище преподаватели заметили певческие способности Coco Джугашвили. Преподаватель училища Г.И. Елисабедашвили вспоминал: «У этого очень одаренного мальчика был приятный высокий голос – дискант. За два года он так хорошо усвоил ноты, что свободно пел по ним. Вскоре он стал помогать дирижеру и руководил хором… Я, как молодой дирижер, был заинтересован в том, чтобы показать себя хорошим руководителем. И действительно, хор у меня был поставлен хорошо. Мы исполняли вещи таких композиторов, как Бортнянский, Турчанинов, Чайковский… Coco хорошо пел в хору учеников духовного училища. Обычно он исполнял дуэты и соло. Часто заменял регента хора».

И все же Coco чувствовал неудовлетворенность тем, что не мог петь любимые песни, которые он знал с раннего детства. СП. Гогличидзе вспоминал, что однажды мальчик обратился к нему с вопросом, почему в училище не поют светских песен. «После некоторого раздумья я ответил, что наша школа – духовное училище, поэтому мы должны хорошо знать церковное пение, для городского же училища это необязательно. «Я думаю, – возразил Coco, – что и мы ничего не потеряем, если хоть иногда будем исполнять народные песни. Попросим, может быть, разрешат». Приехавшему для инспекции преподавателю духовной семинарии понравился хор и пение Иосифа Джугашвили. СП. Гогличидзе «поговорил с ревизором о введении в училище светского пения. Я передал ревизору о нашем общем желании, причем и Coco принял участие в этой беседе… Через некоторое время от экзарха было получено разрешение исполнять светские песни… После этого в стенах училища часто можно было слышать грузинские народные песни, исполняемые хором под руководством Coco: «Чаухтет, да чаухтет Бараташвили» («Узнаем и узнаем Бараташвили»), «Курдгели намоцанцалда» («Зайчик попрыгал»), «Вай шен чемо тетро бато» («Горе тебе, мой белый гусь») и другие».

С детских лет Coco освоил трудное искусство грузинского танца на носках: «Цангалу мы затянем, спляшем мы в хороводе. Пляшет Coco всех лучше, как на носках он ходит!»

Родители Coco Джугашвили не могли дать сыну книжных знаний, но они воспитали в нем уважение к книге, основанное на почитании поэмы Руставели. В Грузии на свадьбу Молодоженам в качестве подарка преподносили книгу «Витязь в тигровой шкуре». Еще до поступления в школу с помощью священника Котэ Чарквиани, в доме которого жила впоследствии семья, Coco освоил грузинскую азбуку. На стене бедного домика сапожника Джугашвили красовалось изображение Шота Руставели, работавшего над рукописью книги. Позже, по свидетельству друга его детства П. Капанадзе, Сталин сам нарисовал портрет Шота Руставели, а потом и портреты других грузинских писателей. У мальчика появилась страсть к чтению: «Он растет не как другие, что лишь заняты игрою, – выше всяких книг обычных ставит книги о героях. Про Арсена учит сказы, жадно ищет с ним он схожих, выбрал первым Саакадзе, что в броне сражений ожил. Любит Диди-Моурави, всех героев горделивых, что в народном сердце живы». (Арсен Одзелашвили – предводитель крестьянских восстаний в начале XIX века. Георгий Саакадзе, или Диди-Моурави, то есть «Великий правитель» – выдающийся полководец и государственный деятель Грузии начала XVII века, боровшийся против иноземных захватчиков и феодалов за объединение страны. – Прим. автора.)

Coco брал книги в частной Горийской библиотеке. Евгений Громов считает, что «вероятно, первой художественной книгой, взятой им там, явилась повесть Даниэля Чонкадзе «Сумарская крепость». Написанная в духе американского романа «Хижина дяди Тома», она бичевала крепостничество и была пронизана сочувствием к страданиям грузинских крестьян». Громов отмечает, что «в Горийском училище Иосиф читает книги преимущественно грузинских авторов – поэмы и рассказы И. Чавчавадзе, А. Церетели, Р. Эристави. Самое яркое литературное впечатление его детства – роман «Отцеубийца» А. Казбеги». Особенно ярко в романе изображен борец за свободу народов Кавказа, сторонник Шамиля – Коба. По словам И. Ирамешвили, «идеалом и предметом мечтаний Coco являлся Коба… Он хотел стать вторым Кобой, борцом и героем… С этого момента Coco начал именовать себя Кобой и настаивать, чтобы мы его именовали только так. Лицо Coco сияло от гордости и радости, когда мы звали его Кобой».

Содержание любимых книг перекликалось с семейными рассказами о предках Джугашвили. Прадед Сталина – Заза был активным участником восстаний в Грузии, направленных то против местных князей, то против российских властей. В главе «Заза Джугашвили» Леонидзе писал о прадеде Сталина: «Он тогда с народным войском, с тяжким дедовским булатом, над Арагвой и Лиахвой проносился бурь раскатом. Он восстал на Цицишвили (богатый грузинский князь. – Прим. авт.), стал у вольных сел на страже, и петли, и смертной пули избежал он не однажды.» Мать Сталина уверяла: «В деда вышел сын наш милый, силой сердца прямо вылит, – мать сказала, вспомнив деда, деда Заза Джугашвили». (На самом деле речь шла о прадеде.) Вероятно, в сознании Coco рассказы об истории Грузии, современные книги о народных героях и семейная сага соединялись моралью о благородстве борца за народную свободу.

Но неужели чтение приключенческих книг, посвященных грузинской истории, знакомство с легендами и преданиями, песнями и танцами, обычаями родного края могли компенсировать мальчику отсутствие высококвалифицированных педагогов, незнание иностранных языков, незнакомство с манерами и привычками «интеллигентного общества»? Многие биографы Сталина приходят к однозначному выводу: социальное происхождение Сталина задержало его культурное развитие, а это обстоятельство способствовало появлению в его характере «комплекса неполноценности», озлобленности, мстительности и других отрицательных качеств. При этом они вольно или невольно принижают ценность традиций народной, национальной культуры.

Хотя отец и мать Сталина не могли научить его даже читать и писать, с первых же лет его жизни они привили ребенку любовь к Грузии, уважение к труду крестьянина, научили почитать семейный очаг. Народные предания о родине, ее истории и традициях, ее обычаях и нравах, которые слышал Coco от своих родителей, родственников и близких, прочно соединялись в его детском сознании с самым дорогим и заветным – домом, семьей, родными, друзьями, а потому, наверное, усваивались гораздо прочнее, чем знания, которые получали дети в более состоятельных семьях, о далеких странах и народах.

Это его собственные предки, жившие там же, где и он жил, а не в неизвестных ему краях, совершали подвиги, защищая родину, честь рода и семьи. Эти предания внушали мальчику мысль о том, что лишь люди, способные на такой героизм, достойны называться мужчинами. В сознании ребенка формировалось восприятие родины и народа, их прошлого, их традиций, как великих святынь, требующих трепетного уважения и готовности пожертвовать всем ради их защиты. Как и в любом народе, традиционная культура, рожденная в условиях суровой борьбы народа за выживание, вооружала ребенка стремлением беззаветно выполнять общественный долг и высокой требовательностью к себе.

Хотя мальчик рос в городе, а его родители уже стали горожанами, они приобщали его к крестьянской народной культуре, в которой сохранились древние легенды и мифы, песни и сказки, заветы архаического магического мышления, отголоски которого звучали в обращении к «батонеби» или в обрядах при рождении детей. Однако эта первозданная культура представляла собой не только свод примет, сказаний и правил поведения в общине. Этнографы давно уже обратили внимание на то, что выходцы из традиционных общин являются подлинными кладезями знаний о природе. Нет сомнения в том, что родители Coco были носителями этих знаний и скорее всего старались передать их сыну. Сохранение в памяти этих знаний, постоянное их использование и пополнение не могло не развивать цепкой и прочной памяти, обостренной наблюдательности и способности внимательно анализировать окружающие явления. Под влиянием родителей эти способности развивались рано и не в меньшей степени, чем педагогами первоклассных учебных заведений.

Очевидно, что третируемая как второсортная народная культура на самом деле воспитывает сильных в моральном и интеллектуальном отношении людей. Эти сильные моральные и интеллектуальные качества обеспечивают успех выходцев из традиционных общин и в современной цивилизации.

Исследователи из женевского института социального развития ООН давно пришли к выводу, что необразованные и не знающие городских манер молодые представители традиционной культуры опережают своих сверстников-горожан в освоении городских профессий и социальном продвижении в городской среде. В отличие от коренных горожан, нередко уверенных в достаточности своих знаний о своей среде обитания (зачастую весьма поверхностных), новички урбанизированного мира воспринимают город как удивительную и жизненно важную загадку, в которой им необходимо разобраться, как это важно для человека, живущего среди загадочной и опасной природы. У них с детства развиты обостренная наблюдательность, умение прочно запоминать все увиденное и услышанное. Эти качества помогают молодым людям лучше учиться, быстрее овладевать профессиональными навыками и премудростями сложных наук, а затем открывать новые горизонты в самых различных областях материальной и духовной, производственной и общественной жизни.

Вероятно, родители Coco, у которых он был единственным ребенком, выжившим после смерти в младенчестве его старших братьев, постарались сделать все от них зависящее, чтобы передать ему духовное, моральное, интеллектуальное наследие народа, которым они владели. По сути родители (прежде всего мать) вложила в Coco все то, что должна была распределить между ним и его братьями. Это обстоятельство могло способствовать тому, что мальчик унаследовал многие личностные качества, присущие наиболее сильным людям из крестьянских общин: живость и энергию, любознательность и находчивость, умение постоять за себя.

Успехам в учебе Coco особенно способствовала его феноменальная память. Как отмечает Евгений Громов, необычная мнемоническая способность Сталина сохранилась у него «до конца дней своих, что поражало знавших его. И тут было чему поражаться». Громов ссылается на воспоминания Ворошилова, который познакомился со Сталиным в 1906 году во время стокгольмского съезда партии. К удивлению Ворошилова Сталин на память читал большие отрывки из различных литературных произведений. Громов приводит и свидетельство Р. Роллана, который записал рассказ Максима Горького о памяти Сталина. Горький говорил французскому писателю, что, «прочитав страницу», Сталин «повторяет ее наизусть почти без ошибок». Скорее всего эта способность была присуща ему с раннего детства..

Унаследовав эту и другие способности, характерные для культуры своего народа, мальчик из Гори обрел огромный потенциал, позволявший ему выйти за пределы небольшого городка, а затем и за пределы своей родины. Подобное социальное продвижение порой ведет к тому, что новые обитатели городов и столиц не только утрачивают связи со своей родиной, но и обретают снисходительное отношение к образу жизни, обычаям и даже языку своих сородичей. Зачастую такие люди, подчеркивая свое кардинальное перерождение и совершенство в овладении «городских» и «столичных» нравов и навыков, стараются устранить в своем образе жизни все признаки, напоминающие об их прошлом. Сумел ли Иосиф Джугашвили сохранить связь с древней народной, национальной культурой, наследником которой он являлся?

Глава 3.

«НАШ ОТЕЦ РАНЬШЕ БЫЛ ГРУЗИНОМ»

Многие авторы утверждали, что Грузия, в которой родился и вырос Сталин, не оставила в его сознании существенного следа и он «русифицировался». Замечая, что «квартал, в котором находится домик Бесо, называли «русским»: неподалеку были казармы, где стояли русские солдаты», Радзинский утверждает: «И Coco дети часто зовут «русским» – человеком из русского квартала. Это останется в его подсознании». Однако на самом деле нет никаких свидетельств о том, что так называли Coco Джугашвили его сверстники из Гори. Эта версия также не подтверждена какими-либо данными, как и утверждение Радзинского о «русском» подсознании Сталина.

Роберт Конквест безапелляционно заявил, что Сталин «по сути не стал ни настоящим грузином, ни законченным русским», что его «всегда раздражали грузины». Как и Роберт Конквест, Роберт Таккер считал, что у Сталина развилась «определенная враждебность по отношению к Грузии». Такую перемену, которая якобы произошла в сознании Сталина, Таккер объяснял тем, что Грузия в ходе своей истории постоянно терпела поражения, а Россия постоянно побеждала. Поэтому, полагал Таккер, Сталин «активно отверг… свою принадлежность к Грузии… Это означало переход Джугашвили от побежденной стороны к победителю». При этом Таккер ссылался на высказывание Сталина на XII съезде партии о «маленькой советской территории, именуемой Грузией». (Это высказывание в искаженном виде привел и Радзинский.)

Можно найти и более резкие высказывания Сталина в отношении Грузии. В первые годы Советской власти, когда в Грузии был установлен режим, враждебный стране Советов, Сталин не раз в довольно резких выражениях осуждал политику Грузинской республики. Он называл Тифлис «опорой меньшевистской контрреволюции», а Грузию – «содержанкой Антанты». После советизации Грузии критиковал позицию многих ее партийных руководителей, клеймил позором крестьян, восставших против Советской власти в 1924 году. На XII съезде Сталин заявил, что Грузия превратилась в «арену склоки», а на XIII съезде сказал, что «самая склочная республика – Грузия».

Для подтверждения вывода о том, что Сталин порвал со своей родиной, нередко ссылаются на то, что сын Сталина Василий сказал «по секрету» своей сестре Светлане: «А знаешь, наш отец раньше был грузином». Сталин казался своим детям таким же русским, какой была их мать и какими были они сами. На протяжении значительной части своей жизни Сталин жил вне Грузии, не пользовался ежедневно грузинским языком и писал по-грузински лишь своей матери. Также известно, что дети Сталина, жившие постоянно в Москве и в Подмосковье, были оторваны от народа, к которому принадлежал их отец. Светлана вспоминала: «Мне было лет 6, и я не знала, что такое – быть грузином». Тогда Василий объяснил ей: «Они ходили в черкесках и резали всех кинжалами». Поскольку Сталин черкеску не надевал и дети не видели, чтобы он резал людей кинжалом, то Василий и Светлана решили, что их отец уже перестал быть грузином.

И все же утверждения об отречении Сталина от своей родины, включая интерпретации его резких слов о Грузии, так же нелепы, как и высказывания его малолетних детей о «грузинском прошлом» Сталина. Заявления Сталина о том, что Грузия – маленькая советская территория, не имели целью унизить Грузию, размеры которой на самом деле были невелики по сравнению с Советским Союзом, а лишь подчеркивали ее принадлежность к СССР. Приведенные же выше высказывания Сталина о Грузии следует рассматривать лишь в политическом контексте, когда, называя ту или иную страну, имеют в виду ее правителей или ее политический строй, но никоим образом не народ, его культуру и историю.

Впрочем, даже если бы Сталин страстно захотел перестать быть грузином, он бы не смог этого сделать. Нельзя забывать о том огромном влиянии, которое оказывает родная культура на формирование сознания человека, даже если он покинул свою родину и даже если он пытается порвать с ней. Можно полностью согласиться с американским этнографом Эдуардом Холлом, который писал, что национальная «культура – это не просто обычай, который можно одеть или сменить как костюм… Как бы ни старался человек избавиться от своей культуры, он не может этого добиться потому, что она проникает в корни его нервной системы и определяет то, каким образом он воспринимает мир. Большая часть культуры остается скрытой и находится за пределами сознательного контроля, составляя основу основ человеческого существования. Даже в том случае, когда небольшие частички культуры становятся частью сознательной жизни, их трудно изменить, не потому, что они были прочувствованы и прожиты людьми, а потому, что люди не могут действовать или взаимодействовать каким-либо осмысленным способом, кроме как через посредство культуры».

Сталин с детства рос в грузинской национальной среде, а стало быть, не мог бы избавиться от своей культурной первоосновы, даже если бы захотел. Нет никаких свидетельств того, что он стремился к этому. Сталин не забыл грузинский язык и порой переходил на грузинскую речь. До конца своих дней он сохранил любовь к грузинской песне и грузинским мелодиям. Дома Сталин собрал большую коллекцию пластинок с записями народных грузинских песен. Он особенно часто любил слушать пластинку с записью «Сулико». Явно отвечая его вкусам, в фильме «Великое зарево» исполнялась другая его любимая песня – «Цицинатела».

Он любил проводить отпуск на Кавказе и не раз посещал Грузию. Как замечает Е. Громов, «на юге, куда он выезжал почти ежегодно, ему нравилось смотреть на горы». Сын «сада Картли», он разбивал сады вокруг своих загородных дач.

С. Аллилуева отмечала: «Сад, цветы и лес вокруг – это было самое любимое развлечение отца, его отдых, его интерес». Правда, сам Сталин, по словам дочери, «никогда не копал землю, не брал в руки лопаты… но он любил, чтобы все было возделано, убрано, чтобы все цвело, пышно, обильно, чтобы отовсюду выглядывали спелые, румяные плоды – вишни, помидоры, яблоки, и требовал этого от своего садовника». Казалось, что Сталин сохранил глубокую привязанность к обильно плодоносящему саду, олицетворявшему в традиционных представлениях грузинского народа мирный труд и процветание.

Сталин сохранил и многие бытовые привычки, сложившиеся у него еще в Грузии. Например, он носил грузинские мягкие сапоги. Возможно, что любовь Сталина к русской игре в городки напоминала ему грузинские игры его детства, в которых надо было пользоваться деревянной битой, чтобы попасть по мишени. В его склонности верить в некоторые приметы можно усмотреть отголоски тех суеверий, которые сопровождали его с рождения. (Н.К. Байбаков в своих мемуарах вспоминает, как Сталин не стал в 1946 году писать приветствие строителям газопровода Саратов – Москва из-за «дурного предзнаменования»: перед тем как он начал писать текст, с его ручки на бумагу упала жирная клякса.)

Можно найти немало подтверждений и тому, что многие поведенческие черты Сталина отражали типичные черты грузинского национального характера. Очевидцы, включая Хрущева и Микояна, отмечали гостеприимство и хлебосольство Сталина. В описаниях Уинстоном Черчиллем и Милованом Джиласом сталинских обедов на квартире в Кремле и на даче нетрудно узнать стиль традиционных грузинских застолий с их знаменитыми тостами. В рационе питания Сталина постоянно присутствовали традиционные грузинские блюда и грузинские вина.

Очевидно, что родная культура проявлялась в Сталине, даже когда он общался с русскими людьми, говорил на русском языке и занимался делами, не имевшими непосредственного отношения к Грузии.

В беседах Сталин нередко использовал поговорки, присказки, речевые обороты, характерные для грузинской народной речи. Его русская речь носила отпечаток грузинских речевых навыков, и это проявлялось не только в его характерном грузинском акценте. Некоторые исследователи обнаружили влияние грузинских грамматических конструкций на построение предложений в сталинских работах. Так, частое использование слов «есть» и «является» там, где можно было обойтись без них, Р. Таккер объяснил влиянием грузинской грамматики, требующей употребления связующих глаголов. (Например «Октябрь есть победа марксизма в идеологии», «СССР есть база мирового революционного движения».)

Влияние культурной среды, в которой рос Сталин, проявлялось и в его политической деятельности. Образные выражения, которые он использовал в своих положительных характеристиках, эпитеты, к которым прибегал для оценки достижений, названия правительственных наград, которые он учреждал, отражали наиболее дорогие для него с детства понятия – величественные горы и парящие над ними орлы, цветущий сад и труд садовода, герои, совершающие подвиги и одерживающие славные победы, семейный очаг, мать и дети.

Казалось, что величественные горы, с повествования о которых начинал свой рассказ о Сталине Георгий Леонидзе, стояли перед его внутренним взором, когда он описывал политические явления и общественные процессы. Вряд ли выходец из средней полосы России мог сравнить Ленина с «горным орлом, не знающим страха в борьбе». (О горах Грузии Георгий Леонидзе писал, что они «тенью орла накрытые».) Хотя, разумеется, слово «подъем» для характеристики развивавшейся экономики страны употреблял не только Сталин, но нельзя не обратить внимания на то, как часто он использовал для описания успехов в развитии страны слова, обозначавшие движение к манившим его с детства горным вершинам. Увеличение экономического производства Сталин не раз уподоблял «подъему» и даже «крутому подъему». Он призывал «завоевывать вершины» и «поднять могущество Советской страны на должную высоту». Порой он с удовлетворением говорил, что «дела пошли в гору», что советские люди «находятся на высоте своих великих задач». Чтобы покорить неприступные вершины, надо было не поддаваться «головокружению», не позволять себе ни малейшего «уклона», ни малейших «колебаний», об опасности которых не раз предупреждал в своих выступлениях Сталин. В противном случае людей ждет «провал» и «падение», эти понятия часто служили для Сталина синонимами слов «поражение» и «измена идейным принципам». Он часто напоминал, что такие люди могут «скатиться в болото», то есть упасть по склону к низменному заболоченному подножию горы. Лишь «стойкие» люди могли удержаться на «должной высоте».

Помимо представлений о величественных горах, на вершины которых совершалось восхождение Советской страны, в образной системе Сталина немалое место занимали и слова, вызванные, вероятно, воспоминаниями о «саде Картли». Созидательная деятельность общества часто описывалась им в образах, характерных для рассказа о деятельности садовода. Он говорил о почве тех или иных взглядов или политических течений. Он часто говорил о корнях проблем, или коренных проблемах, и даже о коренных поворотах. Он ставил задачу выкорчевывания вредных явлений в обществе или ликвидации их в корне. Одновременно он не раз заявлял о необходимости насаждения нового (например он призывал «насаждать совхозы»). Сталин призывал «растить» или «выращивать» новые поколения трудящихся, новые кадры партии. Он редко говорил об увеличении производства, предпочитая говорить о его «росте» или же употреблять слова «расцвет» и «процветание» (например «процветание промышленности»).

Упорный созидательный труд на земле или трудное восхождение к вершинам должны были увенчаться успехом. С первых лет своей жизни он привык слышать ежедневно пожелание победы, которое звучало в каждодневном грузинском приветствии «гуамарджос». (Леонидзе описывает, как встречали Coco его друзья и соседи, восхищенные его успехами в школе: «Гуамарджос! – возглашают в околотке, в школе дружно».) Слово «победа» и производные от него («победоносный», «непобедимый») постоянно использовались Сталиным, даже если речь шла не о военных делах. В своих приветствиях работникам Азнефти, Грознефти, Нижегородского автозавода по поводу их производственных достижений он писал: «С победой, товарищи!» Рабочим АМО он писал: «Ваша победа – это победа всех трудящихся нашей страны». Он часто завершал свои приветствия труженикам страны или отчетные доклады на съездах словами: «Вперед, к новым победам!» или «Вперед, к дальнейшим победам*.» Он говорил о «возможности победоносного социалистического строительства». С этим словом он не раз провозглашал здравицы: «Да здравствует наша победоносная Красная Армия!», «Да здравствует наш победоносный Военно-Морской Флот!», «Да здравствует наш победоносный рабочий класс!», «Да здравствует наше победоносное колхозное крестьянство!» Он часто говорил о «непобедимом» знамени Ленина.

Вера в победы советского народа была закреплена в Гимне Советского Союза, который был лично отредактирован Сталиным и в который он внес ряд текстуальных изменений. В трижды повторявшемся припеве Гимна звучали слова: «Знамя советское, знамя народное пусть от победы к победе ведет!» Самым драгоценным и престижным орденом страны был орден Победы, а праздник Победы стал святым для народа.

В возглавляемой Сталиным Советской стране образы его риторики внедрялись в общественное сознание самыми различными средствами политической пропаганды и массовой культуры. В передовицах газет и речах партийных руководителей говорилось о «сияющих вершинах коммунизма», к которым идет советский народ, о «садах коммунизма», которые «уже зацвели в Советской стране», о достигнутых и грядущих «победах». В речах делегатов съездов партии выражалась уверенность в том, что «мы завоюем еще большие высоты, добьемся больших побед и обязательно победим!» Если Сталин сравнивал Ленина с горным орлом, то другие руководители Коммунистической партии использовали этот же образ для характеристики Сталина. (А.И. Микоян в речи на XVIII съезде партии: «Сталин – горный орел, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперед большевистскую партию и советский народ по неизведанным путям к полной победе коммунизма».) Сталина сравнивали и с садоводом. («Товарищ Сталин, как заботливый садовник, растит и воспитывает… кадры в духе пламенного советского патриотизма, – писал Н.С. Хрущев в своей статье «Сталинская дружба народов – залог непобедимости нашей Родины», опубликованной в «Правде» по случаю 70-летия И.В. Сталина.)

В песнях тех лет имя Сталина постоянно соединялось с высокими горами и победами. Часто исполнявшаяся тогда по радио «Кантата о Сталине» на слова М. Инюшкина начиналась словами: «От края до края, по горным вершинам, где вольный орел совершает полет…» В «Кантате» пели «о Сталине мудром, родном и любимом, о радости наших великих побед». В «Песне о Сталине» на слова М. Алымова есть такие слова: «Сталин – это народ, что к победе идет по вершинам подоблачных склонов. Сталин – наши дела, Сталин – крылья орла…» Максим Рыльский, написавший слова к «Песне о Сталине», сравнивал его с орлом: «Из-за гор из-за высоких ввысь орел могучий взмыл. Не сдержать полет далекий, не сломить широких крыл!… Лётом солнечным, орлиным вождь указывает путь».

Страна, превращавшаяся в цветущий сад под руководством Сталина-садовода, стала темой многих произведений деятелей советской культуры. Азербайджанский поэт Д. Сулейманов в стихотворении «Великий садовод» писал: «Как сад, держава расцвела, – хвала, великий садовод!» Поэт В. Лебедев-Кумач в стихотворении «Садовник» так описал Сталина: «Вся страна весенним утром, как огромный сад стоит, и глядит садовник мудрый на работу рук своих». М. Исаковский писал о том, как Сталин «растит отвагу и радость в саду заповедном своем». Поэт призывал: «Споем же, товарищи, песню о самом большом садоводе, о самом любимом и мудром, – о Сталине песню споем!» Изображавший Сталина актер Михаил Геловани в фильме «Падение Берлина» работал в саду. Черты чудесной страны-сада были запечатлены в картинах сталинской эпохи, мозаике, керамике и лепке на стенах станций метро, каменных гирляндах из плодов на фасадах домов, воздвигнутых при жизни Сталина в разных городах Советской страны. На обширной территории Всероссийского выставочного центра, или Выставки достижений народного хозяйства (при Сталине она называлась Всесоюзной сельскохозяйственной выставкой, или ВСХВ) до сих пор сохранилось много сооружений с чертами эстетики сталинских лет: изображения плодов сельского труда, свидетельствующие об изобилии, и фигуры героев труда, обеспечивавших обильные урожаи.

Героизация труда постоянно поощрялась Сталиным и, вероятно, была созвучна его представлениям о месте героического подвига в системе ценностей, сложившихся с детства. Сталин объявил, что в Советской стране «труд стал делом чести, доблести и геройства». При Сталине было учреждено звание «Герой социалистического труда». Во время войны слова «герои», «героический», «героизм» постоянно звучали в выступлениях и заявлениях вождя. Особым почетом были окружены мужественные воины, которые удостаивались звания «Герой Советского Союза».

При Сталине героизированным стал и образ матери. Особое почитание матери – исконно грузинская народная традиция. Сталин заботился о своей матери до самой ее кончины, создал для нее максимум удобств, постоянно беспокоился о ее здоровье. Как бы ни был занят, писал ей письма на грузинском языке. Екатерина Джугашвили была для него наглядным примером подвига женщины-матери, который может остаться незаметным, хотя без него невозможны жизнь и созидательная деятельность людей.

В разгар Великой Отечественной войны СССР стал первой в мире страной, в которой были введены государственные медали и ордена для многодетных матерей: «Медаль материнства» 1-й и 2-й степеней, орден «Материнская слава» 1-й, 2-й и 3-й степеней, орден «Мать-героиня». Образ женщины-матери олицетворял в глазах Сталина Родину, и он не раз употреблял выражение «Мать-Родина». На одном из самых популярных плакатов Великой Отечественной войны, созданном художником Ираклием Тоидзе, женщина-мать, призывающая сыновей идти на защиту своей Родины, стала символом борьбы против фашистской агрессии.

Хотя семейная жизнь Джугашвили была нелегкой, для Сталина с детства понятия семейный очаг и семейные узы были святы. (Вместе с ним на даче в Зубалово жили его многочисленные родственники. Заметим, что Сталин никогда не назначал их на выгодные должности. При Сталине понятие «семья» не означало группы родственников первого лица в стране, захвативших ключевые позиции в государственном аппарате и хозяйстве.) Уважение к институту семьи проявилось у Сталина в том, что он перенес связанные с ним дорогие для него понятия на отношения народов и классов Советской страны. Он говорил о «семье народов», о «братских народах» СССР, их «братском сотрудничестве», о «братском союзе рабочих и крестьян». Он говорил о том, что в нашей стране «народ и армия составляют… одну семью. Нигде в мире нет таких любовных и заботливых отношений состороны народа к армии, как у нас».

В этой «семье народов и классов» Сталин играл роль отца, и он не возражал, когда его так именовали. Обращаясь к Сталину, казахский акын Джамбул Джабаев открывал свое стихотворение словами: «Отец мой любимый, учитель родной…» В песне С. Алымова говорилось, что «богатырь-народ советский славит Сталина-отца». Свою статью, посвященную 70-летию Сталина, Н.С. Хрущев закончил здравицей: «Слава родному отцу, мудрому учителю, гениальному вождю партии, советского народа и трудящихся всего мира товарищу Сталину!»

Роль отца предполагала и наличие у него детей, а поэтому Сталин старательно подчеркивал заботу Советского государства о детях. Может быть, потому, что его детская жизнь была далека от идеала, Сталин особенно остро сознавал, как важно ребенку иметь благоприятные условия, необходимые для его полноценного развития. Излагая в 1933 году свои взгляды на воспитание детей, в беседе с американским полковником Робинсом, занимавшимся вопросами педагогики, Сталин говорил: «Ребенок не может развивать свои способности при режиме замкнутости и узкой регламентации, без необходимой свободы и поощрения инициативы… У нас не бьют ребенка, очень редко его наказывают, дают ему возможность встать на тот путь, который он сам выбирает. Я думаю, что нигде нет такой заботы о ребенке, о его воспитании и развитии, как у нас, в Советском Союзе».

Разумеется, Сталин не столько констатировал реальное положение детей в СССР, сколько высказывал свои представления о необходимых условиях для воспитания подраставшего поколения. В политической пропаганде постоянно говорилось о внимании Сталина к подраставшему поколению. Эта тема отражалась в транспарантах с лозунгами: «Да здравствует Сталин – лучший друг советских детей!», «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» На многих фотографиях и картинах Сталин изображался вместе с детьми, представлявшими разные народы СССР. Девочка в пионерском галстуке, дарившая Сталину цветы на Мавзолее, символизировала неразрывную связь поколений советского народа.

Возможно, поощряя эти ритуалы, Сталин демонстрировал свое искреннее доброе и нежное отношение к детям. В своих воспоминаниях С. Аллилуева говорила о «чисто грузинской, горячей нежности к детям» Сталина. О его любви к детям свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что, имея собственных детей Якова, Василия и Светлану, он взял на воспитание и сына погибшего в авиакатастрофе члена ЦК партии Артема (Ф.А. Сергеева). О его нежном отношении к детям свидетельствует его переписка с маленькой Светланой, в которой он шутливо именовал ее «Сетанка-хозяйка» и просил ее присылать ему «приказы». В своем дневнике М.А. Сванидзе привела один из «приказов» Светланы-хозяйки: «Приказываю, разрешить мне пойти с тобою в театр или в кино». Адрес – «1-му моему секретарю тов. Сталину». М.А. Сванидзе поясняла: «Светлана – хозяйка и у нее секретари. 1-й секретарь – папа, потом идут Каганович, Молотов, Орджоникидзе, Киров и некоторые другие… Светлана пишет приказы, И. (Иосиф. – Прим. авт.) подписывается, и их кнопками вешают на стенку в столовой около телефонов. Формулировка всегда вроде вышеприведенной. И при мне не было случая, чтоб папа отказал дочери. Он нежно и тепло любит ее и она также. Вася тоже последние полгода все время с отцом».

Любовь Сталина к детям не ограничивалась рамками собственной семьи. С. Аллилуева вспоминала, что «на стенах у него на даче появились огромные, увеличенные фото детей – мальчик на лыжах, мальчик у цветущей вишни». Его охранники Рыбин и Власик рассказывали, что Сталин, видя группы детей, нередко останавливал свою машину и брал их с собой покатать, а затем одаривал конфетами, купленными в придорожных киосках. По словам Власика, Сталин не раз останавливался, чтобы побеседовать со случайно встретившимися ему маленькими детьми. Возможно, такие беседы были навеяны воспоминаниями о далеком грузинском детстве.

Вероятно, помня о своих детских компаниях, Сталин поощрял создание и развитие пионерских организаций. В своем докладе по оргвопросам на XIII съезде партии в мае 1924 года он остановился на этом вопросе особо. Хотя пионерские организации взяли многое из опыта зарубежных детских организаций, например бойскаутских, подобных общенациональных детских организаций, сочетавших обучение полезным жизненным навыкам не только с игрой, но и с общественно-политической направленностью, в мире прежде не было. В сталинское время сложился особый стиль пионерской жизни, а пионерское детство стало общим для всех детей СССР: пионерские традиции, сборы и костры, дома и дворцы пионеров, пионерские лагеря, игры, торжественные ритуалы и песни. Возможно, Сталин считал, что в пионерской жизни дети играют во взрослых, подражают взрослым героям, как это делали он и его друзья, когда играли в народного героя Миндию и героев романов Александра Казбеги и Ильи Чавчавадзе.

В то же время пионерская организация была задумана как первая подготовительная ступень формирования политического сознания советского человека, затем – вступление в комсомол, а потом и в коммунистическую партию. Дети, носившие красные галстуки, воспитывались как наследники Советской страны, ее уклада, ее ценностей.

Кажется, что, став руководителем СССР, Сталин не раз возвращался к своим детским мечтам, ценностям и представлениям о мире, и поэтому пытался перенести все это на почву великой советской державы, и в новой почве они дали обильные всходы. Очевидно, что основы мировосприятия, заложенные в его грузинском детстве, оказались ус-. тойчивыми, несмотря на резкие перемены в условиях жизни Сталина.

Более того, именно из-за своей привязанности к Грузии его путь к принятию России, ее истории, русской культуры как части своего мироощущения не мог быть легким для Сталина. Хотя в своей работе «Марксизм и национальный вопрос» Сталин писал, что «в Грузии нет сколько-нибудь серьезного антирусского национализма… прежде всего, потому что там нет русских помещиков или русской крупной буржуазии, которые могли бы дать пищу для такого национализма в массах», среди различных слоев населения Грузии была широко распространена ностальгия по утраченной независимости. Подобные настроения отражены и в книге Леонидзе. В ней ничего не было сказано о давних исторических связях между Грузией и Россией, только несколько строк об общей борьбе грузинских и русских трудящихся против царского строя в конце XIX века. О присоединении Грузии к России, которое, по оценке советских историков, спасло страну от порабощения Османской и Персидской империями, говорится: «Царь все обманом выиграл, дал ночь он вместо дня нам, спас ото льва – дал тигру, – вот так блага христианам… Ты нас молчать заставил, ограбил землю нашу, ты виселиц наставил, любитель казней страшных». А вот что написано о казармах русских солдат, которые были в «русском квартале» Гори: «Казарма сапогами царевыми грохочет, идет, блестя штыками, чужой землей, как хочет». Поэт вспоминал, что прадед Сталина Заза Джугашвили вступил в борьбу, «когда русский царь внезапно слово царское нарушил (имеется в виду ликвидация власти грузинских царей. – Прим. авт.), когда Картли покровитель сам врагом стал двоедушным».

Леонидзе напоминал о старых обидах и приводил различные примеры того, как российские верхи демонстрировали свое господствующее положение и презрение к истории Грузии, ее языку и культуре: «Запрещен язык грузинский, уличным наименован, горе тем, неосторожным, кто шепнет родное слово. Говорят, чтоб не попасться, все на пальцах – под немого». Более чем через полвека поэт продолжал возмущаться опубликованным в газете «Московские ведомости» в 1882 году презрительным отзывом русского публициста Каткова о постановке пьесы Д. Эристави «Родина», в которой рассказывалось об истории Грузии: «Жаль затрат, сделанных на постановку пьесы, но они, кажется, могли бы окупиться от продажи декорации, костюмов и грузинских знамен в здешний цирк братьев Годфруа». Сокрушаясь по поводу того, что унижения и оскорбления национального достоинства не встречали отпора, Георгий Леонидзе писал: «В цепях с улыбкой пляшем, а сердцем горько плачем: ты знамя славы нашей уносишь в цирк бродячий».

Подобных обид сохранилось немало в памяти грузинского народа. Неслучайно в своем выступлении на XVIII съезде партии в марте 1939 года первый секретарь Грузинской компартии Н.К. Чарквиани, говоря об успехах в развитии современного грузинского театра, привел длинную цитату из докладной чиновника особых поручений при кавказском наместнике графа Соллогуба, оскорбительную для грузинского народа. («О грузинском театре даже нельзя упоминать, и жаль было бы отвлечь для его содержания хотя одну денежку из суммы, ассигнуемой на вспоможение театру. Личный состав труппы набран из дикарей… Грузинский театр может быть допущен только в одном случае: если начальство заблагорассудит действовать на простой народ посредством национальной трибуны. При таком предположении вопрос изменяется и принимает вид высокой полицейской меры». В последнем случае, писал Соллогуб, «польза этого учреждения неоспорима, в особенности, если управление им будет поручено не грузинскому автору, а просвещенному человеку».) Комментируя это письмо более чем полувековой давности, Чарквиани заявлял: «Так обращалось царское самодержавие с десятками народов, населяющих ныне Советский Союз».

Представление о том, что Российская империя была тюрьмой для нерусских народов, было широко распространено в СССР. При этом постоянно вспоминали различные случаи унижения национальной гордости нерусских народов России. В эпопее Леонидзе так изобразил спор школьника Coco Джугашвили с его учителем: «Ты – грузин? – Да! – Очень жалко! Твоя родина зовется как, скажи? – Зовется – Грузия! – Врешь! Как Грузия! Говори: Российская империя! Говори: Российская империя! Говори: Российская империя! Империя! Грузия ж?! Была когда-то… Тебя в карцер нужно голый, ты же олух, тебе б камень бить щербатый…» Вероятно, здесь изображен школьный преподаватель русского языка Лавров, который, по свидетельству бывших одноклассников Сталина, «не скрывал, что ненавидит Грузию и грузинский язык».

Совершенно очевидно, что Сталин, не возражая против издания книги Леонидзе, считал верным содержавшиеся в ней оценки положения Грузии в составе России, которые господствовали в его окружении с детства. Вероятно, он считал правильным и описание поэтом его конфликтов с учителями в школе по поводу их пренебрежительного отношения к Грузии и грузинскому языку. Трудно поверить, что публикацию произведения, в котором пребывание Грузии в составе России расценивалось как следствие вероломного обмана и как тягостная полоса унижения национального достоинства, позволил человек, которому была безразлична Грузия или который отрекся от своей любви к родному народу и принял сторону «победителей Грузии», что ему приписывал Таккер.

На самом деле приобщение к культурам других народов началось у Сталина с детства и не было связано с его стремлением встать на сторону «победителя». Любознательность вела его за пределы родного края, его культуры. В беседе с авиаконструктором А.С. Яковлевым И.В. Сталин с удовольствием вспоминал приключенческие книги Жюля Верна, Майн Рида, Густава Эмара и других писателей Западной Европы XIX века, которыми он зачитывался в детстве. В семинарии, как свидетельствовали очевидцы, он с интересом читал произведения Шекспира, Шиллера, Теккерея, Эркмана-Шатриана. Позже познакомился с творчеством Ибсена, Франса, Брет Гарта, Альфонса Доде и многих других писателей Западной Европы и США. «Судя по моим некоторым наблюдениям, – писал А.А. Громыко, – Сталин был знаком с книгами Шекспира, Гейне, Бальзака, Гюго, Ги де Мопасссана – и последнего очень хвалил, – а также с произведениями многих других западноевропейских писателей». Этот интерес был глубоким, Сталин мог в беседе провести сравнение с персонажами западноевропейских романов, или вспомнить случаи из литературной деятельности западных писателей, посоветовать своим собеседникам прочесть те или иные иностранные книги.

Сталин любил музыку и западноевропейских композиторов, особенно «Аиду» Верди. Его интерес к культуре других стран за пределами России свидетельствовал не о его желании «принять сторону победителя», а о том, что он сумел преодолеть национальную ограниченность, которая могла бы ему помешать увидеть ценность культур других народов. Это обстоятельство благоприятствовало не только принятию им интернационалистического учения Маркса – Энгельса, но и его последующим глубоким исследованиям природы национального вопроса с позиций интернационалиста. Видимо, на каком-то жизненном этапе его убежденность в торжестве принципов интернационализма заставила его изучать искусственный язык международного общения – эсперанто.

Однако усилия по изучению эсперанто оказались безуспешными, и, несмотря на феноменальную память, он так и не выучил этот язык. Неудачами кончились и его неоднократные попытки самостоятельно выучить немецкий и английский языки. Несмотря на то что Сталин много общался с представителями различных народов Кавказа, особенно в Баку, он не овладел их языками. Это может показаться невероятным, если учитывать и мнемонические способности Сталина, и его умение быстро осваивать самые разные знания. Однако всякому успешно изучившему тот или иной иностранный язык, как и всякому преподавателю иностранного языка, известно, что чужой язык нельзя выучить, полагаясь лишь на механическое заучивание слов и грамматических правил. Иностранный язык осваивается успешно лишь на практике (во время занятий, чтения иностранной литературы или прессы, общения с иностранцами). Изучению иностранного языка способствует также осознание его необходимости для ученика. Наконец, для того чтобы выучить иностранный язык, надо пытаться говорить или думать как иностранец.

Возможно, неудачи Сталина в изучении иностранных языков были связаны с тем, что он не старался соединять учебу по самоучителям с практикой и не чувствовал острой необходимости в этих знаниях. Наконец, судя по всему, Сталин даже в ходе учебы не пытался представить себя человеком, для которого родным языком был изучавшийся им немецкий или английский. (При изучении эсперанто последнее было в принципе невозможно.) Видимо, Сталин органически не мог войти в роль представителя другого народа, поскольку освоение им в детстве родной речи, устной и письменной, было связано с сильной эмоциональной привязанностью к родине, которую он не мог искусственно вообразить, изучая языки разных народов России или других стран мира.

Однако было одно исключение. Сталин блестяще изучил русский язык, прекрасно чувствовал русскую речь. Правда, оспаривая это, Рой Медведев утверждал, что на русском языке Сталин «свободно говорить так и не мог до конца жизни», и заявлял, что он «говорил по-русски лишь тихим голосом, медленно и с сильным грузинским акцентом». Из этого замечания можно заключить, что свободно русским языком владеют лишь те, кто кричит и тараторит, как развязные торговцы, на базаре. Хотя грузинский акцент Сталина был заметен в его речи (об этом, в частности, писал Г.К. Жуков), есть основания полагать, что записи его голоса не дают верного впечатления о произношении Сталина.

Родственница Сталина М.А. Сванидзе, которая часто общалась со Сталиным, не узнала его голос, когда впервые услыхала его выступление по радио. Она записала в дневнике: «Как странно, я не узнавала его голоса – через микрофон тембр был другой, а главное акцент был на 100% сильнее, чем в жизни. Он очень чисто говорит по-русски, и обороты речи у него хорошего народного русского языка, а через микрофон он говорит в точности как в жизни говорит Шалва Элиава». (Видный участник революционного движения Ш.З. Элиава до середины 1930-х годов занимал различные правительственные посты.)

В совершенстве владея грузинским языком, Сталин постарался достигнуть такого же совершенства и в изучении русского языка. По наблюдениям Г. К. Жукова, Сталин «русский язык знал отлично и любил употреблять образные литературные сравнения, примеры, метафоры». Сталин не только блестяще овладел русским языком, но стал знатоком русской культуры, особенно литературы и музыки.

Очевидно, что в приобщении к русской культуре и русской речи у Сталина не было психологического барьера несовместимости, мешавшего ему осваивать другие языки. Хотя Сталин, как и многие грузинские патриоты, не забыл ни одно из оскорбительных высказываний в адрес культуры своей страны, даже если они были сделаны не самыми крупными деятелями России, не забыл унизительные запреты на использование грузинского языка, можно утверждать, что распространенное среди революционеров представление о России как «тюрьме народов» было по меньшей мере сильно преувеличенным. Несмотря на сохранявшиеся запреты на профессиональную деятельность и место жительства людей иных религиозных конфессий и политику «русификации», в России не было непреодолимых барьеров для представителей иных национальностей, особенно для исповедовавших православие. В русском же национальном характере никогда не господствовали установки расовой или национальной нетерпимости. Эти обстоятельства всегда благоприятствовали интеграции представителей большинства народов в жизнь российского общества. Давние и глубокие исторические связи между двумя православными народами создали прочную основу для добровольного вхождения Грузии в состав России, а затем способствовали развитию дружбы между грузинским и русским народами.

Эта дружба проявлялась, в частности, в том, что грузинский князь Багратион стал героем русского народа, а русские поэты воспевали красоту природы Грузии, благородство ее людей. Сближению России и Грузии способствовала и тяга ее лучших представителей к народным истокам своих культур, а поэтому в культуре России Сталин мог ощутить те же древние традиции, в которых он был воспитан с детства. Было очевидно, что, вопреки неизбежным обидам и непониманиям, у двух народов гораздо больше оснований для дружбы, чем для взаимной неприязни. Еще задолго до революции и создания СССР Сталин не видел непреодолимых барьеров, отделявших Грузию от России. Уже в первой своей статье в газете «Брдзола», написанной в 1901 году, он назвал Кавказ «уголком России», а Грузию – частью этого «уголка». В восприятии Сталина Грузия была частью огромной страны, на которую он распространил свои представления о родном крае, сформировавшиеся у него с детства. Очевидно, что такое восприятие места Грузии в составе России перевешивало для Сталина значимость воспоминаний о статьях Каткова и Соллогуба и высказываний его школьного учителя Лаврова.

Благодаря этому в своем изучении русского языка, своем знакомстве с Россией, ее людьми, ее образом жизни он опирался на те же способы приобщения к ее культуре, которые сделали его грузином. В основе его приобщения к русской речи, русской литературе, русской музыке лежал не холодный расчет получить выгоды от интеграции в мир «победителей Грузии», а такая же любовь, которую он испытывал к родной речи и родной культуре.

Сталин с очевидным удовольствием использовал в своих выступлениях русские пословицы и поговорки, которые явно любил, так же, как с детства полюбил грузинские народные выражения. («Молодец против овец, а против молодца – сам овца», «Если бы да кабы, то во рту росли грибы», «Рыбак рыбака видит издалека», «Знают, где раки зимуют», «Дай дураку помолиться, он себе лоб расшибет», «Захотели поделить пироги и пышки, а пришлось им поделить синяки и шишки».) Было очевидно, что ему стала близка мудрость русского народа, воплощенная в народной речи.

Любовь к грузинской народной песне стала основой для развившейся у него привязанности и к певческой традиции русского народа. В.М. Молотов вспоминал, что у Сталина было много пластинок, которые он любил прослушивать: «грузинские песни… русские народные песни очень любил… Ему нравились песни хора Пятницкого». Это подтверждала и его дочь, которая отмечала, что наряду с коллекцией пластинок с записями грузинских народных песен, у Сталина были собраны многочисленные пластинки с записями русских и украинских песен.

Приобщаясь к культурной традиции русского народа, Сталин опирался на те культурные основы, которые были заложены в его сознании еще в раннем грузинском детстве. Он искал и находил общее в судьбах народов Грузии и России, в их традициях. Сталин, как и многие его соотечественники, вряд ли забывал о том, что наиболее драматичные события в истории Грузии были вызваны тем, что она находится вблизи важного перекрестка древних мировых путей, на древней евро-азиатской магистрали между Европой и Азией. Видимо, это представление о месте Грузии позволяло ему легче увидеть, что громадная Россия также находилась на цивилизационном перепутье. В своей работе «Марксизм и национальный вопрос» Сталин писал: «Россия находится между Европой и Азией, между Австрией и Китаем». Хотя это замечание справедливо и к тому же касается не только географической стороны вопроса, но оно, вероятно, свидетельствует о привычке смотреть на мир глазами наблюдателя из Грузии, расположенной между Россией, Турцией и Персией, между Европой и Азией. Учитывая протяженные границы России, отделявшие ее от десятка стран мира, и ее тогдашние размеры (а она занимала большую часть Европы и большую часть Азии), вряд ли такое определение можно считать правильным.

В то же время такое положение России делало ее уязвимой для внешних нападений с разных сторон. Таким было географическое положение Грузии, обрекавшее ее на вечные столкновения с захватчиками. Представления о грузинской истории помогали Сталину увидеть и в прошлом России непрерывную череду вторжений иноземцев, пытавшихся ее покорить. Вопреки выводу Таккера, Сталин видел в России не хронического победителя, а страну, которая, как и Грузия, не раз терпела поражения от иностранных захватчиков. В 1931 году Сталин говорил: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны». Это замечание также справедливо, но следует учесть, что, в отличие от Грузии, Россия не только вела упорную самооборону, но в конечном счете разбивала агрессоров, расширяя свои владения.

Постоянная борьба с иноземцами заставляла народы, подвергавшиеся нападениям извне, мобилизовывать все силы на отпор врагам. Как и в грузинской истории, Сталин особо выделял в русской истории выдающихся военачальников, поднимавших народ на борьбу против иноземных захватчиков. Имена этих великих русских полководцев он воспринимал как символы славной истории «нашего» народа, как это следовало из его выступления 7 ноября 1941 года. На это и подобные его высказывания часто ссылаются, указывая, что Сталин считал себя русским человеком.

Однако и в этих случаях Сталин не забывал о славных полководцах-грузинах. Об этом свидетельствует и выбранное им название «Багратион» для операции по разгрому германских армий в Белоруссии. В разгар Великой Отечественной войны был создан двухсерийный фильм о Диди-Моурави – Георгии Саакадзе. Многотомный роман А. Антоновской «Великий Моурави» был удостоен Сталинской премии. Однако очевидно, что Сталин учитывал, что Грузия в масштабах СССР занимает сравнительно скромное место, а поэтому он не поставил грузинских полководцев в один ряд с выдающимися военачальниками России и Украины (Александром Невским, Богданом Хмельницким, Александром Суворовым, Михаилом Кутузовым, Федором Ушаковым, Павлом Нахимовым), в честь которых были учреждены боевые ордена.

Поиск общего в истории народов Грузии и России позволял Сталину обратить внимание и на великие созидательные дела двух народов в прошлом, а также на правителей, чьи имена связаны со строительством прочных, процветающих государств. В известной ему с детства истории грузинских царей он мог найти немало общего с деятельностью русских государей. Традиционное для сына грузинского народа уважительное отношение к Давиду-Строителю, царице Тамаре и другим великим правителям Грузии, вероятно, помогало Сталину испытывать такое же уважение к созидательной деятельности российских государей, а затем преодолевать нигилистическое отношение к истории Российского государства, распространившееся после революции 1917 года.

Нашествие врагов заставляло патриотов любого народа вспоминать о достижениях своей культуры. Так было всегда и в истории Грузии: грузинский народ, защищая свою землю, вспоминал о своем культурном наследии и его великих творцах. В годы Великой Отечественной войны Сталин поставил замечательные достижения великих творцов России в один ряд с деяниями ее государственных руководителей и полководцев и призвал народ вдохновляться ими в борьбе с захватчиками, пытавшимися покорить великий народ.

Среди великих деятелей русского народа, которых назвал Сталин 6 ноября 1941 года, особенно много было писателей. Будучи сыном Грузии, для которой книга Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» является национальной святыней, Сталин мог по достоинству оценить роль русской литературы. Классики грузинской литературы, которыми он зачитывался с детства, помогли ему найти путь к русской литературе. После завершения строительства библиотеки имени Ленина в 1930-х годах на фасаде ее нового здания, выходящего на Моховую, из писателей мировой литературы были изображены преимущественно классики русской литературы. В то же время знаменательно, что рядом с бюстами Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Салтыкова-Щедрина, Горького, Маяковского и другими русскими писателями, поэтами и критиками, а также с бюстом основоположника украинской литературы Шевченко был поставлен и бюст Шота Руставели.

Совершенно очевидно, что, оставаясь верным сыном своей родины, Сталин не замкнулся в том круге ценностей, которые он привык признавать наивысшими с раннего детства. Так же ясно, что Сталин не уподобился тем эмигрантам, которые стремятся порвать с культурой своего народа и даже демонстрируют презрение к ней. Очевидно, что эволюция исторического и культурного сознания Сталина на основе сохранения его национальных ценностей была сложным процессом.

Он полюбил такие произведения русской литературы, которые имели мало общего с грузинской культурной традицией и с теми книгами, которыми он увлекался в своем детстве. Он неоднократно цитировал фрагменты из произведений Гоголя, Салтыкова-Щедрина. Однако, по справедливому замечанию Евгения Громова, «именно Чехов является любимым автором Сталина. Его он будет читать всю жизнь». Любовь к Чехову показывала, как далеко Сталин ушел от любимых им в детстве книг о романтических героях и рыцарях «без страха и упрека». Сталин ценил Чехова прежде всего за его умение создавать сложные литературные характеры, исключительную тонкость в изображении людей. В своем выступлении на совещании в сентябре 1940 года Сталин сказал, что он предпочитает «манеру Чехова, у которого нет выдающихся героев, а есть «серые» люди, но отражающие основной поток жизни».

Подобную способность к изображению сложных человеческих натур Сталин обнаруживал и у других выдающихся деятелей русской литературы. Выступая на заседании Комитета по Сталинским премиям в марте 1950 года, Сталин осуждал литературных критиков, которые «хотят, чтобы все герои были положительными, чтобы все стали идеалами… Ну а Гоголь? Ну а Толстой? Где у них положительные или целиком положительные герои? Что же, надо махнуть рукой и на Гоголя, и на Толстого?» Произведения этих и других классиков русской словесности Сталин считал непревзойденными образцами художественной литературы, и книги Толстого, Гоголя, Чехова, а также многих других русских писателей переиздавались в сталинское время огромными тиражами.

Он очень любил и русские оперы. Серго Берия, хорошо знакомый с пристрастиями Сталина к русской опере, говорил своей матери: «Я не Сталин, чтобы по пятьдесят раз слушать «Ивана Сусанина». По словам Молотова, Сталин «часто в Большой театр ходил, на середину оперы, на кусок из оперы. Хорошо относился к Глинке, Римскому-Корсакову, Мусоргскому – к русским преимущественно композиторам».

Очевидно, что любовь к Грузии, ее народу, ее прошлому, которая заставляла его со школьных лет отстаивать право быть грузином, говорить по-грузински, петь грузинские песни, он перенес на Россию, а потому в России он обрел свою вторую родину, став впоследствии убежденным патриотом русского народа.

Здесь, на своей второй родине, он обрел и свою вторую семью, женившись в 1918 году на 17-летней русской девушке Надежде Аллилуевой, которую знал еще со времен подпольной работы, когда он скрывался в Петербурге на квартире своего старого знакомого по Тифлису Сергея Аллилуева. Дом Сталина – Аллилуевой стал русским домом, в котором языком общения служил русский, а дети смешанного брака сначала даже не подозревали о том, что они наполовину грузины. Однако со временем Сталин привил и им любовь к Грузии.

Часть 2.

НА ЖИЗНЕННОМ ПЕРЕПУТЬЕ

Глава 4.

ЦЕРКОВНОЕ ПОПРИЩЕ

Обретение Сталиным второй родины было долгим процессом, но первые шаги на этом пути он начал делать еще в детстве. Его постепенному осознанию глубоких и давних связей между Грузией и Россией без сомнения способствовало общее вероисповедание двух народов, служению которому юный Иосиф Джугашвили намеревался посвятить свою жизнь.

После смерти отца жизненная стезя Coco Джугашвили казалась раз и навсегда предопределенной желанием его матери: мальчик должен был стать православным священником, а в случае успеха – достичь высокой должности в церковной иерархии. Значительная часть его духовного и интеллектуального развития происходила в стенах религиозных училищ.

Многие авторы считают, что богословие, изучавшееся Сталиным в семинарии, определило стиль его мышления сугубо в отрицательном. отношении. Ряд авторов обращал внимание и на то, чего не выучил Сталин в семинарии. Американский ученый Адам Улам подчеркивал, что в семинарии не было курсов естественных наук и не изучались современные иностранные языки. Из этого обстоятельства Улам делал два вывода.

Во-первых, «в ходе своей революционной учебы Сталин никогда не смог добиться понимания немецкой мысли в той степени, в какой это было необходимо для будущего марксистского руководителя». Во-вторых, «нехватка подготовки в предметах, позволявших освоить научный метод мышления, а также отсутствие математики, несомненно способствовало его обскурантизму и отрицанию им чистой научной теории, что нанесло огромный ущерб советской науке и советским ученым».

Существенным недостатком семинарии, по мнению А. Улама, было также то обстоятельство, что в ней «не было возможностей для общения с семьями из более культурных слоев общества: Большинство студентов были грузинами; здесь было лишь немного русских и армян из обедневших средних классов или крестьян. Там не было возможности познакомиться и развить дружеские отношения с евреем или католиком, расширить свой кругозор и подумать о других предметах, кроме стремления к выдвижению или борьбы против угнетения, научиться терпимости не через приобщение к политической философии, а благодаря личному опыту». А. Улам сожалел, что пребывание в семинарии не «могло развить у деревенского паренька утонченные манеры, любовь к женскому обществу и легкость общения с женщинами». Улам уверял, что «русская православная церковь и полувосточный характер Грузии пропитаны мужским шовинизмом», и замечал, что отсутствие утонченных манер проявилось затем в «ночных банкетах на даче Сталина».

Разумеется, семинария дала Сталину лишь то, что она могла дать. Конечно, было бы лучше, если бы он имел возможность получить более углубленное и современное образование по ряду предметов. В то же время тенденциозность и ошибочность многих комментариев по поводу семинарского обучения в значительной степени объясняются не только враждебностью их авторов к Сталину, но и их отчужденным отношением к православной церкви. Некоторые из этих авторов, будучи протестантами, католиками или иудеями, видели в православии лишь византийскую ветвь христианства, отставшую в своем развитии вследствие догматизма и консерватизма.

Кроме того, сводя образование Сталина лишь к программе его обучения в семинарии, западные авторы игнорировали то обстоятельство, что многие пробелы в своих знаниях Сталин компенсировал самообразованием и усвоением самой разнообразной информации. Говорить об «отрицании» Сталиным научной теории нелепо. У нас еще будет возможность подробнее рассмотреть его вклад в развитие науки в СССР, в том числе и фундаментальной. Помимо сомнительности замечаний о том, что, находясь в обществе грузин, «обедневших армян и русских» и не развивая «дружеских отношений с евреем или католиком», Сталин закрывал себе путь к культуре и ограничивал свой кругозор, столь же сомнительны и утверждения о якобы неумении Сталина вести себя с людьми иного социального круга. Подавляющее большинство людей, в том числе иностранцев, встречавшихся с ним, отмечали не только его умение общаться с людьми из разных слоев общества, но и очаровывать их. Наконец, вряд ли стоит судить о манерах Сталина исключительно по когда-то популярной на Западе книге Милована Джиласа, в которой он приводил сплетни по поводу вечеринок в узком кругу членов Политбюро на сталинской даче.

Кажется, что в своих критических оценках Тифлисской семинарии англо-саксонские биографы Сталина противопоставляют ей сложившиеся у них представления об обычном для англо-американского государственного деятеля образовании в элитарном учебном заведении. Нет сомнения в том, что помимо замечательных условий для получения образования здесь всегда существовали большие возможности для общения, знакомств друг с другом, а стало быть, для установления связей и освоения манеры поведения, которые потом становились необходимы студентам в обществе. Ф.Д. Рузвельт учился в одном из таких заведений, в Гарвардском университете. У. Черчилль – в привилегированном военном училище Сандхерст. Схожим был путь к знаниям и у многих других видных государственных деятелей XX века. Ш. де Голль получил образование в лучшем военном училище Франции, Сент-Сирском. А.Ф. Керенский – в Петербургском университете. В Московский университет поступил Н.И. Бухарин, студентом Казанского университета был В.И. Ульянов-Ленин, а в Одесский университет был зачислен Л.Д. Бронштейн-Троцкий. Разумеется, в этих учебных заведениях возможности для получения светского образования были лучше, чем в Тифлисской семинарии. Кроме того, запретов, подобных тем, что существовали в семинарии, на знакомство с явлениями современной культуры ни в университетах, ни даже в упомянутых военных училищах не существовало.

Между тем в суровой обстановке Тифлисской семинарии были свои положительные стороны для развития ума и стимулирования интереса к знаниям. Богословские занятия развивали память, умение глубоко разбирать тексты и логически рассуждать. Строгая дисциплина не позволяла учащимся отвлекаться от занятий. Семинаристы, закаленные еще в духовных училищах на текстах богословской литературы, без особого труда переваривали те философские и естественно-научные труды, которые ставили в тупик иных воспитанников привилегированных школ. Хотя упомянутые выше государственные деятели XX века обладали недюжинными умственными способностями, некоторым из них оказалось нелегко учиться и даже поступить в высшие учебные заведения. Черчилль поступил в Сандхерст только с третьей попытки. Гитлер так и не смог добиться принятия его в Венскую академию художеств. Рузвельт закончил учебу в Гарварде почти на одни «тройки», и его средний балл был чуть выше посредственного.

Даже суровые ограничения семинарии в отношении информации из внешнего мира имели свои положительные стороны, ибо лишь разжигали у учеников интерес к знаниям, вполне доступным студентам вольных университетов. Любая книга, которая попадала к семинаристам, страдавшим от недостатка информации, любая публичная лекция, услышанная ими, становилась предметом их дотошного изучения, пересудов, споров, а потому ученики духовных училищ извлекали гораздо больше ценного из ограниченного объема информации, чем университетские студенты из тех интеллектуальных богатств, которые им предлагали преподаватели.

Впрочем, некоторые авторы биографий Сталина отчасти признавали положительные стороны обучения в Тифлисской семинарии.

Алан Баллок считал, что «благодаря этому обучению Сталин развил феноменальную память, что ему весьма пригодилось в его дальнейшей деятельности». Д.Д. Волкогонов снисходительно допустил, что «как и любое знание, богословие, вопреки сложившемуся у нас представлению, несет немало полезной информации: исторической, социальной, нравственной». А. Улам же решительно опровергал мнение Троцкого, который, по его словам, «изображал Сталина почти как неграмотного человека». Подобные заявления, подчеркивал А. Улам, «игнорировали то обстоятельство, что семинария дала ему немалые знания: он должен был изучать латынь, греческий, церковно-славянский, а также русскую историю и литературу». Напомним, что более престижное учебное заведение Сандхерст, которое закончил Черчилль, представляло собой кавалерийское училище. Но за 18 месяцев он не приобрел там никаких существенных знаний, за исключением навыков верховой езды. Университетская же учеба Троцкого и Бухарина была почти символической, так как на первых же курсах оба были арестованы за участие в революционном движении (Троцкий через год после поступления в университет; Бухарин – через два года). В отличие от Владимира Ленина, который был также исключен из Казанского университета, но сдал весь курс экстерном, ни Троцкий, ни Бухарин университетских курсов не завершили и дипломов не получили.

Надо также сказать, что, принижая усилия Сталина по самообразованию, многие авторы игнорируют то обстоятельство, что своими познаниями о мире большинство выдающихся государственных руководителей первой половины XX века было обязано самообразованию. Свои глубокие знания об истории Черчилль получил из литературы уже после окончания Сандхерста. Рузвельт существенно углубил свои познания в общественных науках лишь после того, как его разбил паралич и он оказался прикован к постели. Необыкновенной жадностью к новым знаниям отличался Ленин. Недостатки своего образования постоянно пополняли активным чтением Троцкий и Бухарин, Гитлер и Муссолини.

Говоря об отсутствии в Тифлисской семинарии возможностей для общения с широким кругом лиц из «культурных слоев общества», указывая на содержание программы обучения и даже пытаясь вообразить, какие богословские книги читал Иосиф Джугашвили, многие исследователи жизни Сталина упускали из виду главное обстоятельство – семинария являлась лишь продолжением всей его предшествующей жизни в православной вере, хотя и более высоким и важным этапом на его более чем десятилетнем пути к получению им священнического сана. Учеба в Горийском духовном училище и Тифлисской православной духовной семинарии предполагала не только изучение богословия, но и постоянное участие в церковной жизни.

Нам известно, что Иосиф Джугашвили рос в семье, где мать свято верила в Бога, а потому молитвы перед иконой дома, соблюдение постов, регулярное посещение церкви, соблюдение многочисленных обрядов, исполнение различных обетов, данных Богу, стали с детства частью его образа жизни. Нетрудно себе представить, что во время болезней ребенка его мать обращалась не только с жалобной песней к «батонеби», но и истово молилась перед иконами Богородицы и Спасителя, ставила свечи перед церковными образами, заказывала молебны в церкви за «болящего Иосифа». Нелегкая судьба семьи Джугашвили, – в которой умерло двое детей, уехал в другой город, а затем рано умер ее глава, повреждение Иосифом руки, – вероятно, была в глазах верующей Екатерины испытанием, посланным ей Богом. Возможно, она видела в спасении Иосифа от болезней и его выздоровлении после несчастного случая Божий Промысел. Верующим был и отец Иосифа. Это отмечает и Георгий Леонидзе в своей книге, когда рассказывает о намерении отца помолиться перед иконой Святого Георгия – покровителя Грузии – за здоровье своего ребенка после Дзеобы. Религиозному воспитанию Coco могло способствовать и то обстоятельство, что начиная с 1883 года его семья жила в Гори в доме священника Чарквиани. Его дети учились в том же духовном училище, в котором занимался Coco.

Храм, изображения Христа, Богородицы и святых, церковные службы легли в основу первых впечатлений Coco о возвышенном и прекрасном. Православная церковь считает, что уже с семилетнего возраста человек способен отвечать перед Богом за свои поступки, бороться со злом в себе и получать благодатное прощение в таинстве покаяния. Таким образом, Иосиф Джугашвили, еще до того как стал учеником духовного училища допускался к исповеди. Перед всякой исповедью Иосиф должен был вспоминать, не сбился ли он с пути истинного. Церковь развивала у верующего не только память, но и исключительную внимательность в исследовании движений своей души. Православие учит, что исповедь – не индульгенция, при которой чувство смущения, стыда и даже покаяние служат своеобразной «платой», вносимой за грех и позволяюшей жить дальше как ни в чем не бывало. По мнению православных священников, исповедь можно назвать процессом рождения личности, процессом иногда мучительным, ибо человеку приходится что-то от себя отсекать, что-то вырывать из себя с корнем, но и процессом спасительным и в итоге радостным. Рассуждения о мстительности и жестокости, самообожании и других пороках Сталина, которые якобы были ему присущи чуть ли не с раннего детства, предполагают, будто ни он сам, ни его исповедники, ни другие церковные наставники не замечали в душе Иосифа этих злых начал и греховных наклонностей.

Разумеется, вряд ли подросток был безгрешным. Так же вполне вероятно, что многие черты характера, в том числе и малоприятные, сохранились в натуре Иосифа с детства. И все же можно предположить, что он еще в детстве учился преодолевать то, что считалось греховными наклонностями. Его жизнь была нелегкой, но он не впадал в греховные страсти уныния и печали: друзья запомнили его постоянно жизнерадостным и веселым. Хотя порой ему было нелегко сдерживать свойственную ему гневливость, он старался смирять эту страсть и даже в споре с учителем по поводу расстояния от Петербурга до Петергофа удерживал себя под контролем. Он умел спокойно убедить других людей, даже взрослых, в своей правоте; вспомним рассказ о том, как он настоял на исполнении грузинских народных песен в духовном училище. Coco научился не подчиняться греховным страстям, даже если они охватывали окружавших его людей. Поэтому он был единственным в классе, кто не стал дразнить новенького ученика, мегрела, за его акцент в грузинской речи. Coco нашел наиболее подходящий способ, как помочь новичку. Он подошел к нему и предложил: «Ну давай я буду учиться у тебя мегрельскому языку, а ты у меня грузинскому». Так он показал пример преодоления греховной гордыни и страсти к осуждению, охвативших его одноклассников.

Его прилежание в учебе свидетельствовало и о том, что он свято верил в Бога и основы христианского вероучения. О том, что его вера не была формальной или поверхностной, писал один из соучеников Иосифа по Горийскому духовному училищу: «В первые годы учения Coco был очень верующим, посещал все богослужения, пел в церковном хоре. Хорошо помню, что он не только выполнял религиозные обряды, но всегда и нам напоминал об их соблюдении». Будучи учеником духовных учебных заведений, он постоянно находился под наблюдением священников, которые могли своевременно разглядеть его отход от веры. Ежедневно он имел возможности устранить малейшие сомнения, если они возникали у него в вопросах религии, и есть свидетельства того, что юный Сталин пользовался такими возможностями.

Хотя Георгий Леонидзе свел к минимуму повествование о церковной жизни Сталина, он выполнил еще одно важнейшее условие, которое ставил Моэм: он рассказал о том, как с детства верил в Бога Иосиф Джугашвили. В одной из глав эпопеи поэт рассказал, как Coco, потрясенный зрелищем казни двух абреков (разбойников) в Гори, на другой день спросил учителя, почему Бог позволяет абрекам жить и почему Бог, зная греховность людей, не устроил им жизнь без мучений. Возможно, в основу содержания этой главы положена подлинная история из жизни Сталина. Знаменательно, что в этой сцене Леонидзе показывает, что Coco ищет ответа на мучившие его вопросы, исходя из своей веры в Бога и не подвергая сомнению ни мудрость Бога, ни его милосердие, ни его существование. Серьезно относившийся к своей учебе мальчик вряд ли мог механически и бездумно зазубривать молитвы, религиозные поучения и тексты Библии или святоотеческих книг. Скорее всего потому, что он осваивал религиозное учение вдумчиво и глубоко, Coco из класса в класс переходил с отличными отметками.

С детства он вряд ли мог себе представить жизнь вне церкви, то есть вне собрания верующих, которое православные священники учили его считать телом Христовым. Его восприятие пространства и времени было сформировано религиозными представлениями. В соответствии с православным учением, верующий воспринимает храм как Царство Божие в единстве трех его областей: Божественного, небесного и земного. В каждой детали архитектуры и интерьера храма прихожанин видит глубокий и возвышенный смысл. Для верующего в храме запечатлена и история мира. По словам Иоанна Кронштадтского, «в храме, в его расположении и частях, в иконах, богослужении с чтением Священных Писаний, пением, обрядами, начертана, как на карте, в лицах, в общих чертах, вся ветхозаветная, новозаветная и церковная история, все Божественное домостроительство человеческого спасения». Настоящее же время разделялось для верующего на отрезки, каждый из которых имел свое строго определенное назначение для церковной жизни. День состоял из суточного круга служб, а год представлял собой годовой круг богослужений, отражавший события церковной истории. Каждый день к повторявшимся ежедневным молитвословиям и песнопениям присоединялись те, что были сообразны тому или иному дню года и церковному празднику.

Еще сравнительно недавно церковные службы, а не часы и календарь служили для верующего главными вехами в его движении во времени. Даже в довоенное советское время, изображенное в фильме «Свинарка и пастух», колхозный конюх Кузьма Петров спорил, что он справит свадьбу со свинаркой Глашей Новиковой к Петрову дню, а действующие лица фильма и многие кинозрители прекрасно знали, когда наступит этот день. Видимо, схожим было восприятие времени и в православной Грузии. События, вероятно, фиксировались в памяти не по дням и часам, а по религиозным праздникам, постам и службам. Вследствие этого определение даты события было ненадежным, и люди могли сбиваться в своих расчетах во времени. Возможно, это обстоятельство, а не желание Сталина затруднить работу Радзинского над его биографией объясняет различные несоответствия в датах первых лет жизни Иосифа Джугашвили. Лишь наличие документа об окончании Горийского духовного училища, в котором был указан также год его поступления в училище, не позволяло Сталину путать эти даты. Остальные же события детства, особенно раннего, оставались в его памяти и памяти его матери вне точной датировки, что скорее всего впоследствии и привело к ряду хронологических ошибок.

Надо также учитывать, что, сознавая себя частью тела Христова, верующий уже своим именем связывает свое рождение с днем церковного календаря, посвященного тому или иному святому, а не с днем своего рождения по светскому календарю. По каким-то причинам Виссарион и Екатерина Джугашвили не стали называть новорожденного именем почитаемого православными чудотворца святого Николая, архиепископа Мир Ликийских, хотя мальчик родился в церковный праздник, посвященный этому святому. (Этот день отмечался в России как день именин наследника трона, а затем императора Николая II.) Они выбрали для сына не имя «Николай», а имя «Иосиф», что означает «приумноженный». Обычно выбирали имена святых, дни которых наиболее близки к дню рождения родившегося ребенка. Из 14 Иосифов, упомянутых в православном календаре, наиболее был близок к дню рождения и дню крещения сына день Праведного Иосифа Обручника, который отмечался в первое воскресенье после Рождества. В 1878 году этот день приходился на воскресенье, 31 декабря, ровно через две недели после крещения Иосифа в воскресенье, 17 декабря. Не исключено, что такой выбор был сделан матерью Иосифа Джугашвили, которая выражала тем самым свое желание «обручить» сына с церковью. Скорее всего день Николая Мир Ликийских не отмечался в семье Джугашвили как день рождения Coco, но зато праздновали его именины в день Иосифа Обручника. Поскольку же день Иосифа Обручника приходился на первое воскресенье после Рождества, то он мог отмечаться иногда в текущем году, а порой переходить на следующий год, и это могло сбивать семью в ее расчетах дня и года рождения мальчика.

О том, что Сталин довольно рано мог изменить свой день рождения, косвенно свидетельствует один из его псевдонимов. Дело в том, что почти все псевдонимы, которые выбирал себе Сталин, за исключением главного, по которому он стал известен всему миру, были обычно связаны с его личной жизнью. «Коба» – это герой из любимой книги его детства. Для псевдонима «Иванович» было использовано отчество его отца Виссариона Ивановича (деда Сталина звали Вано, или Иваном). Вероятно, в память об отце и деде Сталин иногда использовал и псевдоним «Иванов». В псевдониме «Бесошвили» скрыто имя отца Виссариона, которого все звали Бесо. Псевдоним «Солин» был выбран им после двух ссылок в Сольвычегодск в 1909-м и 1910—1911 годы. Для шифротелеграмм, направляемых Молотову в Лондон и Вашингтон в 1942 году, он использовал псевдоним «Дружков», потому что он был другом Молотова. В годы войны Сталин использовал в секретной переписке псевдоним «Васильев», возможно потому, что был отцом Василия. В то же время «Васильев» был одним из подпольных псевдонимов Сталина. Можно предположить, что в этом псевдониме (как известно, «Василий» означает «царский») был зашифрован подлинный день рождения Сталина, совпадавший с царским праздником – именинами царя Николая II.

Подпись же «К. Стефин» (скорее всего это означало «Коба Стефин»), стоящая под сталинской работой «Литературные возможности», кажется, не отвечает тем принципам, которыми руководствовался Сталин при выборе вымышленных фамилий. Эта работа, написанная 20 декабря 1909 года, представляет собой раздел «Писем с Кавказа», которые были опубликованы в газете «Социал-демократ» 13 (26) февраля 1910 года. Можно предположить, что «Коба Стефин» подразумевался и в подписях «К. Ст.» и «К. С», которые стояли под сталинскими работами с начала 1910-го до апреля 1912 года. (Лишь в апреле 1912 года он прибег к псевдониму «Солин», а с начала 1913 года впервые написал работу под именем «Сталин».) Выбор такого псевдонима представляется естественным, если к тому времени Сталин решил считать своим днем рождения 9 (21) декабря. Дело в том, что этот день для церкви связан с рядом святых, в том числе и с преподобным Стефаном Новосиятелем.

Можно предположить и то, что Сталин сознательно изменил свой день рождения, когда стал революционером. Дело в том, что революционеры-атеисты, в отличие от верующих, отмечали свои дни рождения, нередко используя их как поводы для нелегальных собраний. Поскольку день рождения Сталина совпадал с именинами царя Николая II, вряд ли ему, борцу против самодержавия, хотелось отмечать свой личный праздник вместе с императором, и, возможно, по этой причине он сместил дату своего рождения на три дня.

С девяти лет Иосиф под руководством священнослужителей изучал тексты Нового и Ветхого Завета. Их смысл не всегда лежал на поверхности, и священники учили его, как надо понимать библейские тексты, чтобы обнаруживать в них вечные для православного христианина истины, а не воспринимать их лишь как источник «полезной информации: исторической, социальной, нравственной», то есть так, как воспринимал эти книги Волкогонов. В истории иудейского народа, изложенной в Ветхом Завете, он видел не «полезную информацию» о правлении Соломона и других царей Израиля и Иудеи, а свидетельства вечной власти Бога над всеми людьми, вне зависимости от их рода и племени. В беспощадных наказаниях, которым Бог подвергал врагов Авраама, в поголовном уничтожении племен, враждебных иудеям, он научился видеть справедливое возмездие тем, кто не признавал истинного Бога. В отступничествах иудеев от Бога его учили видеть примеры извечной человеческой греховности, за которую люди всегда несут суровые, но справедливые кары. Заповеди, принесенные Моисеем с горы Синай, слова Нагорной проповеди он воспринимал как незыблемые правила поведения для всех людей мира. Каждая книга Библии истолковывалась как свидетельство истинности Бога.

Дорогие ему с первых лет детства образы гор и садов, представления о центральной роли семьи в мирской жизни человека, призывы к героической борьбе и победе обретали в библейских текстах священный смысл. На горах, о которых шла речь в Библии, Бог являлся избранным. С горы Синай были принесены Моисеем скрижали, запечатлевшие заповеди Бога. На горе была произнесена главная проповедь Христа. На горах Спаситель вел беседы со своими учениками. Священные для христиан горы олицетворяли возвышенность учения Христа. Земная же церковь сравнивалась с плодоносным садом. Современный Закон Божий учит: «Новозаветная церковь есть новое Божие насаждение, Божий сад, Божий виноградник. Господь Иисус Христос Своей земной жизнью, крестной смертью и Воскресением внес новые благодатные силы, новую, способную к богатому плодотворению, жизнь в человечество». Образ плодоносного сада постоянно присутствует на страницах Библии. Земной рай, где жили первые люди, был садом, в котором росли чудесные деревья. Земля обетованная была страной, где росли смоковницы и вызревал виноград необыкновенной величины. В Гефсиманском саду состоялась Тайная вечеря Христа.

В то же время мирный образ церкви как сада сочетался с восприятием церкви как сражающейся армии. Церковь постоянно пребывала в сражении с дьявольскими силами, а поэтому святой Климент, епископ Римский, сравнивал церковь с войском. Церковь постоянно говорит о неизбежности ее победы в этой борьбе. Мученическая казнь Христа стала началом Его победы над греховностью людей. С детства Иосиф привык исполнять пасхальное песнопение, в котором провозглашалась победа Христа над смертью. Слово «Ника» (по-гречески «победа») нередко было начертано вместе с изображением креста. Об окончательной победе Бога и создании Царства Божьего на Земле говорилось в завершающей книге Библии – Откровении Иоанна.

Те, кто следовал заветам Христа, были одной семьей, братьями и сестрами во Христе. Именно так именовали верующих православные священники. Тема семьи проходила через многие книги Ветхого и Нового Завета. Истории семьи Ноя и его сыновей, семей Авраама и Сарры, Исаака и Рахили, Иакова и Ревекки, Иосифа и его братьев, жизнь Святого семейства иллюстрировали церковные представления о человеческом грехе и праведной жизни. Верующие могли видеть в них примеры назидательных драм, касавшихся их лично.

Поскольку верующие придают особое значение связи, соединяющей их собственное имя с именами тех, кто упомянут в священных книгах, то Coco не мог не обратить внимания на ветхозаветный рассказ об Иосифе. Вероломное предательство завистливых братьев, замысливших убить Иосифа, а затем продавших его в рабство, заключение Иосифа в тюрьму по ложному навету, умение Иосифа верно истолковывать знаки судьбы, предвидеть грядущие события и принимать своевременные, эффективные меры для предотвращения гибели целой страны, превращение Иосифа в неограниченного правителя Египта, арест им своих братьев не за их подлинное преступление против него, а на основе сфабрикованного против них обвинения в краже, прощение их Иосифом и другие эпизоды этой многократно повторенной, тщательно заученной и внимательно прокомментированной истории могли оставить неизгладимый след в сознании Иосифа Джугашвили еще в детстве.

Образная система Библии была близка к тем представлениям народной культуры Грузии, с которыми он был знаком с детства, и это обстоятельство могло способствовать тому, что рассказы о судьбе иудейского народа и событиях на земле Израиля и Иудеи воспринимались Иосифом Джугашвили как повесть о своей родине и своем народе. Вместе с тем благодаря Священному Писанию привычные с первых дней жизни ключевые представления о родине обретали для Иосифа более широкий смысл. Священники учили, что тексты Ветхого Завета следует воспринимать не как рассказ о неких семьях или историю одного народа, а как всемирную историю о семье народов. Слово же Христа было обращено ко всем людям на Земле. Православие соединяло судьбы разных народов, следовавших, согласно учению этой церкви, единственно верному учению. Поэтому даже народы с различными языками, историческими и культурными традициями – грузины, греки, русские, украинцы, белорусы, сербы, черногорцы, болгары, румыны, молдаване, а также представители других народов, принявших православие, объединялись в едином братстве православных людей. Церковные предания говорили о многочисленных узах, связывающих православные народы. Согласно одному из них, у Богородицы всегда было три удела на Земле – гора Афон в Греции, Киев на Руси и вся Иверия (то есть Грузия). Четвертым уделом Богородицы стал считаться Дивеевский монастырь, в котором жил Серафим Саровский. Православие позволяло Иосифу найти твердую основу для последующего поиска им общего в культурах различных православных народов.

Разумеется, ребенок не мог воспринимать библейские тексты столь же глубоко, как взрослый верующий, но учение Христа гласило, что в своей невинности дети могут быть ближе к Богу, чем отягощенные грехами взрослые. Слова Христа «Не препятствуйте детям приходить ко Мне», Его призыв «Будьте как дети», которые Иосиф заучивал с детства, говорили о благоволении Бога к детям.

С детства Иосиф не мог не запомнить и слова Христа о Его благоволении к бедным людям и осуждении Им тех, кто слишком отягощен земным богатством, чтобы думать о Царстве Небесном. Христианский идеал мира, в котором нет неравенства, все люди – братья, не мог не отвечать представлениям о счастливой и справедливой жизни, к которой стремились его родители, их друзья и соседи.

Древние книги Библии служили для Иосифа сводом поучений и пророчеств для его жизни. Он знал, что создатели этих книг давно пребывали вне земной жизни, но верил, что через свои произведения, оставленные людям, они, находившиеся в Небесной Церкви, продолжали влиять на жизнь людей «таинственной силой Духа Святого».

С детства Иосиф знал, что снискать благодать Божию он мог через молитву. Обращаясь молитвой к Богу перед иконой, Иосиф, по совету наставников, старался избегать «многоглаголания». Он учился выражать мысль ясно и емко, тщательно подбирая слова, обращенные ко Всевышнему.

Его вера укреплялась не только многочисленными молитвами. Будучи певчим церковного хора и его солистом, Иосиф постоянно обращался к Царю Небесному в песнопениях. Руководители хора заботились о том, чтобы песнопения звучали не только совершенно с музыкальной точки зрения, но и вдохновенноисполнялись. А такого исполнения можно было достичь лишь певчим, находившимся в соответствующем душевном состоянии. Церковь учила, что певцы хора несут особую службу в храме, что музыка и пение не только сопровождают богослужение, они приближают человека к Богу, способствуют «небесному восхождению». Вряд ли можно понять целеустремленность Coco, его упорство в достижении своих целей, его прилежание в учебе, игнорируя его веру в Божию помощь тем, кто следует праведным путем, и в неминуемость Его наказания за неправедные поступки.

Стремление Иосифа к духовному совершенству усиливалось желанием стать священнослужителем, а стало быть, он исходил из того, что будет проводником Божественной благодати, выразителем Божией воли, духовным наставником верующих, руководителем на их земном пути. Православная церковь учит: «Священник являет собой образ Христа и совершает священнодействие силой и благодатью Божией». Современный архимандрит Рафаил так определяет роль священника в церковной жизни: «Священник – учитель, поскольку учит Евангельскому слову, руководствуясь толкованиями святых Отцов, а не собственными представлениями и домыслами. Впавший в ересь перестает быть учителем. Священник называется отцом, поскольку он участвует в духовном рождении христианина: от таинства крещения до обряда погребения. Священник называется наставником, так как он наставляет своих прихожан к исполнению Евангельских заповедей, руководствуясь патристической литературой (то есть сочинениями святых отцов православной церкви. – Прим. авт.). Если он учит чему-либо, противоречащему церкви, то он теряет право на имя наставника, его слова превращаются в пустоцвет».

В юные годы Иосиф вряд ли мог представить себе более значительную и возвышенную миссию. Его учителя не сомневались в том, что Иосиф станет достойным священником. Известно, что по окончании Горийского духовного училища он получил отличные отметки по всем богословским предметам: священная история Ветхого Завета, священная история Нового Завета, православный катехизис, изъяснение богослужения с церковным уставом. Это свидетельствует о том, что он не только знал канонические тексты православия и порядок церковной службы, но еще подростком мог разъяснять смысл священных текстов, молитв, песнопений, икон, церковных таинств, разбираться в порядке богослужения.

Однако ясно, что знания богословских текстов и правил богослужения не исчерпывают требований, предъявляемых церковью к священнику. Вероятно, Иосиф вслушивался в проповеди священнослужителей, их беседы с верующими, запоминал их слова, сказанные ему во время исповедей, постигая, как на практике претворяются слова священных для него книг и уроки богословия.

С детства Иосиф видел, что верующие обращаются к священнику как к единственному человеку, который мог их выслушать, разрешить их сомнения, простить их проступки или наказать их. Люди, довольные своей участью, реже обращались к помощи священнослужителя. В церковь и к священникам шли прежде всего те, кто нуждался в духовной поддержке. Постоянно общаясь со священнослужителями и другими церковными лицами, Иосиф рано понял, что беспокоит людей и на что они надеются, каковы общие причины печалей и тревог прихожан. Можно сказать, что священники были своего рода социологами и психологами, поскольку имели огромный практический опыт изучения массового сознания населения и душевного состояния отдельных людей.

Высокие требования к священнику определялись тем, что для истово верующих он был надеждой и утешением, лицом, способным смирить смятение их духа, направить их на путь истины и добра. Проповедь священника должна не просто изложить аргументы в пользу религии, а вдохновить верующих на праведную жизнь. Он должен уметь добиться того, чтобы прихожане доверились ему и откровенно рассказывали о своих грехах и нуждах. Священник должен с предельным вниманием выслушать исповедь верующего.

Исповедь венчается суждением священнослужителя, которое равносильно судебному решению для верующего. Священнослужитель должен был определять степень соответствия или несоответствия поведения верующего правилам церковной жизни. Священник может обосновать свое суждение авторитетными ссылками на священные тексты. У верующего не должно было быть ни малейших сомнений в том, что устами священника гласит Небесная Церковь. Поэтому решения священника должны быть взвешенными, мудрыми, ясными и не подлежащими обжалованию. Иосиф знал, что во власти священника охарактеризовать сравнительно небольшой проступок верующего как шаг к измене Богу и тем самым своевременно предотвратить его грехопадение. Священник мог отказаться отпустить прихожанину грехи, не допустить его к таинству причастия, наложить различные епитимий. Иосиф также знал, что священник может санкционировать прощение тяжких грехов преступнику, чтобы сохранить в душе падшего надежду на спасение и тем самым остановить его на гибельном пути.

В церкви Иосиф учился выражать мысли логично и понятно, быть беспристрастным судьей человеческих поступков, судьей строгим и справедливым. У священнослужителей он учился умению находить слова и манеру поведения, позволявшие смирить злые мысли и буйные страсти паствы, вдохнуть надежду и веру в сердца людей. Очевидно, что примеры священнослужителей оказали влияние на последующую жизнь Сталина и помогали ему строить свои выступления и свое поведение уже в качестве государственного руководителя. Многочисленные очевидцы отмечали, что Сталин умел сделать так, чтобы люди откровенно рассказывали ему о своих делах и проблемах, а он мог их долго и с поразительным вниманием выслушивать.

Есть многочисленные свидетельства и разборов Сталиным проступков людей, которые по своей форме во многом напоминали разборы священниками поведения прихожан, совершавших грехи. Как и православные священники, которые могут долго и сурово разбирать вину прихожан, Сталин мог подолгу «пилить» виновных и указывать им на возможные тяжкие последствия, вытекающие из их, казалось бы, незначительных проступков. Зачастую такие беседы Сталина венчались «отпущением грехов», когда виновник уходил от него не только с чувством облегчения, но и вдохновленный оказанным ему доверием. В то же время Сталин мог жестко «накладывать епитимий» на тех, кто, по его мнению, совершал непростительные проступки.

Вероятно, привычки, сложившиеся под воздействием примеров священнослужителей, отразились впоследствии и в манере сталинских писем. С этой точки зрения интересно сравнить сталинские письма с посланиями своим духовным чадам одного из видных отцов Русской Православной церкви – оптинского старца Амвросия. Как и у преподобного Амвросия, письма Сталина нередко начинались с подтверждения получения письма от адресата и объяснений, почему он задержался с ответом. Типичным началом многих писем Амвросия были слова: «Письма ваши получаю, а отвечать на них не отвечаю. – Немощь и недосуг паче меры обременяют меня грешного». Такими же объяснениями открываются и многие сталинские письма. Письмо Дмитриеву от 15 марта 1927 года начинается так: «Ваше письмо от 14 января с. г. в «Большевике» по вопросу о рабоче-крестьянском правительстве переслали мне в ЦК для ответа. Ввиду перегруженности отвечаю с опозданием, за что прошу извинения».

Как и послания оптинского старца, письма Сталина отличались краткостью, содержательностью и быстрым переходом к основным вопросам послания. (После констатации получения письма своего корреспондента и его прочтения отец Амвросий сразу же переходил к сути: «Не верь злым внушениям вражиим и касательно писем и особенно – касательно м. N. Все тебе представляется в извращенном виде».) Заверив тов. Ме-рта в получении письма, Сталин писал: «А теперь к делу. 1) Вы слишком раздули… дело с интервью Герцогу…» Ответ «тов. Ш-у» начинался так: «Товарищ Ш.! Получил Ваше письмо и должен сказать, что никак не могу согласиться с Вами».

Четкости писем способствовало сочетание риторических вопросов и кратких ответов. Отец Амвросий писал своим корреспондентам: «Вопрос: что лучше, совершать обычное правило или проходить Иисусову молитву? Ответ: лучше исполнять и то и другое». К подобному стилю часто прибегал Сталин. Так, в своем письме «тов. С.» он сначала ставил вопрос: «Что нужно сделать для того, чтобы эти задачи не отрывались друг от друга в ходе нашей текущей работы в деревне?», а затем давал на него ответ: «Для этого нужно, по меньшей мере, дать такой руководящий лозунг, который бы объединил все эти задачи в одну общую формулу…» (Эта характерная для некоторых апостольских посланий и катехизиса форма построения рассуждений присутствует во многих работах Сталина, на что обратили внимание и западные исследователи его творчества.)

Подобно посланиям священнослужителя, письма Сталина носили назидательный характер и порой содержали добрые советы, которые были написаны в ответ на высказывания своего корреспондента. Отец Амвросий писал: «Пишешь, что иногда к обычному правилу прилагаешь лишние поклоны от усердия до усталости. – Полезнее постоянно продолжать умеренное делание, нежели излишнее совершать, иногда же и должное оставлять по причине неумеренной усталости». В письме Демьяну Бедному, который жаловался, что из-за потока посетителей у него нет времени лечиться, Сталин писал: «Мой совет: лучше обидеть пару другую посетителей и посетительниц, чем не лечиться по всем правилам искусства. Лечитесь, лечитесь, обязательно лечитесь».

Подобно священнослужителям, которые постоянно наставляли своих духовных чад на путь истинный, Сталин во многих своих письмах, опубликованных в его собрании сочинений, решительно отвергал выражения чрезмерной почтительности к нему, как опасные и вредные заблуждения. (Отец Амвросий сурово осуждал «мать N.», которая представляла его образ во время своих молитв в церкви и своей келье: «Представлять лице духовного отца в церкви, и на молитве келейной не только не благовременно, но и противузаконно и вредно».) Отвечая «тов. Шатуновскому», Сталин писал: «Вы говорите о Вашей «преданности» мне. Может быть, это случайно сорвавшаяся фраза. Может быть… Но если это не случайная фраза, я бы советовал Вам отбросить прочь «принцип» преданности лицам. Это не по-большевистски. Имейте преданность рабочему классу, его партии, его государству. Это нужно и хорошо. Но не смешивайте ее с преданностью лицам, с этой пустой и ненужной интеллигентской побрякушкой».

Если отец Амвросий поправлял своих корреспондентов, постоянно ссылаясь на положения Священного Писания или святоотеческой литературы, то Сталин в своей переписке схожим образом использовал положения из классиков марксизма-ленинизма для того, чтобы подкрепить собственные аргументы. Отец Амвросий в ответе своей корреспондентке, желавшей ограничить число молитв, твердо заявлял: «Но в Евангелии повелевается сие творить и оного не оставлять». Иногда же он просто ссылался на подходящий текст: «По краткости времени на все ответствую вам словами св. Исаака Сирина, который в слове 48 говорит, что все течение благочестивой жизни заключается в трех сих: в покаянии, в чистоте и совершенстве». Схожим образом Сталин отвечал Д-ову: «Советую перечитать некоторые статьи Ильича в сборнике «Против течения», брошюры его о «Пролетарской революции» и «Детская болезнь», а также статью его «О кооперации». Свой ответ «Ян-скому» Сталин начинал словами: «Ленин говорит, что…» Далее следовала цитата из Ленина, которая должна была служить ответом на поставленный вопрос.

Как и священнослужители, Сталин в своих письмах неоднократно настаивал на том, чтобы его корреспонденты внимательно вчитывались в рекомендованную им литературу. (Письмо Амвросия: «Слова мои прими просто; а приложи к делу прочитавши со вниманием посылаемую тебе книжку о покаянии». Письмо Сталина Дмитриеву от 15 марта 1927 года: «Выход, по-моему один: изучать Ленина не по отдельным цитатам, а по существу, изучать серьезно и вдумчиво, не покладая рук. Другого выхода я не вижу».)

В своих посланиях отец Амвросий не сдерживал себя в выражениях, когда сталкивался с несообразительностью своего корреспондента: «Мать N! Неудобопонятное для тебя самой…» или: «Чадце мое не толковитое – мать N! Удивляюсь тебе не мало, как ты при твоем природном уме имеешь мало дельного соображения». Хотя Сталин не прибегал к подобным замысловатым выражениям, суть его оценок в схожих случаях была столь же резкой. Отвечая на письмо «т. Михельсона», он по ходу письма не раз замечал: «Тов. Михельсон не понял сущности вопроса…» «Я думаю, что т. Михельсон не понял смысла моего ответа…» «Выходит, что т. Михельсон не понял Ленина».

Особое осуждение церковные лица высказывали в отношении тех, кто, проявляя гордыню, упорствовал в своих заблуждениях. Укоряя свою корреспондентку за чрезмерное самомнение, отец Амвросий писал: «Мать N! Карточку глубокомысленную, со многим огнем в глазах, я бросил в печку – там еще больше огня. – Желаю, чтобы с тем вместе истребилось и ослепление твое». Он резко осуждал «самость и презорство», а также «тщеславие» своего адресата и ставил вопрос относительно разумности действий N: «Есть ли тут смысл; есть ли тут хоть капля здравого разсуждения?» Письмо заканчивалось суровыми словами: «Опомнись, осмотрись, сестра, и покайся, чтобы положить вперед твердое начало. – Самоверие всему вина». В другом письме отец Амвросий пишет: «Мать! Тебе нужно знать и помнить, что в тебе корень всему злу – самость и упрямость, растворяемыя завистью и заправляемые обольщением вражиим; поэтому и нужно постараться вырвать этот злой корень: смирением и послушанием…»

В подобном же духе (хотя и в иных выражениях) было написано письмо Сталина С. Покровскому от 23 июня 1927 года. «Начав переписку с Вами, я думал, что имею дело с человеком, добивающимся истины. Теперь, после Вашего второго письма, я вижу, что веду переписку с самовлюбленным нахалом, ставящим «интересы» своей персоны выше интересов истины. Не удивляйтесь поэтому, если в этом коротком (и последнем) ответе я буду прямо называть вещи их именами». Разобрав позицию С. Покровского, Сталин писал о том, что «упрямство и самонадеянность» его адресата «завели» его «в дебри». Он обвинял Покровского в непонимании предмета, о котором он рассуждал: «Не ясно ли из этого, что Вы ни черта, – ровно ни черта, – не поняли в вопросе о перерастании буржуазной революции в революцию пролетарскую?» Письмо завершалось резкой отповедью: «Вывод: надо обладать нахальством невежды и самодовольством эквилибристика, чтобы так бесцеремонно переворачивать вещи вверх ногами, как делаете это Вы, уважаемый Покровский. Я думаю, что пришло время прекратить переписку с Вами».

Беспрекословное подчинение верующих суждениям (в том числе резким и суровым), изрекаемых священнослужителями, обеспечивалось безграничным доверием к ним, верой в их способность проводить Божию волю. Чтобы добиться такого отношения верующих, священник должен был поддерживать уважение к своему сану и в то же время быть доступным для паствы. На различных примерах Иосиф мог убедиться в том, что ошибки в поведении могли подорвать авторитет священнослужителя и закрыть сердца отчаявшихся людей для Божьего Слова.

Иосиф знал, что прихожане с пристальным вниманием следят за каждым шагом священника. Малейшее нарушение сложившихся норм поведения и даже общепринятого внешнего вида могло стать причиной всевозможных пересудов и сплетен как в среде прихожан, так и среди коллег-священников. Иосиф учился «знать свое место» в церковном коллективе и соблюдать строгую иерархию отношений между священником и паствой, между старшими по должности церковнослужителями и младшими. В церкви Иосиф мог впервые столкнуться с интригами, рожденными досужей молвой, завистью и глупостью, и осознать, какие опасности подстерегают всякого, кто находится на виду и вступает на поприще общественной деятельности.

В церкви он получал уроки поведения в обществе, которые, вероятно, ему пригодились в его последующей политической и государственной деятельности. Приводя слова Христа «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби», блаженный Феофилакт считал, что это высказывание было сделано, «дабы из названия их овцами ты не заключил, что христианин должен быть простецом, говорит, что, напротив, ему должно быть и мудрым, дабы знать, как надобно обращаться среди множества врагов. Как змий дает бить себя по всему телу, а голову прячет, так и христианин свое все имущество, даже само тело должен отдать бьющим его, а голову, то есть Христа и веру в Него должен беречь. Равным образом, как змий скисает с себя старую кожу, сжимаясь в какой-нибудь узкой скважине и проползая сквозь нее, так и мы должны совлекаться ветхого человека, идя тесным путем. Но как змий вместе вреден и лукав, то Христос повелевает нам быть простыми, незлобивыми и безвредными, как голуби».

Получая в церкви советы, как вести себя мудро в мирском обществе, где царят злоба и ненависть, мстительность и глупость, Иосиф в то же время запоминал, что преодолеть людские интриги и суетные помыслы можно, одержав победу над страстями. Преподобный Исаак Сириянин так характеризовал поведение человека, изгнавшего из своей души страсти и достигшего смирения: «В смиренном никогда не бывает поспешности, торопливости, смущения, горячих и легких мыслей, но во всякое время пребывает он в покое. Ничего нет, что могло бы его изумить, привести в ужас, потому что ни в печалях не ужасается он и не изменяется, ни в веселие не приходит в удивление. Но все его веселие и радование о том, что угодно Владыке его».

Есть основания считать, что в своем стремлении к духовному совершенству Сталин обрел те качества поведения, которые потом стали его отличительной особенностью во взрослые годы: отсутствие «поспешности, торопливости, смущения», стремление (хотя и не всегда успешное) сдерживать «горячие мысли», подчеркнутое спокойствие и выдержка. Бывший управляющий делами Совнаркома СССР Я.Е. Чадаев вспоминал: «Внешне он был спокойный, уравновешенный человек, неторопливый в движении, медленный в словах и действиях. Но внутри вся его натура кипела, бурлила, клокотала. Он стойко, мужественно переносил неудачи и с новой энергией, с беззаветным мужеством работал на своем трудном и ответственном посту». Эти наблюдения перекликаются с воспоминаниями А.А. Громыко: «В движениях Сталин всегда проявлял неторопливость. Я никогда не видел, чтобы он, скажем, заметно прибавил шаг, куда-то спешил. Иногда предполагали, что с учетом обстановки Сталин должен поскорее провести то или иное совещание, быстрее говорить или торопить других, чтобы сэкономить время. Но этого на моих глазах никогда не было. Казалось, само время прекращает бег, пока этот человек занят делом». Даже в походке Сталина – когда он мог незаметно и почти неслышно подойти к человеку – было сходство с типичной походкой многих православных священников.

Многие поведенческие черты Сталина сформировались в духовных учебных заведениях под воздействием примеров смиренных священнослужителей, которые сочетали доброжелательность в общении с людьми и умение держать их на определенной дистанции. А.А. Громыко в своих воспоминаниях писал: «В манере поведения Сталина справедливо отмечали неброскую корректность. Он не допускал панибратства, хлопанья по плечу, по спине, которое иной раз считается признаком добродушия, общительности и снисходительности. Даже в гневе – а мне приходилось наблюдать и это – Сталин обычно не выходил за рамки допустимого. Избегал он и нецензурных выражений».

Возможно, что идеал смиренного пастыря оказал воздействие и на бытовые привычки Сталина. А.И. Микоян вспоминал: «В личной жизни Сталин был очень скромен, одевался просто». Он научился, как и священнослужители, довольствоваться неброской и скромной одеждой. Его домашний быт даже в годы его пребывания у власти не отличался роскошью, и в этом, вероятно, также сказывались уроки духовных училищ Хотя Микоян признавал, что Сталин «постепенно стал увлекаться разнообразной едой», бывший нарком продовольствия констатировал, что «раньше обеды у Сталина были как у самого простого служащего: обычно из двух блюд или из трех – суп на первое, на второе мясо или рыба и компот на третье. Иногда на закуску – селедка. Подавалось изредка легкое грузинское вино».

И все же священники, которые обычно своим внешним видом и одеянием демонстрируют смирение, во время торжественных богослужений облачаются в роскошные одеяния. Да и в обычное время они находятся в центре внимания паствы, принимают исключительные знаки уважения со стороны верующих. Склоненные в поклонах люди, их смиренные просьбы о благословении, почтительное внимание, с которым выслушиваются слова священнослужителя, а нередко и восторженный трепет, который вызывают проповеди священника, – все это не могло не оставить следа в сознании человека, который готовился стать пастырем Божьим. Возможно, что церковные службы являлись для Сталина примером, когда он оказался окруженным всеобщим восхищением, почетом и восхвалениями, а его речам, затаив дыхание, внимали его собеседники, массовые аудитории, все советские люди. Однако не исключено, что восприятие священнослужителями пышных церковных церемоний как актов, творимых во славу Божию, напоминало ему, что праздничный ритуал и знаки восторженного внимания людей относятся не к нему лично, а к делу, которое он олицетворял. Именно так он не раз объяснял советские торжественные церемонии и поведение присутствовавших на них людей, которые выражали восторги по случаю его появления.

Есть множество и других свидетельств того, что учеба в духовных учебных заведениях и пребывание в лоне церкви сохранили свое воздействие на Сталина даже после того, как он покинул церковное поприще. Он не раз вспоминал семинарию и говорил о своей несостоявшейся карьере священника. Узнав в ходе беседы с будущим Маршалом Советского Союза Василевским, что тот, учась в семинарии, не собирался стать священником, Сталин шутливо заметил: «Так, так. Вы не имели такого желания. Понятно. А вот мы с Микояном хотели пойти в попы, но нас почему-то не взяли. Почему, не поймем до сих пор». Он на всю жизнь сохранил в памяти церковные песнопения, и Молотов впоследствии рассказывал Чуеву о том, как Сталин с ним и Ворошиловым порой пели православные гимны.

Многие речевые обороты Сталина были взяты из церковного лексикона. В одной из первых же своих статей он прибег к выражению из «Откровения святого Иоанна», заметив: «Стачка и еще раз стачка и сбор копеек для боевых касс – вот альфа и омега их работы». Он не раз употреблял слово «грехопадение», когда обвинял различных деятелей партии в различных нарушениях норм партийной жизни (когда он говорил о лидерах объединенной оппозиции, о председателе Госплана Украины Н.А. Скрыпнике). Иронизируя по поводу жалобы Томского, Сталин использовал библейские образы: в своем заявлении Томский пишет, «что его хотят послать в пустыню Гоби и заставить есть дикий мед и акриды». Говоря о необходимости «использовать период затишья для того, чтобы укрепить партию, сделать ее «всегда готовой» ко всяким возможным «осложнениям», Сталин повторил фразу Христа из Нового Завета: «Ибо «неизвестен ни день, ни час», когда «грядет жених», открыв дорогу новому революционному подъему». Говоря о том, как нелегко определить политические позиции лидеров британских профсоюзов, Сталин использовал слова из 17 псалма Давида: «Нам очень трудно разобраться сейчас, темна вода во облацех». Обращение «братья и сестры», которым открываются церковные проповеди, Сталин использовал в своей знаменитой речи 3 июля 1941 года, а в обращении к народу 9 мая 1945 года он говорил о жертвах, принесенных советскими людьми на «алтарь» Отечества.

Характерные для церковных проповедей речевые повторы можно отметить и в выступлениях Сталина. Его речь, посвященная памяти Ленина, благодаря повторам одного и того же словесного оборота («Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам…») напоминала церковную проповедь.

В конце своего заключительного слова на заседании XV партийной конференции (3 ноября 1926 года) Сталин девять раз повторил фразу «партия не может и не будет терпеть», обращенную к членам «объединенной оппозиции». Слова «каким был Ленин» венчали несколько предложений в его речи 11 декабря 1937 года. В своей последней опубликованной речи 14 октября 1952 года он в схожем стиле проповеди повторял фразы о «знамени», выброшенном буржуазией «за борт», и призывы к зарубежным коммунистам «поднять» это знамя, так как «больше некому его поднять».

Для многих выступлений Сталина была характерна жесткость и категоричность церковной логики. Он нередко венчал свои рассуждения суровой альтернативой из двух крайних вариантов, открывавшихся словами «либо… либо». Две статьи Сталина 1917 года носят характерные для его стиля названия: «Или – или». Подобно тому, как церковные проповеди оснащаются цитатами из Библии с точным указанием места в Священном Писании, Сталин постоянно опирался на высказывания классиков марксизма-ленинизма, точно указывая адрес использованных им фраз. Стиль священнических доказательств правоты того или иного аргумента проявлялся в склонности Сталина расценить сравнительно небольшое отступление от теоретических формул как вопиющую измену основополагающим принципам, приведя в подтверждение целый ряд отсылок к произведениям Маркса, Энгельса и Ленина. В то же время он мог цитированием основоположников марксизма-ленинизма доказать незначительность того или иного проступка своих соратников. (При этом он нередко повторял слова: «У кого не бывает ошибок? Только мертвые не ошибаются!»)

Разумеется, после того как Сталин стал членом марксистской партии, влияние религиозного воспитания на его сознание и привычки проявлялось опосредованно. Будучи членом партии, объявившей непримиримую борьбу религии, Сталин долго не выступал против мер по ограничению деятельности церкви. В то же время он никогда не был инициатором преследований церкви и ее иерархов. Хотя в беседе с американской рабочей делегацией 9 сентября 1927 года Сталин заявлял о том, что антирелигиозная пропаганда направлена «против всех и всяких религиозных пред рассудков», потому что «партия ведет политику всемерного отстаивания науки», он, видимо, сознательно говорил не о «религии», а о «религиозных предрассудках» и не о «духовенстве» вообще, а о «реакционном духовенстве». Одновременно в этой беседе он подчеркнул, что «у нас нет таких условий приема в члены партии, которые бы требовали от кандидатов в члены партии обязательного атеизма».

Пребывание в лоне церкви и учеба в духовных заведениях помогли ему понимать психологию верующих и роль священников, а потому его явно раздражала атеистическая пропаганда, которая игнорировала особенности религиозного сознания верующего человека. В своем выступлении 22 октября 1924 года Сталин говорил: «Иногда некоторые товарищи рассматривают крестьян как философов-материалистов, полагая, что стоит прочесть лекцию по естествознанию, чтобы убедить мужика в несуществовании Бога. Они не понимают часто, что мужик смотрит на Бога по-хозяйски, то есть мужик иногда не прочь бы отвернуться от Бога, но его часто раздирают сомнения: «А кто его знает, может, Бог и в самом деле существует; не лучше ли будет ублаготворить и коммуниста, и Бога, чтобы надежнее было для хозяйства». В узком же кругу Сталин значительно резче отзывался об антирелигиозной пропаганде. Давая своему секретарю И.П. Товстухе указания, какие книги подобрать для его библиотеки, он попросил, чтобы тот не брал «антирелигиозную макулатуру».

Было также известно, что Сталин не разделял требований о ликвидации церкви и религии, которые выдвигались Союзом воинствующих безбожников в качестве ближайших задач. О его негативном отношении к планам запрета религии писал и генерал армии А.В. Хрулев, вспоминая свою беседу с И.В. Сталиным и М.И. Калининым в январе 1943 года.

В то же время было очевидно, что Сталин не просто считался с влиянием церкви на сознание части советских людей, а исходил из того, что церковь является хранительницей культурных ценностей, имеющих значение как для верующих, так и для неверующих. Напутствуя А.А. Громыко, которого в 1939 году назначили на должность советника в посольство СССР в США, Сталин дал ему совет, который будущему министру иностранных дел СССР показался неожиданным: «А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу для совершенствования знаний иностранного языка».

Из рассказа маршала Василевского о том, как Сталин не раз проявлял заботу по отношению к его отцу-священнику, видно, что Сталин понимал священнослужителей, их нужды, и ему не были безразличны их судьбы. Поскольку в довоенное время члены партии должны были рвать связи с родственниками-священнослужителями, будущий маршал поступил так же и в отношении своего отца. Узнав об этом, Сталин, по словам Василевского, «сказал, чтобы я немедленно установил с родителями связь, оказывал бы им систематическую материальную помощь и сообщил об этом разрешении в парторганизацию Генштаба». Как вспоминал Василевский, «через несколько лет Сталин почему-то вновь вспомнил о моих стариках, спросив, где и как они живут. Я ответил, что мать умерла, а 80-летний отец живет в Кинешме у старшей дочери, бывшей учительницы, потерявшей во время Великой Отечественной войны мужа и сына. «А почему бы вам не взять отца, а быть может, и сестру к себе? Наверное, им здесь было бы не хуже, – посоветовал Сталин». Кажется, что руководитель коммунистической партии мысленно представлял себе, как сложилась бы его судьба, если бы он стал священником, и старался облегчить условия жизни хотя бы одного священнослужителя.

Упомянутые примеры скорее всего были лишь внешними проявлениями глубокого воздействия на его сознание духовного воспитания. Судя по всему, Сталин сохранял привязанность к ценностям, которые были ему близки в начале жизни, хотя это было не всем очевидно. О том, что многое в отношении Сталина к вере и церкви оставалось долгие годы скрытым, свидетельствовало изменение государственной политики по отношению к религии в конце 1930 – начале 1940-х годов и разрыв с проводившимся ранее курсом на уничтожение веры в Бога.

Глава 5.

ТРОПА К ПАРНАСУ

Вряд ли ученик Тифлисской семинарии мог помышлять о том, что он сможет формировать политику великой страны в отношении православной церкви, лишь оказавшись вне ее. Скорее всего учеба в семинарии рассматривалась им как важная ступень на пути к его священнической деятельности. Почти пять лет Иосиф в семинарии постигал богословскую премудрость, а также ряд других предметов. Он особенно успешно занимался по истории, русскому языку и логике. В то же время очевидно, что Тифлис открыл для Иосифа много возможностей за пределами семинарии, о которых он, вероятно, и не задумывался в Гори.

Переезд в Тифлис был равносилен для Иосифа выходу в большой мир. Население Тифлиса было в 26 раз больше населения Гори. Впрочем, здесь было всего гораздо больше, чем в Гори: здесь было много больших и богатых домов, здесь было больше движения на улицах, больше магазинов. Солист церковного хора, лучший ученик православного училища Гори, вожак подростковых компаний был никому не известен в большом городе. Более того, здесь на него многие смотрели свысока, как всегда и везде смотрят жители большого города на выходцев из деревни и маленьких городков. Как и в Гори, 15-летний Иосиф Джугашвили был в Тифлисе представителем национального меньшинства, но в этом городе, являвшемся центром Грузии, доля грузин была еще меньше, составляя всего лишь немногом более четверти населения.

Однако есть основания полагать, что подросток не был настолько подавлен размерами Тифлиса и преобладанием в нем негрузинского населения, чтобы не попытаться узнать о новой жизни как можно больше и постараться преуспеть в этой жизни, полной необычайных возможностей. Как и многие юные выходцы из небольших городков и деревень, Иосиф проявлял характерные для них любознательность и желание все узнать про новый мир. Его друзья тех лет запомнили бросавшуюся в глаза энергичность Иосифа. Г.И. Елисабедашвили вспоминал: «Не раз приходилось мне видеть его пробирающимся в толпе с такой быстротой, что просто невозможно было догнать его. Можно было только удивляться, как ловко и быстро Coco, в своей кепке, в легком пальто и в своей синей сатиновой блузе, опоясанной поясом с кистью, пробирается по улице сквозь шумливые массы людей. Так как он шагал всегда прямо, – мы, близкие товарищи, – прозвали его «Геза» (человек, идущий прямо. – Прим. авт.).

Видимо, Иосиф быстро открыл возможности, которых не существовало в маленьком городе Гори. Например, здесь была «Дешевая библиотека», где он мог брать книги для чтения дома. Если же Иосиф видел интересные книги в букинистических магазинах, которых не было в библиотеке, но купить которые ему было не по средствам, он старался выхватить из их содержания самое существенное, пока листал книгу, стоя у прилавка. Так он развил способность скорочтения и умение быстро схватывать суть содержания книг.

Его товарищ по семинарии Г. Глурджидзе вспоминал: «Иосиф увлекался чтением «посторонних» книг. Вокруг него собирались товарищи. Чтобы лучше разбираться в интересовавших нас вопросах, мы читали «Историю культуры» Липперта, «Войну и мир», «Хозяин и работник», «Крейцерову сонату», «Воскресение» Льва Толстого, а также Писарева, Достоевского, Шекспира, Шиллера и др. Книга была неразлучным другом Иосифа, и он с нею не расставался даже во время еды».

Помимо художественных произведений, Иосиф жадно поглощал и общеобразовательную нехудожественную литературу, несмотря на запреты начальства. В марте 1897 года в кондуитном журнале семинарии появилась запись: «отобрано у Джугашвили Иосифа книга «Литературное развитие народных рас» Летурно». (При этом было замечено, что «в чтении книг из «Дешевой библиотеки» названный ученик замечается уже в 13-й раз».) Комментируя это событие, Роберт Конквест писал: «Доктор Шарль Жан Мари Летурно (1831 – 1902) был автором целой серии книг, посвященных «эволюции» собственности, брака, политики, религии и так далее… В целом эти книги представляли собой обширные и невероятно скучные энциклопедии разнообразных знаний, составленные тогдашним французским радикалом… «Литературное развитие различных рас человечества» (другой перевод названия той же книги. – Прим. авт.) представляет собой произведение на 574 страницах. То, что Сталин взялся за эту книгу, свидетельствует как о его тяге к самообразованию, так и о скуке семинарской жизни». Очевидно, что Иосиф читал Летурно не от скуки и не из желания убить свободное время, которое было крайне ограниченным у семинаристов. Вероятно, тяжеловесный труд французского автора открыл Иосифу возможность охватить как можно больше предметов, находившихся за пределами семинарского учебного курса.

Конквест не исключает и того, что в те же годы Иосиф Джугашвили читал книгу Дарвина «Происхождение человека» и Чарлза Лейлла «Древность человека», которые «в то время были в ходу среди студентов». Кроме того, по сведениям Конквеста, Иосиф «ознакомился с Фейербахом, Боклем, Спинозой, жизнеописаниями Коперника и Галилея, «Химией» Менделеева».

Одновременно он читал и перечитывал книги грузинских авторов. Среди них называли произведения Ильи Чавчавадзе, Важа Пшавелы. Как свидетельствуют очевидцы, даже во время занятий в семинарии Иосиф тайком читал и перечитывал «Витязя в тигровой шкуре». Повесть о верности любви и дружбе доблестных витязей Востока, побеждавших орды врагов, бравших штурмом неприступные крепости, одолевавших диких зверей и проливавших потоки слез по своим возлюбленным, сохранила свое очарование и через несколько столетий после ее создания. Возможно, впоследствии Сталин, личная жизнь которого была омрачена смертью первой жены и самоубийством второй, не раз вспоминал строки поэмы, в которой так много сказано о страданиях героев, разлученных с любимыми.

Поэма рассказывала о деятельности царей и полководцах, вероломстве врагов, прикрывавших коварные ловушки лживыми заверениями в своей покорности, предательстве целых народов (так ведут себя хатабы по мере продвижения в их земли Автандила и его войска). Автор поэмы предупреждал, что еще большую опасность представлял собой тайный враг. Руставели писал: «Из врагов всего опасней враг, прикинувшийся другом. Мудрый муж ему не верит, воздавая по заслугам». В мире, наполненном обманом и коварством, благородные герои были вынуждены постоянно скрывать свои подлинные чувства и намерения. Автандил, страстно любящий принцессу Тинатин, притворяется влюбленным в Фатьму, чтобы добиться осуществления своих планов. Страстная любовь Тариэла к принцессе Нестан-Дареджан заставила его убить принца Хорезма, но истинная подоплека убийства была скрыта его заявлениями о желании спасти родную Индию от власти иноземца.

Читая поэму, Иосиф осваивал язык древней поэтической символики, в котором слова «луна» и «солнце» использовались для сравнений с прекрасными девами, «роза» могла обозначать даму сердца или румянец ее щек, а «замерзающая роза» или «поникшая фиалка» означали страдавших от любви рыцарей. В поэме «нарцисс» служил для обозначения глаз витязя, «рубин» был символом его губ. У прекрасных дам губы были «кораллами», а зубы – «жемчугами». Поэтическая символика позволяла Руставели сравнивать предмет любви Тариэла с «тигрицей», а покрывавшая витязя тигровая шкура служила ему постоянным напоминанием о прекрасной принцессе.

В своих первых работах, написанных на грузинском языке, Сталин использовал образы из «Витязя в тигровой шкуре». В своей статье «Коротко о партийных разногласиях» он напоминал: «Однажды и ворона обрела розу, но это еще не значит, что ворона – соловей» и цитировал соответствующие строки Руставели: «Коль найдет ворона розу, мнит себя уж соловьем». Есть сведения, что в советское время Сталин лично редактировал перевод «Витязя» на русский язык, но категорически отказался от упоминаний о своем участии в этой работе.

Во время учебы в семинарии Иосиф читал много стихов и русских авторов, в том числе Александра Пушкина. Возможно, что в сказке Пушкина про царевича Елисея, ищущего свою заснувшую невесту, он обнаружил сходство с историей Тариэла, путешествующего по свету в поисках похищенной невесты. Позже, читая письмо Татьяны, Иосиф мог заметить, что за несколько веков до рождения Пушкина грузинский поэт рассказал, как принцесса Нестан-Дареджан первой обратилась к витязю с письмом, в котором признавалась в своей любви к нему. Семинария, в которой учился Иосиф, находилась на Пушкинской улице. Здесь стоял бюст поэту. Е. Громов пишет, что творчество А. Пушкина почиталось в семинарии, при этом «в преподавании подчеркивались патриотические, державно-государственные тенденции в его творчестве. Внимание учащихся концентрировалось на таких пушкинских произведениях, как «Клеветникам России», «Бородинская годовщина».

По воспоминаниям А.С. Аллилуевой, когда Сталин жил в квартире ее отца в Петрограде в 1917 году, он часто декламировал стихи А.С. Пушкина. Возможно, любовь Сталина к Пушкину во многом повлияла на

организацию грандиозных юбилеев Пушкина – 100-летия его смерти в 1937 году и 150-летия его рождения в 1949 году. В фильме же «Падение Берлина» Михаил Геловани, игравший Сталина, прочитал с выражением строки из пушкинского стихотворения: «Кавказ подо мною. Один в вышине стою над снегами у края стремнины; орел, с отдаленной поднявшись вершины, парит неподвижно со мной наравне».

Познакомился Иосиф Джугашвили и с творчеством другого русского поэта – Михаила Лермонтова, который особенно много своих произведений посвятил Кавказу. Возможно, что романтическая поэма Лермонтова «Мцыри» – про мальчика, сбежавшего из грузинского православного монастыря, нашла живой отклик в душе юного семинариста.

Иосиф не только увлеченно читал грузинских и русских поэтов, но и сам пробовал писать. Очевидцы сообщали, что Иосиф начал сочинять стихи еще в Гори. По словам Г. Елисабедашвили, он «писал экспромтом и товарищам часто отвечал стихами». В Тифлисе это детское увлечение стало серьезным. В стихотворениях этого периода близкие Иосифу образы – горы и цветущий сад, лунная ночь. Казалось, что Иосиф вспоминает о раннем детстве, когда ему «по обычаю страны» показали «лик луны». Луна, в воображении юного поэта, поет «колыбельную Казбеку», а его «льды… стремятся ввысь» к ночному светилу. Словно подчиняясь мощному лунному притяжению, Иосиф писал: «Я грудь свою тебе раскрою, навстречу руку протяну и снова с трепетом душевным увижу светлую луну». «Сияй на темном небосводе, лучами бледными играй, и, как бывало, ровным светом ты озари мне отчий край».

Многие из образов, к которым прибегал Иосиф в своих стихах, были традиционными для поэтов Грузии: роза и соловей, жаворонок, ландыш и фиалка. Здесь фигурировали и обычные для романтической поэзии XIX века луна и ночной туман («Плыви, как прежде, неустанно, над скрытой тучами землей, своим серебряным сияньем развей тумана мрак густой»), ручьи, текущие с гор («Когда, утихнув на мгновенье, вновь зазвенят в горах ключи…»), ночной ветерок («…И ветра нежным дуновеньем разбужен темный лес в ночи»). Схожие образы использовал почти в таком же возрасте и юный Пушкин.

Сходство между поэтическими опытами Иосифа Джугашвили и юношескими стихами Пушкина не ограничивается использованием одних и тех же образов и наличием в них одинаковых настроений. И первые стихи юного Пушкина, и первые стихи Иосифа Джугашвили удостоились высоких оценок выдающихся поэтов, их современников. Как известно, прочитав свои «Воспоминания в Царском Селе», 15-летний Пушкин заслужил похвалу Державина. А стихотворение «Утро» юного Иосифа Джугашвили было опубликовано 14 июня 1895 года на первой странице газеты «Иверия», которую редактировал известный грузинский писатель Илья Чавчавадзе. Впоследствии это небольшое стихотворение видный грузинский педагог Я. Гогебашвили поместил в учебник для начальных школ «Деда Эна» («Родное слово»).

Другие стихи Иосифа – «Когда луна своим сияньем…», «Луне», «Рафаилу Эристави», «Ходил он от дома к дому…» – были опубликованы в газете «Иверия» с 22 сентября по 25 декабря 1895 года. Особое признание получило стихотворение «Рафаилу Эристави». Оно было включено в юбилейный сборник, посвященный этому выдающемуся поэту Грузии, наряду с речами, поздравлениями и стихотворениями виднейших деятелей грузинской культуры И. Чавчавадзе, А. Церетели и другие. В 1907 году М. Келенджеридзе поместил это стихотворение Иосифа Джугашвили в книге «Грузинская хрестоматия, или Сборник лучших образцов грузинской словесности». Когда издавался этот сборник, его составитель даже не подозревал, что автор одного из лучших образцов грузинской словесности, подлинное имя которого было скрыто поэтическим псевдонимом, разыскивался полицией страны как опасный политический преступник.

Еще раньше М. Келенджеридзе опубликовал два стихотворения Иосифа в своей «Теории словесности с разбором примерных литературных образцов». Творчество Иосифа Джугашвили использовалось в качестве примеров стихосложения наряду с работами классиков грузинской литературы – Ш. Руставели, И. Чавчавадзе, А. Церетели, Г. Орбелиани, Н. Бараташвили, А. Казбеги.

Выходец из маленького городка невероятно быстро добился признания своих талантов в столице Грузии. Если юноша в 16—17 лет пишет стихи, которые получают признание ведущих деятелей культуры Грузии с ее тысячелетней поэтической традицией, то нетрудно предположить, что от него можно было ожидать гораздо большего в зрелом возрасте. Однако превращения Иосифа Джугашвили в грузинского Пушкина или нового Руставели не состоялось. В значительной степени появлению крупного поэта помешали условия, в которых он жил и творил. Если талант Александра Пушкина созревал в садах лицея, встречая поддержку учителей и одобрение его товарищей, то талант Иосифа Джугашвили должен был пробиваться в стенах Тифлисской семинарии, наталкиваясь на запреты начальства. Если юный Пушкин не скрывал своего авторства, то все свои стихи Иосиф вынужден был прятать под псевдонимами.

Лишь свое первое стихотворение «Утро», в котором он соединял образы солнечного утра с пожеланиями успехов своим товарищам по учебе, он опубликовал под собственной фамилией, хотя и сильно сократив ее – «И. Дж-швили». Затем он подписывался детским именем, которым его звала мать – «Сосело». Впоследствии использование Иосифом Джугашвили псевдонимов открыло его ненавистникам возможность усомниться в его авторстве. Хотя никаких свидетельств в пользу непризнания авторства Сталина Роберт Конквест не смог привести, он решительно не согласился с тем, что подпись «И. Дж-швили» означает «Иосиф Джугашвили», и это свидетельствует о том, что британский историк никогда бы не выиграл приза в передаче «Поле чудес». Обнаруживая свое незнакомство с образной символикой, которая лежала в основе его стихотворений, Роберт Конквест утверждал, что Сталин, дескать, не мог настолько любить природу, чтобы создать такие стихи.

Очевидно, что Сталин скрывал свое авторство под псевдонимом не для того, чтобы помочь Конквесту впоследствии наводить тень на ясный день, а потому, что начальство семинарии категорически запрещало семинаристам публиковать в «мирской» прессе свои работы, тем более поэтические, не связанные с религиозной тематикой. Существовавший в семинарии Порядок ограничивал даже контакты учеников с внешним миром.

Покидать здание семинарии без разрешения начальства запрещалось. Пропуск занятий сурово наказывался. Подъем был в 7 часов, затем продолжительная молитва. После молитвы – завтрак, а затем – занятия, которые продолжались с перерывом до 2 часов дня. Через час был обед, а уже в 5 часов вечера была перекличка, после которой запрещалось покидать семинарию. По команде семинаристы шли пить чай, затем садились готовить уроки, а в 10 часов вечера по звонку ложились спать. Спали в общей спальне на 20—30 человек. Такой строгий режим не был прихотью начальства данной семинарии, а определялся стремлением церкви воспитать смирение духа у молодых людей, посвятивших себя подготовке к священнической или монашеской деятельности.

Объясняя подобный порядок, существующий и ныне в современных монастырях, архимандрит Рафаил замечает: «Человек приходит в монастырь из мира, пропитанный, как будто водой, его духом и представлениями, с расслабленной волей, с воспаленной, как гнойник, гордыней, со зловонной грязью греховных воспоминаний, с отравленным сердцем, на дне которого свились, как змеи, его страсти. Человеку предстоит тяжелая борьба с демоном и собой, он должен как бы родиться заново». Видимо, по схожим соображениям ученики Тифлисской духовной семинарии должны были «переродиться» и «очиститься» от «греховных страстей» и «мирских представлений». В этих целях ученикам запрещалось посещать театры, публичные лекции, читать светскую художественную литературу. Трудно предположить, что подобные запреты не распространялись и на собственные поэтические опыты семинаристов.

Нам неизвестно, возникли ли у Иосифа конфликты с начальством по поводу его занятий поэзией, но, еще будучи семинаристом, он внезапно прекратил писать стихи. Не исключено, что это произошло по настоянию начальства, которое узнало про его поэтические опыты. Администрация семинарии собирала всеми доступными способами сведения о поведении своих подопечных. Даже через три десятка лет, после того как он покинул стены Тифлисской семинарии, Сталин возмущался

слежкой, которая велась за ее учениками. В беседе с Эмилем Людвигом он говорил: «Основной их метод – это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство… Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики…»

Семинариста, у которого обнаруживали недозволенные администрацией предметы, сурово наказывали. Помощник инспектора семинарии С. Мураховский и инспектор семинарии иеромонах Гермоген записали в ноябре 1896 года в кондуитном журнале: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из Дешевой Библиотеки, книгами которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и названный лист». На это сообщение была наложена резолюция: «Наказать продолжительным карцером».

Однако как ни возмущался Иосиф слежкой и наказаниями, очевидно, что сначала он не собирался хлопнуть дверью и покинуть стены семинарии. Во-первых, семинария давала ему образование. Во-вторых, нет оснований полагать, что у него пропало желание стать священником. Вряд ли в приказах начальства он видел волю Божию. Во всяком случае в одном из рапортов по поводу его поведения записано, что Джугашвили выражал «в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии» и «заявил, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится». Скорее всего он не видел в своих протестах ничего противного вере в Бога.

Интерес к поэзии и художественной литературе у Сталина был всю жизнь. В своих статьях и выступлениях он не раз цитировал различных авторов, в том числе таких поэтов, как Николай Некрасов, Алексей Кольцов, Уолт Уитмен. Сталин часто встречался с писателями, переписывался с некоторыми советскими поэтами. Хотя в этих действиях можно усмотреть и вполне определенные политические цели. Для членов Союза советских писателей были созданы благоприятные материальные условия, видных поэтов и писателей привлекали к осуществлению важных общественно-политических акций.

Так же очевидно, что, даже прекратив писать стихи, Сталин часто использовал в своих речах и статьях литературные образы и поэтически окрашенный стиль. Так, в прокламации ЦК РСДРП, написанной им в апреле 1912 года по случаю Первого мая, говорится, что рабочие отмечают свой праздник, «когда природа просыпается от зимней спячки, леса и горы покрываются зеленью, поля и луга украшаются цветами, солнце начинает теплее согревать, в воздухе чувствуется радость обновления, а природа предается пляске и ликованию».

Порой Сталин настолько приближался к поэтическому стилю в своих официальных работах, что переходил на стихотворный слог. В приветствии «Рабочей газете» от 21 января 1925 года он писал: «Помните, любите, изучайте Ильича, нашего учителя, нашего вождя».

Это свидетельствует о том, что занятия поэзией не прошли для Сталина бесследно и, вероятно, оказали многообразное воздействие на формирование его личности. Еще Шота Руставели писал: «Стихотворство – род познанья, возвышающего дух». Не исключено, что в поэтических занятиях проявилась и стала развиваться способность Сталина увлечен но и беспристрастно изучать информацию по самым разным вопросам. В то же время поэзия помогала ему понять самых разных людей и «почувствовать себя» исполнителем самых различных исторических ролей, отвечавших как высоким идеалам добра, так и беспримерной жестокости.

Американский философ Джордж Сантаяна писал, что «мир представляется поэту или художнику гораздо прекраснее, чем обычному человеку». Одновременно философ подчеркивал, что поиск идеала заставляет поэта или художника особенно остро реагировать на реальные пороки: «Привычка искать красоту во всем заставляет также обнаруживать недостатки… Критика и идеализация идут рядом друг с другом».

Не исключено, что идеалы, которые воспевал Иосиф в поэзии, были проявлением протеста против семинарских порядков. В конечном счете этот протест увел его далеко от православного храма.

Глава 6.

ДОРОГА В РЕВОЛЮЦИЮ, КОТОРАЯ УВЕЛА ОТ ХРАМА

Позже Сталин говорил: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения». Из этого замечания, в частности, следует, что его отход от религии объяснялся не разочарованием в самой православной вере.

Однако превращение юного семинариста в революционера не состоялось бы, если бы его возмущение действиями начальства не подкреплялось моральной поддержкой со стороны окружавших его людей, разделявших революционные взгляды. Такую поддержку он мог получить и от тех, кто признал в нем значительного поэта. На пути к Парнасу легко можно было сойти с дороги к храму. В XIX веке многие поэты, прозаики и литературные критики России видели главную свою задачу в борьбе против общественной несправедливости.

Как и во всей империи, многие поэты и прозаики Грузии были активными участниками и организаторами движения, оппозиционного самодержавию. Рафаэл Эристави, которому Иосиф посвятил одно из своих стихотворений со словами: «И в сердце каждого грузина ты памятник воздвиг себе», Акакий Церетели, Даниил Чонкадзе, Илья Чавчавадзе, книгами которых зачитывался юный Coco, еще в конце 1870-х годов составили группу активных сторонников изменения политических и социальных порядков. Печатным органом этой группы стала созданная в 1877 году Ильей Чавчавадзе литературная газета «Иверия», в которой было опубликовано первое стихотворение И. Джугашвили. О радикализме настроений этой группы свидетельствовала реакция Акакия Церетели на сообщение об убийстве царя Александра II. В Грузии прекрасно поняли, что в стихотворении «Весна», написанном им в начале марта 1881 года («Сегодня ласточка прощебетала…»), поэт выражал свою радость не только по случаю прилета весенних птиц.

Однако более радикальные элементы сочли, что чисто литературная деятельность является недостаточно революционной. В начале 1880-х годов сформировалась организация «Вторая группа», или «Меоре-даси», очень близкая по взглядам к русским народникам. Эта группа стала издавать другую литературную газету – «Квали» («Борозда»). В ней в 1896 году Иосиф последний раз опубликовал свое стихотворение.

Как бы ни старались власти семинарии, бунтарские и революционные настроения проникали в это учебное заведение. Еще задолго до поступления Джугашвили в семинарию это учебное заведение потряс скандал. Семинарист Сильвестр Джибладзе ударил ректора Чудетского за то, что тот назвал грузинский язык «языком для собак». На следующий год другой бывший ученик, исключенный из семинарии, убил Чудетского. Пока Coco учился в Гори (в 1890 и 1893 годы) в семинарии произошли две стачки, каждая из которых длилась неделю. Семинаристы требовали прекращения обысков и слежки, а также увольнения наиболее жестоких представителей администрации. После стачки 1893 года 83 семинариста были исключены из семинарии, а 23 из них были высланы из Тифлиса.

В семинарии у Иосифа были единомышленники. В 1896 году они создали свой кружок. Сняли комнату в городе, где стали хранить книги, запрещенные начальством. Там же они собирались и в послеобеденные часы до переклички. В своем рукописном журнале члены кружка обсуждали вопросы, которые поднимались на страницах «Квали».

Очевидно, молодые люди не желали быть в стороне от бурных событий конца XIX века и стремились пополнить свои знания об окружавшем их мире. На их глазах истекало столетие, которое началось во времена карет и парусных судов, свеч и писем, написанных гусиными перьями, а завершалось во времена бурного развития железных дорог и трансокеанского пароходного сообщения, электрического освещения, телеграфа и телефона, первых автомобилей и радиопередатчиков. Как и всюду, молодые люди конца XIX века не могли не видеть, что плоды прогресса распределяются неравномерно, а борьба между различными странами и классами лишь усиливается.

Столетие, начавшееся наполеоновскими войнами в Европе, завершалось империалистическими войнами, охватившими весь мир от Филиппин до Южной Африки. Антифеодальные революции конца XVIII – начала XIX века, объединявшие население городов под лозунгами «свобода, равенство, братство», сменились массовыми забастовками быстро растущего класса пролетариев, беспощадно эксплуатируемых капиталистами.

В отличие от классов, существовавших веками (дворянство, городская буржуазия, крестьянство), с их кристаллически строгими внутренними структурами, класс наемных городских рабочих не был устойчивым и четко оформленным социальным образованием. Городской пролетариат постоянно пополнялся крестьянами и одновременно его покидали те, кто возвращался в деревню или превращался в городскую буржуазию. Выступая на пленуме ИККИ 7 декабря 1926 года, Сталин, исходя из традиционных марксистских представлений о классе пролетариата, выделил в нем три слоя. «Первый слой», по Сталину, – «это основная масса пролетариата, его ядро, это та масса «чистокровных пролетариев», которая давно уже порвала связи с классом капиталистов». «Второй слой» – «недавние выходцы из непролетарских классов, из крестьянства, из мещанских слоев, из интеллигенции. Это выходцы из других классов, недавно только влившиеся в состав пролетариата и внесшие в рабочий класс свои навыки, свои привычки, свои колебания, свои шатания. Этот слой представляет наиболее благоприятную почву для всяких анархистских, полуанархистских и «ультралевых» группировок». (Сталин мог бы также указать, что эта часть пролетариата создает благоприятную почву для идеологии фашизма и нацизма, которая уже сложилась к 1926 году. Выходцы из непролетарских слоев населения Муссолини и Гитлера некоторое время находились в рядах городского пролетариата. При этом Муссолини несколько лет был одним из видных лидеров социалистической партии Италии.)

«Третий слой», по словам Сталина, – это «рабочая аристократия, верхушка рабочего класса, наиболее обеспеченная часть пролетариата с ее стремлением к компромиссам с буржуазией, с ее преобладающим настроением приспособления к сильным мира, с ее настроением «выйти в люди». Этот слой представляет наиболее благоприятную почву для откровенных реформистов и оппортунистов».

Обращая внимание на неоднородность пролетариата и на способность пролетариев к социальной трансформации, Сталин исходил из того, что «потомственные пролетарии» являются устойчивым социальным образованием и постоянно находятся в состоянии классовой борьбы с буржуазией, в то время как еще не сложившиеся или, напротив, разложившиеся слои пролетариата капитулируют перед капиталистами или проявляют непоследовательность в этой борьбе, сбиваясь на ультралевизну или анархизм. Марксисты принимали «кипящее состояние» «потомственного пролетариата» за его постоянное свойство, считая, что по мере накопления этой «кипящей массы» она расплавит капиталистические порядки и в ходе пролетарской революции сложатся новые формы общественной организации без антагонистических классов и государства.

Верно объясняя поведение «несложившегося» пролетариата, эта теория не объясняла причины появления «разложившегося» пролетариата. Выводы же о поведении потомственного пролетариата были сделаны на основе опыта XIX и начала XX века, периода быстрого количественного роста рабочего класса. Тогда к потомственным пролетариям относили тех, кто родился в городах от пролетарских родителей, считая, что у них уже полностью было изжито крестьянское сознание. В то же время не учитывалось, что многие черты крестьянского сознания сохранялись в общественном сознании и поведении городского пролетариата даже через поколения. Исторический опыт был еще недостаточен, чтобы увидеть, как поведет себя рабочий класс в буржуазном городе в дальнейшем.

Между тем в странах Западной Европы и Северной Америки, в которых пролетариат существовал несколько поколений, так и не произошла пролетарская революция, о неизбежности которой говорили основоположники социалистической (или коммунистической) теории Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Уверенность Энгельса в том, что «француз начнет, а немец доделает», убежденность Маркса в том, что пролетарская революция не будет настоящей без революции в Англии, а лишь «бурей в стакане воды» оказались необоснованными. Вопреки марксистской теории с годами «температура» рабочего движения на Западе неуклонно падала, и это падение сопровождалось интеграцией пролетариев в ряды городской буржуазии, мелкой, средней и даже высшей. Такая интеграция совершалась на уровне отдельных рабочих, отдельных трудовых коллективов и даже значительной части рабочего класса в масштабах целой страны. История показала, что профсоюзное движение и рабочие политические партии превращались в партнеров господствующей в обществе буржуазии, а классовая борьба сменялась сотрудничеством классов. Потомственный пролетариат Западной Европы и Северной Америки со временем утратил свои боевые качества. «Кипящая масса» пролетариата постепенно становилась скоплением твердеющих частиц, которые притягивались к кристаллически твердым породам имущих классов.

В пользу того, что не продолжительность пролетарской родословной, а близость к крестьянской, народной культуре питала пролетариат энергией, свидетельствует спад рабочего движения в странах Запада по мере того, как стал уменьшаться приток крестьянства в ряды рабочего класса, а сам пролетариат стал утрачивать связи с крестьянской культурой традиционной общины. Вопреки представлениям марксистов, не в западных странах с преобладанием потомственного пролетариата, а в странах «молодого пролетариата», сформированного из недавних выходцев из крестьян или их детей, в XX веке победили антикапиталистические революции.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9