Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Испорченные дети

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Эриа Филипп / Испорченные дети - Чтение (стр. 12)
Автор: Эриа Филипп
Жанр: Зарубежная проза и поэзия

 

 


      - Да. Или с друзьями. Мать не любит ездить, братья женаты, ну и...
      - Как странно, Агнесса... Я говорю "мамочка", а я заметила, что вы всегда говорите "мать".
      - Дело привычки, - ответила я.
      Анна-Мари продолжала:
      - До последнего времени я ездила с мамочкой. И очень довольна: так, по-моему, гораздо лучше. Вовсе я не тихоня какая-нибудь! Но молодые люди такие нахалы.
      - Да что вы?
      - Уж поверьте! Сразу видно, что вас два года не было в Париже. В теннисных клубах, дорогая, во время зимнего спорта и даже на самых шикарных вечерах девушке все время приходится быть начеку! А иначе!..
      - Мне кажется, Анна-Мари, что это зависит от того, как себя вести, можно просто не допускать разных неприятных эпизодов.
      - Конечно! Поверьте, что со мной молодые люди всегда ведут себя более чем корректно.
      Кинув взгляд на свою собеседницу, я охотно поверила. А она продолжала многозначительным тоном:
      - Но всегда найдутся девушки, за которыми они ухаживают. А каково нам смотреть на это!
      Тут вошли манекенщицы.
      - Ах, Агнесса! Посмотрите, вот то флорентийское платье! Ну, что скажете?
      Платье оказалось одновременно претенциозным и слащавым, все в цветочках и бантиках, и называлось не более не менее, как "Ботичелли".
      -Ну, а на пасху? - не унималась болтунья. - Если не ошибаюсь, у вас поместье в Ардело?
      - У моего старшего брата... Вилла, которая досталась ему от первой жены,
      - Ах, чудесно! А вот посмотрите, в таком платье я била у вас на балу... Впрочем, на пасху там, Должно быть, собачий холод.
      Я повернулась к ней всем корпусом, чтобы она лучше расслышала мои слова:
      - Да. А так как северные пляжи мне не особенно рекомендованы...
      - Почему? Они, очевидно, действуют на нервную систему. Вот взгляните на это платье, видите, темно-розовое, оно мне тоже очень нравится.
      - Очень миленькое... Нет, нервы мои выносят тамошний климат, но ведь вы знаете, что для слабых легких он слишком суров.
      - А разве у вас слабые легкие?
      - Пока что все в полном порядке... Но я предпочитаю избегать...
      - О! Лишняя предосторожность никогда не помешает... - Она помолчала с минуту. - Скажите, это потому, что в вашей семье есть предрасположение?
      - В моей семье - нет. Хотя... Возможно, у Валентина. И я потеряла сестру, совсем еще девочку, которая умерла от злокачественной пневмонии. Но пусть это будет между нами, Анна-Мари...
      - Но ведь...
      - Вы сами знаете, каковы люди: такого наговорят, что и не обрадуешься! Да я вообще наша ветвь от бабуси почти не затронута... А разве нам не покажут платья для послеобеденных визитов?
      - А ваш кузен, Агнесса?
      - Какой? Ксавье?
      - Да.
      - А что именно?
      - У него есть... Он тоже предрасположен?
      - О, он выздоровел.
      - Выздоровел?
      - Иначе, вы сами понимаете, он бы сюда не вернулся.
      - Откуда не вернулся? Из Швейцарии?
      - Да, из Давоса.
      - Подождите, подождите, я что-то вас не понимаю. Мне называли другое место, называли деревушку...
      - Верно. В течение трех лет Ксавье жил в шале, в соседней долине.
      - А до того? Значит, он все-таки был в Давосе? В санатории?
      - Ну конечно, Анна-Мари.
      Воцарилось молчание, которое нарушила Анна-Мари Мортье, бросив:
      - А я и не знала.
      В следующую субботу, спустившись к завтраку, я не обнаружила за столом ни дяди Теодора, ни тети Эммы.
      - Они уехали в Солонь, - объяснила мне мама. - Охотиться. Отправились нынче утром на машине Симона, он их я обратно доставит. - И мама добавила слащавым голосом: - А тебе не хотелось бы поехать, мое золотко? Хотя нет! Что я! Ты не любишь охоты: слишком ты у нас чувствительная и добрая.
      - А много народу туда съехалось? - спросила я.
      - Человек десять. Все деловые знакомства. Ты с ними не встречаешься. Да, кстати! Там отец твоей подружки Анны-Мари. Дядя не видал его уже с неделю и пригласил с собой.
      - А когда вернутся дядя Теодор в тетя Эмма?
      - Не раньше понедельника. А то и позже!
      Они приехали в воскресенье вечером, унылые-преунылые.
      Оба в сопровождении Симона прошли прямо к бабусе. Мама, которую они из пригорода Парижа предупредили по телефону, уже поднялась туда заблаговременно. Совещание затянулось. Затянулось настолько, что пришлось даже перенести обед на более поздний час - неслыханное у нас отступление от правил.
      Оставшись наедине с Ксавье в нижней гостиной, я старалась скрыть свое нетерпение. Мой длинноногий кузен растянулся на кушетке, уставив глаза в потолок. Я наблюдала за ним. Совершенно очевидно, он даже не знал о том, что все происходящее имеет к нему самое непосредственное отношение. Это неведение, это пассивное приятия всего не только не внушало мне желания сдерживать свои порывы, а напротив, настраивало на боевой лад. Кто же заступится за этого беззащитного, если не я, более искушенная во всем, что касалось нравов и обычаев Буссарделей, лучше натренированная для семейных битв? Что поделаешь, если в моем распоряжении нет более благородного оружия?
      Я позвонила и велела принести портвейн, сославшись на то, что так нам будет легче скоротать время. Я выпила рюмку, потом другую.
      Наконец дверь распахнулась, пропустив нашу родню, и с первого взгляда я поняла все. Мы пошли к столу. Наши охотники сидели с печальными физиономиями, не раскрывая рта. Воздух Солони что-то не пошел им на пользу. В этот вечер мы не услышали обычных рассказов о затравленных зайцах. Но зато говорила я, говорила одна за всю семью. В конце концов тетя Эмма не выдержала и сердито крикнула:
      - Да замолчи ты, Христа ради! И без того голова болит!
      Все это дело разворачивалось втайне от меня, не на моих глазах. По кое-каким приметам я лишь изредка догадывалась, что оно не окончательно заглохло. Отзвуки его доходили до меня, как круги, идущие по глади стоячих вод и свидетельствующие о том, что в глубине все клокочет и кипит.
      Как-то на следующей неделе, когда мы пили кофе, тетя Эмма обратилась к Ксавье с вопросом:
      - Что ты собираешься, детка, сегодня делать?
      - Агнесса хочет идти на выставку Вюйара, крестная. А я пойду с ней.
      Тетя Эмма допила уже свою чашку, но на дне оставалось еще немного кофе, которое она взболтала, чтобы зря не пропадал сахар, и с хлюпаньем втянула в себя.
      - А что, если я присоединюсь к компании? - воскликнула она.- Что вы на это скажете?
      Я с удивлением взглянула на тетю. Она ненавидела выставки и музеи. "Меня там зевота одолевает, - жаловалась она, - не от скуки, а просто потому, что все время приходится стоять на ногах. Зевнешь, наглотаешься тамошнего воздуха, и сразу живот схватит". К тому же она смешивала в одну кучу всех современных художников, равно их всех презирая. Для нее что Сезанн, что Пикассо - все были просто "кубисты". Когда я пыталась восстановить истину, она заключала спор восклицанием: "Оба большевики, и не смей мне про них говорить!"
      Тетя Эмма велела подать лимузин, что подтвердило мои подозрения. Она что-то задумала, потому-то она так мила, хочет расположить к себе, надо полагать, Ксавье, а не меня. По этим мелким хитростям легко можно представить себе характер моей тетки: ни настоящего ума, ни настоящей злости.
      На свое горе, она открыла огонь только в самую последнюю минуту. Мы осмотрели на выставке все картины, а тетя Эмма все еще не выдавала своих планов и лишь изредка бросала с невиданной доселе снисходительностью: "Честное слово, краски очень миленькие... Ничего не скажешь, тогда были очаровательные моды... Я лично за миллионы не повесила бы такую картину в нашей гостиной, но тем не менее, должна признаться, это все-таки живопись..."
      - Ах, - вздохнула она, когда мы вышли из Залы для игры в мяч, - сейчас не холодно; давайте я угощу вас шоколадом в вафельной.
      Тетя считала, что кафе под открытым небом в парке Тюильри или в Булонском лесу даме посещать вполне прилично.
      Мы сели. Тетя Эмма заняла место между Ксавье и мною. Она сделала заказ и тут же повернулась к своему крестнику, сначала наклонилась, потом выпрямила стан, даже подбоченилась, будто желая разглядеть его со всех сторон и подметить в нем то, что могло ускользнуть от глаза простых смертных. Наконец она изрекла:
      - Вот что, милый, я нахожу, что у тебя неважный вид.
      Я поняла, что настала минута, когда нужно внимательно слушать и сидеть смирно. Я попросила официанта подать мне кусок хлеба и начала крошить его голубям и воробьям. Птицы, не такие избалованные сейчас, как летом, охотно откликнулись на мой зов и слетелись стаей, чтобы помочь мне разыграть свою роль.
      - Вот этого-то я всегда и боялась! - продолжала тетя.- Ты в Париже дышишь скверным воздухом. И чего ради, я тебя спрашиваю? Чтобы слоняться по дому, как неприкаянный грешник, и попадаться всем под ноги?.. О, вовсе ты нас не стесняешь: на авеню Ван-Дейка одним больше, одним меньше... Но чего ради?.. Я знаю, что ты мне возразишь: вы ведь сами хотели, чтобы я изучал право. Верно! Но куда нам спешить! Ну, предположим, ты кончишь учение, а дальше что? Не может быть и речи о том, чтобы выделить тебе часть в нашем деле: оба твои дяди, слава богу, живы и здоровы, а твой кузен Симон вполне подходящий преемник. Что же дальше? Если мы захотим создать тебе положение, у нас есть еще время подумать; и чем меньше мы будем торопиться, тем лучше сумеем выбрать... Впрочем, я тебя знаю, детка: ты не протестовал, не возражал против юридического факультета, потому что ты нас любишь и уважаешь; но в глубине души это тебе не так уж улыбается. А, верно я говорю? Ага, видишь... Твоя старая крестная еще умеет разбираться, в людях, особенно в тебе... Пейте, детки, шоколад, пока он горячий. Кто хочет еще вафель?
      Тетя передохнула, сделала паузу. Первая часть ее речи была окончена,
      - Ты спросишь: "Тогда что же, крестная?" И ты прав... Вот в чем весь вопрос... Отправить тебя обратно в горы, - гм! гм! гм! - но это мне не по душе. В конце концов, станут говорить, что ты по-прежнему болен. Кто знает, может, уже сейчас говорят! Кто знает, может, твое почти постоянное пребывание... я ведь тебя, детка, силой туда не посылала, тебе там самому нравилось... уже произвело плохое впечатление и только тебе навредило! Ведь как доказать людям, что они ошибаются? Нет, никаких гор! Это решено! "Тогда что же, крестная?" Так вот, сынок, у крестной есть свой план. Ага, не терпится узнать? Пожалуйста: я тебя томить не собираюсь. Не пошлешь крестную к черту, если она подарит тебе мыс Байю?.. Не помнишь, что это такое? Мыс Байю, да будет тебе известно, составляет юго-западную оконечность одного из трех Гиерских островов. Наша семья им давно владеет, еще со времен моей бабки Клапье. Когда твоему дяде досталось поместье в Солони, я получила мыс Байю. Но, признаюсь, это не место для такой женщины, как я, слишком привязанной к семье. После смерти обожаемого папочки я много раз мечтала уехать туда, похоронить там себя заживо до конца своих дней... Но человек предполагает, а бог располагает!.. Маме было так одиноко на авеню Ван-Дейка! У меня не хватало духу ее оставить... К тому же в те времена, чтобы добраться до острова, надо было ехать на лодке целых два часа; а меня укачивает до обморока... Короче, дарю тебе мыс. Воздух там целебный. И нет такого столпотворения, как на Ривьере. А ты ведь любишь одиночество, там тебе будет рай: Байю расположен прямо на берегу, моря, кругом настоящая пустыня, особенно с той стороны, которая обращена к Франции... Есть там дом, по моему распоряжению его поддерживают в порядке; хорошее строение в старинном стиле и, поверь мне на слово, всего в километре от моря, и земли предостаточно. Я знаю, там есть защищенные от ветра уголки, где разводят ромашку и левкои. Как видишь, жаловаться тебе не приходится! Именно так! Поезжай, когда захочешь, поживи недельку-другую, а если понравится, - это Эльдорадо твое. Для формы я тебе продам его за ту сумму, которую вручу тебе из рук в руки, чтобы в дальнейшем избежать трат по вводу в наследство. Уж чего-чего, а солнца тебе хватит. Можешь там жить круглый год и не чувствовать, что ты кому-то в тягость... Вот и весь фокус.
      И фокус этот удался. Ибо никто не собирался вообще женить Ксавье, его хотели женить именно на Анне-Мари Мортье. А когда дело сорвалось, несчастный сирота вновь стал для нашей семьи балластом. Не так-то легко будет подыскать ему столь же выгодную партию, особенно такую, которая стоила бы трех миллионов. А без этого куша на какую, в сущности, партию мог претендовать Ксавье? Вера в его будущее угасла. Решили, впрочем, что он не так уж горел желанием вступить в брак, что было справедливо; и, дабы оправдать его ссылку на юг, наши вдруг нашли, что он с трудом привыкает к Парижу - впрочем, после его десятилетнего пребывания в Швейцарии это тоже соответствовало истине.
      Юноше мог вполне полюбиться мыс Байю, со временем он там обживется; сам Ксавье с обычной его покорностью заранее рисовал себе прелести этого пустынного уголка; он решил собственноручно разводить ромашку и левкои, вести там простую жизнь и дружить с местными рыбаками.
      Наконец он уехал. Дом моих родителей избавился от его присутствия. Моральная пыль, поднятая его появлением и недолго поплясавшая в огромных покоях особняка, улеглась, снова осела на вещах я людях, снова заволокла мое существование.
      Скоро мне стало казаться, что Ксавье вообще не приезжал. И то, как я перенесла его отъезд, и его отсутствие, легкость, с какой я продолжала без него жить обычной своей жизнью, должны были убедить меня, показать мне, что, я вовсе не начала его любить; впрочем, мне и без того это было ясно.
      И вопреки всем моим рассуждениям, всей моей неприязни, вечному моему бунту это показало мне также, до какой степени среди Буссарделей я чувствовала себя дома.
      5. БРАК
      На время вытесненная моим кузеном Ксавье из поля зрения родных, я вновь стала предметом их неусыпного внимания. Им вечно требовалось какое-нибудь занятие семейно-династического характера, но только одно в каждый данный момент. На повестку дня было вновь поставлено мое дело: я чувствовала, что за мной исподтишка наблюдают; при моем появлении немедленно прекращались разговоры. Тетя Эмма, неспособная сдерживаться, не раз выдавала себя своими колкостями, за которыми я чувствовала вечную заботу о судьбе нашего клана.
      Но я не боролась с ними оружием хитрости. Игра меня не особенно забавляла. Возможно, я уже вдосталь надышалась воздухом родного дома и лучше понимала теперь страхи семьи перед неподходящим моим замужеством; а возможно, ловкий маневр, который загубил их проект женитьбы Ксавье на крошке Мортье, потребовал от меня чрезмерных усилий, и по сравнению с ними различные мелкие перепалки казались мне пресными.
      Возможно, наконец, что, оставив Буссарделей в дураках в одном туре хотя они даже не подозревали о моем участии в этом деле, - я сочла себя вполне удовлетворенной и сейчас лишь снисходительно забавлялась их интригами. Я предоставила побежденным размахивать оружием для собственного их удовольствия.
      Поэтому я отнюдь не старалась натолкнуть их на мысль, как в первые дни моего возвращения под отчий кров, будто я вышла в Америке замуж. Столь еще свежий в моей памяти призрак Нормана уже не требовал от меня никаких оборонительных действий. Я уже объяснилась с этой тенью, которая довольно давно не беспокоила меня.
      Таким образом, семья вскоре перестала, видимо, тревожиться на мой счет. Мое спокойствие - выезжала я редко, потому что, говоря откровенно, обленилась - их приободрило. Проходили недели; и с каждым днем становилась все неправдоподобнее гипотеза, будто непокорная дочь ждет столько времени, чтобы представить родителям своего мужа-янки. Тревога, столь жгучая поначалу, улеглась. И я сама способствовала этому.
      Вместо того чтобы огрызаться на замечания тети Эммы, что я не преминула бы сделать еще месяц тому назад, теперь я только улыбнулась, когда она заявила мне особенно громогласно:
      - Вот ты, кисанька, никак не могла расстаться с Новым Светом, а, однако, по всему видно, что там у тебя не так уж много друзей! Никто тебе оттуда не пишет! Вовсе я не слежу за твоей перепиской, я просто заметила, что ты совсем не даришь своим племянникам и племянницам американских марок.
      В этом замечании, равно как в более завуалированных, но и более действенных атаках мамы, равно как в охотничьих рассказах дяди Теодора, равно как в усталом молчании отца и неясном бормоте бабуси, я уже не различала больше ни смысла, ни преднамеренности; это были обычные припевы, под звуки которых я выросла и которые я узнавала вновь, - просто это было животное урчание, издаваемое нашей разновидностью, родимое наше мурлыканье.
      1
      Однако некоему событию суждено было мобилизовать и сосредоточить способности нашей семьи к единению и родственному вниманию, Одному из тех событий, благодаря которым вдруг исчезают эгоизм, зависть, взаимное недовольство. Все переменилось.
      Отдельные личности утратили свои индивидуальные черты: остался лишь единый и безличный блок. Этот феномен, обычно вызываемый толчком, сотрясающим все семейные слои: смертью, кризисом или войной,- возникает с неизбежностью биологических явлений; и именно его периодический возврат восстанавливает общие законы и обновляет весь организм.
      Роды у Жанны-Симон начались с запозданием.
      В первый момент это никого не встревожило. Моя невестка только-только начинала свою карьеру; она еще ничем себя не проявила, еще не была принята в ряды Буссарделей женского пола, которые, согласно традиции, созданы для
      материнства, и славятся умением рожать детей без всяких осложнений и хлопот.
      А через несколько дней поднялась тревога. Вспомнили со страхом, что первая жена Симона, родная сестра теперешней, умерла родами. Правда, случилось с ней; это только при рождении третьего ребенка, а тут ведь первые роды... Думаю, что я не погрешу против истины, если замечу, что брат мучился больше как отец, чем как супруг. Какими пунктами нового брачного контракта теперь, когда речь шла о младшей сестре, сумел он оградить себя от финансовых неприятностей, обрушившихся на него после смерти старшей? Точно я этого не знала. Во всяком случае, я заметила, что наши, особенно мать и брат, тревожатся скорее о столь молимом отпрыске, нежели о несчастной его матери, обливавшейся потом, об этой обессилевшей посреднице между живым, но еще скрытым в утробе плодом и родней мужа, требовавшей скорейшего, появления этого плода на свет.
      Акушер медлил с прогнозом и воздерживался выносить определенное решение. Схватки у роженицы прекратились. А тут еще стало сдавать сердце, что внушало самые страшные опасения. По мере того как приближался трагический исход и возникала необходимость хирургического вмешательства, ибо врач уже не рассчитывал на помощь природы, поток родственников, стекавшихся в маленький особняк Симона, становился все мощнее. Каждый день запоздания приносил новую порцию. Сначала ходили только ближайшие родственники, затем появились двоюродные братья и сестры, потом пошли свойственники, сообразно степени свойства - более близкие, потом чуть подальше и, наконец, совсем уже дальние; словно, чем отдаленнее было их родство с Буссарделями, тем больший путь отделял их от особняка Симона; глядя на них, я невольно вспоминала средневековых крестьян, которых при приближении опасности волна за волной приносило в город из самых глухих деревень.
      Наши смыкали ряды. Председатель суда и его жена, то есть отец и мать Жанны-Симон, удивленно взирали на это явление агломерации. В первое время они усматривали в этом нескромность; но самые масштабы стали внушать уважение. "Что за сплоченная семья! - твердил с утра до вечера председатель суда. - Что за сплоченная семья?" И впрямь, в тревожных расспросах визитеров, в их беседах вполголоса, в их лицах и в их рукопожатиях никто не уловил бы ни малейших следов лицемерии. Все были вполне искренни. Одновременное присутствие в этом доме неминуемой смерти и жизни, которая должна была неминуемо появиться на свет, воодушевляло большую часть этих людей. Они действительно страдали бы, если бы им пришлось сидеть у себя дома, в то время как на площади Мальзерб разыгрывалась драма деторождения. Ведь это их касалось непосредственно. Они-то знали, что их клан может устоять и выжить в неблагоприятные времена только силою, своей способности к воспроизводству рода. Само собой разумеется, у них вошло в привычку без малейшего удовольствия и, даже напротив, с завистью и скрытым недоброжелательством собираться у родственника, если у того случалось какое-нибудь счастливое событие; если один из них богател или разорялся, их лица под маской сочувствия искажала злобная гримаса; и когда они говорили вслух: "Какое ужасное несчастье!" - то про себя думали:
      "Значит, существует все-таки на свете справедливость". Но рождение, но смерть! А уж если и то и другое вместе!
      Элен, Валентин и тетя Луиза принимали визитеров в нижнем этаже, давая справки более далеким родичам, которые, понимая, чем они обязаны всем прочим, не пытались подняться на второй этаж. Тетя Эмма, с сильнейшим приступом печени, вдвойне умученная, служила связным между этажами и время от времени останавливалась на лестнице, судорожно прижав руку к правому боку.
      - Да бросьте вы, - говорила она тем, кто выказывал ей свое сочувствие. - Разве сейчас до этого?
      Но особенно страдала тетя от своей бесполезности. Она была девица, а ее единственная сестра Луиза не имела детей; поэтому тетя Эмма пребывала в неведении относительно всех тайн материнства. Ее не допускали в спальню моей невестки, куда время от времени удавалось проскользнуть за акушером и сиделкой маме или Элен и где круглые сутки дежурила тетя Жюльена.
      Да, да, именно тетя Жюльена оттеснила тетю Эмму на задний план, Жюльена, которую тетя всегда высмеивала и которую упрекала за неправильные обороты речи; но младшая сестра моей матери, каких бы ошибок она ни делала в разговоре, была, так сказать, повивальной бабкой всего нашего семейства. Тот факт, что она произвела на свет и воспитала пятерых детей, которые в свою очередь стали отцами и матерями, создал ей среди нашей родни непререкаемый авторитет; и сейчас с появлением нового внука или внучки престиж пятидесятидвухлетней тети Жюльены вырастал с каждым годом. Мало кто из Буссарделей, близких или далеких, появлялся на свет без ее советов, предсказаний и помощи. Такие события возносили её на гребень волны.
      Мама ни на минуту не расставалась с Симоном. В гостиной, смежной со спальней, где разыгрывалась трагедия, они считали секунды, минуты, часы, переговаривались, спрашивали о чем-то друг друга, не доканчивая фраз, понимая друг друга с полуслова, одинаково реагировали на молчание и звуки, сплоченные, спаянные тревогой и страхом так тесно, как маме никогда не мечталось.
      Мама поскреблась в дверь спальни; на пороге появилась тетя Жюльена в белом халате.
      - Сейчас акушер выйдет. Ты, Мари, с ним поговоришь.
      Акушер действительно вышел из спальни. Я пошла за председателем и его женой, которые ждали в кабинете Симона. Акушера окружили, засыпали вопросами. Он ответил: пока еще трудно окончательно высказаться за оперативное вмешательство. Возможно, завтра... Он полагает, что накладывать щипцы, пожалуй, бесполезно. Значит... И в тишине трагически прозвучало слово, которое никто не осмелился повторить: кесарево сечение... Акушера пришлось увести по черной лестнице, так как парадную забила толпа родственников.
      Прошел еще один день, не принеся улучшения, ничего не разрешив. Родные разъезжались по домам. Мы вышли на площадь Мальзерб, где гулял шквальный ветер. Мы уже с трудом различали, где тротуар, где мостовая, где перекресток. Изнуренные усталостью, перешептываниями и страхом, мы видели сейчас окружающий мир под каким-то особым углом. Мы пересекли площадь, мы шли пешком, "чтобы немного отдышаться". Думали о бедной страдалице, в одиночестве угасавшей на смертном своем ложе. И холодная ночь усиливала, удесятеряла этот ужас перед неизбежным. Ведь это было куда страшнее, чем обычная агония.
      На авеню Ван-Дейка мы снова собрались все вместе у бабуси, которая еще не спала. Когда мы стали расходиться по своим комнатам, чтобы поспать, а возможно, и провести бессонную ночь, мы все перецеловались друг с другом, и я - как все прочие.
      Наконец мы узнали, что наступает решающий час. Несчастную роженицу теперь уже опасно было перевозить в больницу; в особняк привезли операционный стол, хирургические инструменты.
      Дело близилось к вечеру. Явились два ассистента хирурга и вторая сиделка. Родные, которых не пускали выше первого этажа, умолили, чтобы их здесь оставили, и набились в двух комнатах. Мы, человек десять, сидели в столовой на втором этаже, так как нас изгнали из гостиной, примыкавшей к спальне. Я держала в своих руках руки матери Жанны, потому что все уже забыли о супруге председателя. Врачи заперлись в гостиной... Через несколько минут на пороге столовой появилась тетя Жюльена, белая как полотно, и смущенно произнесла:
      - Не позволили остаться... только разрешили мне самой дать хлороформ.
      - Ну как, она уснула? - осведомился Симон.
      - Да... Вообще она ведет себя очень мужественно.
      - Боже мой, боже мой, - прошептала мать Жанны, дрожа всем телом, и добавила: - Ничего не слышно...
      И верно. После непрерывной ходьбы, после стонов и криков, которые через определенные интервалы доносились сквозь все перегородки, внезапно все затихло. Неестественная тишина завладела особняком. И вот тут-то Валентин, к общему удивлению, вдруг заплакал. Я сразу подумала о его хрупком здоровье, о его впечатлительности; и не знаю почему, подумала также, что в пятнадцать лет он был прехорошеньким мальчиком.
      Валентин рыдал. Элен увела его в соседнюю комнату. Кто-то громко высморкался. Это сборище, разбитое на три группы: дальние родственники в нижнем этаже, мы, ближайшие, в столовой и хирург в спальне, - почему-то было в моих глазах лишенным логики, бессмысленным. Поздний час, чужая квартира, люди, разделенные на кланы, со своими различными переживаниями,все это, казалось, ничем не скреплено, вот-вот распадется. Неожиданно тетя Эмма с явным запозданием спросила:
      - У них-то хоть все есть, что нужно?
      - Конечно, - отозвалась тетя Жюльена, так и не снявшая халата. - Вы бы посмотрели! Настоящая операционная. Стены обтянули стерильной марлей. Приспособили также ванную комнату. Уж поверь мне: эти свое дело знают.
      - Ах! - вздохнул председатель и обратился к своей жене: - Слышишь, милая?.. Слышишь, что говорят понимающие люди?
      Симону не сиделось на месте. Он то вставал со стула, то начинал шагать по столовой, покусывая усики. Он что-то шептал, и я различила только одну фразу:
      - Ничего не понимаю, нет, просто ничего не понимаю...
      И он пожал плечами, как бы свидетельствуя о своем простодушии и бессилии.
      Внизу вдруг послышалось приглушенное шуршанье шин. Вопреки всем своим тревогам брат сразу разобрался в домашних звуках:
      - Как? В ворота?
      - Фердинанд, - обратилась мама к отцу, - пойди, посмотри.
      Отец, вернувшись, сообщил нам: это на лимузине прикатила бабуся с Франсизой. Бабуся велела поставить машину под арку; затем приказала запереть за ней тяжелые ворота. Из машины она не вышла и, закутанная, неподвижная, безмолвная, с грелкой на ногах, решила ждать конца событий.
      Бесконечно тянулись минуты. Никто не осмеливался заговорить. Прошел, должно быть, час. Тут тетя Эмма согнулась вдвое и, прижимая к больной печени обе руки, забыв о сдержанности, начала стонать и охать. Тетя Луиза увела ее из комнаты, как раньше Элен увела Валентина. Через две минуты тетя Эмма вернулась.
      - У тебя сейчас вид гораздо лучше, - сказала мама*
      - Да, душенька Мари, меня вырвало желчью.
      И она села. Но через минуту снова поднялась; глаза всех присутствующих невольно последовали за ее взглядом: изнутри, из гостиной тихонько тронули ручку двери, и язычок задвижки негромко щелкнул; потом ручка резко повернулась, открылась дверь, и в столовую проскользнул ассистент хирурга, закрыл за собой дверь и прислонялся к ней спиной.
      - Ну, как? - хором осведомились мы, - Что слышно?
      Ассистент объявил:
      - Мальчик, и живой.
      В порыве чувств мама привлекла к себе Симона и крепни его обняла.
      - Сынок... сынок... - бормотала она. - Сынок мой.
      И впервые в жизни я увидела, как мама плачет.
      - А она? Она? - умоляюще спрашивали председатель и его жена.
      - Мы еще надеемся спасти ей жизнь, - ответил ассистент.
      Тетя Жюльена схватила его за руку,
      - Я не слышу детского крика!
      Мама, снова поддавшись тревоге, выпустила из объятий Симона.
      Молодой человек в белом халате приоткрыл дверь,
      - Прислушайтесь! - сказал он.
      Из спальни доносился сердитый крик.
      На заре нас всех окончательно успокоили. Я прошла в кабинет Симона. Там никого не было, и, чтобы глотнуть свежего воздуха, я, не обращая внимания на холод, открыла окно.
      У подъезда уже начали появляться, расходясь по домам, родные из нижнего этажа. Выехал из ворот лимузин и медленно пересек тротуар между шпалерами родственников: мужчины снимали шляпы, женщины почтительно кланялись. Это приветствовали бабку Буссардель, ставшую этой ночью еще раз прабабкой.
      Родные разбились на группы. Никто не решался уйти к себе. Не обращая внимания на предрассветный холодок, они мешкали у подъезда. Они прощались друг с другом, потом прощались снова и снова,- им не хотелось расходиться.
      2
      Новость, принесенная дядей Теодором, повергла в замешательство всю нашу семью.
      Я уже говорила, что моя бабушка по материнской линии дважды была замужем. Звали ее Ноэми. Она была младшей дочерью моих прадедушки и прабабушки, у которых было шестеро детей.
      Я почти ее не знала. Она скончалась, когда мне не было и семи лет. Помню только, что лицо у нее было куда более человечным, чем у бабуси. Прошло много лет, и все-таки я вижу ее в платье, обшитом басонной тесьмой, в корсаже со стеклярусом, вижу старую даму, прожившую долгую жизнь, обремененную потомством, помню бесконечные ее рассказы. Девять детей произвела она на свет.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19