Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Господин Великий Новгород (сборник)

ModernLib.Net / Исторические приключения / Гейнце Николай Эдуардович / Господин Великий Новгород (сборник) - Чтение (стр. 10)
Автор: Гейнце Николай Эдуардович
Жанр: Исторические приключения

 

 


      Около нее хлопотала старая Гертруда - ее бывшая кормилица и затем нянька. Девушка лежала нема и недвижима, правая рука ее свесилась с кровати: в ней судорожно был зажат какой-то предмет.
      Гертруда прыскала на нее свежей водой.
      Эмма шевельнулась, рука разжалась и что-то упало на пол.
      В эту минуту в комнату вбежал Бернгард. Его черные волосы были в беспорядке и еще более оттеняли мертвенную бледность его лица. Он упал на колени перед постелью любимой девушки и неотводно устремил на нее свой взгляд.
      - Гритлих, Гритлих! Ты не понял меня, - прошептала Эмма слабым голосом и, как бы очнувшись, привстала немного, обвела глазами комнату, затем горько улыбнулась оттолкнула протянутую руку Бернгарда и снова упала на подушки.
      Фон Ферзен поднял упавший из руки его дочери предмет. Это оказалась серебряная раковина. Он открыл ее и нашел русый локон - несомненно локон Гритлиха.
      Бернгард взглянул и вздрогнул.
      Завеса спала с глаз его, золотые сны любви рассеялись как дым, и в этом ужасном пробуждении они оба с Ферзеном поняли, кому отдано сердце Эммы.
      - Где он?.. Отдайте мне его, - продолжала бредить больная. - Душно, тяжело, темно без него!.. Где я? Далеко ли он?.. Увижу ли я его?.. Что это налегло на сердце... Знать, все кончено!
      С жгучею, невыразимою сердечною болью прислушивался Бернгард к этому роковому бреду молодой девушки.
      Наконец он заговорил:
      - Клянусь любовью моей к тебе, Эмма, я догоню его и приведу к тебе, или истрачу жизнь свою по капле подле тебя, за тебя...
      Последние слова он договорил уже за дверью.
      Эмма как бы пришла в себя от его слов... Она взглянула на него так нежно, так выразительно, как бы благословляя его своим взором, и этот взор пролил в его душу еще более отваги и непоколебимости в принятом им решении.
      По его уходу Эмма снова закрыла глаза.
      - Раздену я ее, благородный господин мой, да спать уложу, к утру все как рукой снимет, опять пташкой по замку заливаться будет, - сказала Гертруда опечаленному, сидевшему с поникшей головой, фон Ферзену.
      Он посмотрел в последний раз на свою дочь, встал и медленно вышел из комнаты к гостям, которые продолжали пировать в готической столовой замка Гельмст, заранее торжествуя победу над русскими бродягами.
      Не рано ли?
      X. В московской думной палате
      В то время, когда в замке Гельмст рыцари ордена меченосцев с часу на час ждали набегов новгородских дружинников; в то время, когда в самом Новгороде, как мы уже знаем, происходили смуты и междоусобия по поводу полученного от московского князя неожиданного запроса, а благоразумные мужи Великого Новгорода с трепетом за будущее своей отчизны ждали результата отправленного к великому князю ответа, посмотрим, что делалось тогда в самой Москве.
      Было ЗО-е сентября 1477 года.
      Роковая запись новгородская была получена накануне, и великий князь повелел для выслушания ее собраться всем ближним своим боярам в думную палату для окончательного разрешения дела относительно вольной отчины своей - Великого Новгорода.
      К назначенному по обычаю того времени раннему часу думная палата великокняжеская была полна. Сам великий князь восседал на стуле из слоновой кости с резною спинкою, покрытой бархатною полостью малинового цвета с золотой бахромою.
      Высокие рынды в белых одеждах стояли чинно по обе его стороны. На правую руку от великого князя стояла скамья, на которой лежала его шапка, а по левой другая с посохом и крестом.
      Невдалеке сидел митрополит Геронтий, окруженный высшими духовными чинами, а затем уже на лавках, устланных суконными подушками, заседали бояре и князья.
      Подьячий Родион Богомолов с пером за ухом стоял, вытянувшись в струнку, на конце делового стола и держал под мышкой длинный столбец бумаги.
      Копейщики и дети боярские с заряженными пищалями стояли на страже у дверей.
      Когда известная уже читателям запись была прочтена, лицо великого князя сделалось сумрачно, бояре и князья стали переглядываться между собою, поглаживать свои бороды, приготовляясь говорить, но, видимо, никто первый не решался нарушить торжественную тишину.
      Иоанн Васильевич обвел глазами собрание, остановив на несколько мгновений свой взгляд на Назарии, сидевшем с опущенной долу головой, и на митрополита, погруженного в глубокие, видимо, тяжелые думы.
      - Владыко святый, - начал он, - и вы все, верные сыны, опора отчизны нашей, не сердобольно ли слушать нам, как отвечают единокровные нам смельчаки новгородские. Они торжественно и бесстыдно запираются в данном мне от них имени государя, они, строптивые, казнят позорною смертию верных людин законному государю своему, прямо намекают о намерении поддаться Литве иноплеменной и явно выставляют меня лжецом. Как грибы растут они перед стенами вражескими, мечи их хозяйничают на чужбине, как в своих кисах, а самих хозяев посылают хлебать сырую уху на самое дно. Кто их не знает, того тело свербит, как ваши же языки, на острие.
      - Смотри, пожалуйста, как эти чернильные дрожжи раздулись! Отодвинься, князь Данила, а то они лопнут, так забрызгают! - сказал Сабуров.
      - Долго ли до греха, - отвечал князь Данила Холмский, - он и сам-то не просох еще с давешней попойки. Разве попробовать выжать его, начать хоть с головы, а от нее уже и до ног не далеко.
      Кругом раздался общий хохот.
      - А земляк-то его прикусил язык.
      - Видно, слова наши прямо в цель попали, - заметил Ряполовский.
      Терпение Назария истощилось, глаза его разгорелись, руки невольно сжали рукоятку меча, он вскочил с места и произнес дрожащим от гнева голосом:
      - Кто хочет слышать ответ мой, тот может принять его с конца копья...
      Великий князь, разговаривавший все время с митрополитом, повернулся в сторону споривших и повелительно произнес, указав на Назария:
      - Правда, он горожанин без отечества, но и вы люди без души, если ставите ему в укор любовь к родине. Теперь он москвитянин, стольный град наш - кровь его, рука моя - щит, а самая заступа его - честь его; кто хочет на него, пойдет через меня.
      Бояре разом умолкли.
      "Забылись мы! - подумал каждый про себя. - Вот что значит свое и чужое!"
      XI. Увещательная грамота
      - Пиши! - обратился великий князь к подьячему Богомолову.
      Тот быстро развернул столбец бумаги, обмакнул перо в медную чернильницу и стал выводить им крючковатые старинные буквы, под диктовку самого Иоанна:
      "Люди новгородские! Рюрик, святой Владимир и другие предки мои, память им вечная, повелевали вами, как подвластными себе во всю волю свою и вы не смели ослушаться их. Вы служили им верно и честно, и вся эта честь принадлежит вашим предкам; теперь я наследую право сие, жалую вас, ограждаю силою моею, но могу ею зло казнить дерзких ослушников. Когда вы были ведомы Литвою и платили ей поголовную дань свою, я не бременил вас своею такою же, но только истребовал законной доли своей, установленной веками, дедами и отцами нашими; вы же замышляли и прежде и теперь сделаться отступниками от нее, стало быть и от меня, и хотите опять предаться Литве, несмотря на завещание предков: блюсти повиновение законное старшему удельному князю Русскому. Князь Божий над вами. Вы побили торговою казнью честных горожан, преданных мне, и, что всего позорнее, оболгали меня перед всею Русью, яко бы не называли меня Государем своим. За все сие я посылаю вам складную грамоту и вслед за ней иду со всем воинством моим, наказать вас, строптивых ослушников. Но я как чадолюбивый отец готов еще помиловать вас, детей своих, если вы одумаетесь и, преклонив повинные головы, испросите у меня отпущение за все вины свои, подтвердите прежние слова свои и согласитесь на все условия, извещенные вам под стенами Новгорода Великого - там повидаемся мы!"
      Митрополит собственною рукою сделал приписку на этом же столбце:
      "С соболезнованием душевным слышу о мятеже и расколе вашем. Бедственно и единому человеку уклониться от пути правого, но еще гибельнее вдаваться в него целому народу. Вам самим ведомо "не суть боги их яко наш Бог!" Трепещите заблудшие, страшный серп Божий, виденный пророком Захарием, да не снидет на главу сынов ослушных; вспомните реченное в Святом Писании: "беги греха, яко ратника, беги от прелести, яко лица змеина". Сия прелесть есть латинская: она уловляет вас опять легковерных. Разве пример Византии не доказал гибельного действия увещания ее? Греки славились благочестием, соединились с Римом и служат ныне туркам нечестивым. Опомнитесь же, вразумитесь силою бодрости душевной и воспряньте от нечестия, омрачающего вас! Доселе вы были сохранными, целы, под прочною рукою Иоанна, но когда отвергаетесь от него и погибнете. Страшно подумать, как дерзнули вы злоязычничать на законного повелителя вашего и отступать от собственных словес и письмен, начертанных руками вашими с полюбовного согласия всего Новгорода и владыки вашего Феофила!".
      "Троекратно увещеваю вас, не забывайте слов Апостола: "Бога бойтесь, а князя чтите". Состояние града вашего ныне уподобляется древнему Иерусалиму, когда Бог готовился предать его в руки Титовы. Смиритесь же, да прозрят очи души вашей, от слепоты своей - и Бог мира да будет над вами непрестанно, отныне и до века. Аминь".
      Отданная на обсуждение бояр грамота и отпись к новгородцам получили всеобщее единогласное одобрение; сам Назарий согласился, что поступить иначе с ними нельзя.
      - Защита новгородцев - это паутинное ткание! - сказал Федор Давыдович. - Я сам видел, как тщатся они о войне: пьют, да бьют - вот и все, что можно об них сказать.
      - Тем лучше! Как мы нагрянем на них, так поневоле придут к нам челом бить, как на страшное судилище, - ответил Холмский.
      - Я со своей стороны давно подумывал, что пора подчинить их самосудную власть одному князю. Насмотрелся я вдоволь на их посадников. Это не блюстители правосудия, а торгаши властью и совестью; правота там продается, как залежалый товар, - заметил снова Федор Давыдович.
      - Грустно об этом слышать, не только видеть подобное зло! - промолвил Стрига-Оболенский.
      - И зло и язву! Этими недугами болят уже псковитяне: и к ним она прикоснулась, - произнес Ряполовский.
      - Да, да, они во всем передразнивают новгородцев, - согласился Сабуров.
      - Да как же! В случае задирки кого-нибудь, Новгород им подмога, а в случае утяги с битвы, он для них всегда был теплою пазушкой, - сказал князь Холмский.
      - Не добрые вести расскажу вам и про Тверь, - начал боярин Ощера, недавно вошедший в Думную палату, - и в ней поселилась литовщина. Тверь лишь тем рознится от Новгорода, что тот бушует вслух, а эта втихомолку, про себя. Я давно примечаю тверских шатунов в Москве и давно бы пора захлестнуть их за шею, да нельзя еще явно повыхватать из народа. Вот как мы гульнем к ним на перепутье, повысмотрим, да повыглядим их движения, да усмирим новгородцев и заметим по дороге притаившихся молодцов, чтобы так одним камнем наповал обоих!
      - Уж где литовщина, там и бесовщина! - заметил Назарий.
      Бояре в присутствии великого князя всегда говорили между собою не громко, но чуткое ухо его не пропускало мимо ушей их слова, несмотря на то, что он порой занимался другим делом. По его наказу Ощера переряжался в разные платья и шнырял между народом, причем его обязанностью было не говорить, а только слушать, держась его же заповеди: не выпускать, а принимать.
      Дела и даже самые мысли князя Михаила были нанизаны перед ним как на ниточке. От этого он и брал все меры осторожности, оттого про него и говорили в народе:
      "Князь московский думает, да замышляет: нынче - друг, завтра - враг, ты о чем только подумаешь, а он уже это сделает".
      Великий князь, между тем, подписал грамоту и отпустил Богомолова.
      По его уходе двери Думной палаты распахнулись и Иоанн повелел собрать полный совет народный, для выслушания воли его. Перед лицом великого князя предстали, кроме митрополита, епископов, братьев, бояр и прочих думных людей, окольничьи, стольники, стряпчие, дьяки, головы, сотники, дети боярские, гости, жильцы, торговые и другого сословия люди.
      Думный дьяк и печатник изложили им дело и потребовали их мнения.
      Когда они замолчали в ожидании ответа, присутствующие единогласно воскликнули:
      - Государь-надежа, возьми оружие. Будет тебе угодно, отцу нашему, и мы пойдем воевать Новгород. Во всем твоя воля. Повели, и пойдем искать охочих людей сберегать твою особу и наказать ослушников воли твоей.
      - На начинающих Бог. Да будет война! - торжественно произнес Иоанн.
      Народный совет кончился.
      Через несколько дней были посланы по всем городам московского княжества гонцы, или бирючи (их называли также кличаями), с грамотами, в которых объявлялось всем и каждому, кто обязывался носить оружие, собираться в стольный город Москву, чтобы оттуда вместе выступить на врагов.
      XII. Под стяг московского князя
      Полки начали собираться под стенами московскими. Из всех мест то и дело приходили в большом числе ратники: их не приневоливали - они сами шли охотно на службу Иоанна Великого.
      В числе их находились жители уже присоединенных в то время московским князем тверских и новгородских земель - областей: Кашинской, Бежицкой, Новоторжской и других.
      Сам Иоанн, следуя обычаю предков, раздавал перед войной милостыню бедным, делал большие вклады в храмы монастыри и молился над прахом своих предместников в соборах, которые были день и ночь открыты для богомольцев.
      Наконец настало 9 октября - день выступления соединенной московской дружины. День был тихий, ясный; солнце при восходе яркими лучами рассеяло волнистый туман и, величественно выплывши на небо, отразилось тысячами огней на куполах церквей и верхах бойниц и башен кремлевских.
      Послышался звон с колокольни Иоанна Лествичника, колокола других церквей завторили ему, и разлился красный звон по всей Москве, как в Светлую Христову ночь.
      Кремль уже кипел народом, но толпы его все прибывали: все спешили проститься с любимым князем, с дружиною его, отцами, сыновьями, мужьями и внуками, отправляющимися искать ратной чести на чужбине.
      Звук гудящей меди не пугал москвитян. С веселыми лицами приветствовали они золотым огнем рассыпавшуюся денницу и друг друга, как бы в день Светлого Христова Воскресения, обнимались, целовались и проливали слезы умиления, созерцая великолепную и трогательную картину собиравшихся под развевающиеся знамена, как под хоругви защиты небесной, бравых веселых ратников.
      От Красного крыльца до Успенского собора народ стоял в два ряда, ожидая с нетерпением великого князя, который прощался со своей матерью, поручая юному сыну править Москвою, одевался в железные доспехи и отдавал распоряжения своей рати.
      Распоряжения эти были следующие: всей дружине разделиться на пять полков: на большой, передовой, правый, левый и сторожевой или запасный; для самого же себя назначил отборный, чтобы в таком порядке выступить из Москвы впредь до дальнейших распоряжений.
      Любимая, дряхлая мать Иоанна, наконец, троекратно перекрестила великого князя, повесила ему на шею охранительный крест с мощами, поцеловала его и, горько заплакав, отпустила его.
      Лишь только показался великий князь на Красное крыльцо - в народе и среди войска раздался общий крик восторга:
      - Властитель наш, богоизбранный государь-надежа, ты любимец неба и земли. Повелевай нами; рады умереть за тебя все до единого, рады для тебя сложить головы свои и вражеские!..
      Иоанн приветливо улыбнулся и пошел далее, кланяясь во все стороны.
      Бояре и стража следовали за ним.
      Митрополит со всем духовенством, в праздничном облачении, с образами Всемилостивейшего Спаса, Владимирской Богоматери, писанным евангелистом Лукою, и св. Георгия Победоносца, высеченным из камня, с хоругвями, величественно колыхавшимися над обнаженными головами толпы, шел навстречу ему при пении клира: "Да воскреснет Бог и расточатся врази Его".
      Великий князь благоговейно приложился к святым иконам, низко-низко преклонился перед владыкою Геронтием, когда тот осенил его животворящим крестом.
      - Аз воздвиг тя, царя правды, - говорил митрополит, - и приях тя за руку десную и укрепих тя, да послушают тебя языцы, и крепость царей разрушиши, и Аз пред тобою иду и горы сравняю, и двери медные сокрушу, и затворы железные сломлю. Тако гласит Господь.
      Архиепископ Виссарион добавил, благословляя в свою очередь Иоанна:
      - Да будет тако! Благословение наше на тебе и на всем христолюбивом воинстве твоем. Аминь.
      На далекое пространство развернулась картина собравшегося войска перед восторженными взорами великого князя.
      Знамена его, или по-тогдашнему стяги, были окроплены святою водою.
      Чудную, невыразимую пером картину представлял Кремль.
      День блистал лучезарный, ослепительный, несмотря на то, что на дворе стоял уже угрюмый октябрь.
      Небо как будто бы праздновало вместе с землею счастливое выступление русских дружин.
      Горевшие под яркими лучами солнца кресты и купола храмов, светлые кольчуги и нагрудники стройных дружин, недвижно внимавших поучения слова Господня, произнесенного митрополитом, тысячи обнаженных голов горожан и тысячи же поднимавшихся рук для совершения крестного знамения, торжественный гул колоколов - все это очаровывало взгляд и наполняло души присутствовавших тем особенным священным чувством благоговения, которое редко посещает человеческие души.
      Это была беседа небес с землею.
      Колокольный звон постепенно стихал, на смену ему разливался другой: заиграли рога, трубы, запели зурны*, зазвучали накры, или бубны. Кони начали ржать, ратники задвигались и стали быстро садиться на коней, бряцая оружием.
      _______________
      * Свирели или флейты.
      Надобно заметить, что в описываемое нами время было больше конницы, нежели пехоты, а оружие русских воинов состояло уже не из самострелов, подкатных туров, приступных перевесов, быков, баранов или огнестрельных пороков, или зелий, и прочих орудий, употреблявшихся ранее при осадах, но из пушек и завесных пищалей.*
      _______________
      * Завесными они назывались потому, что завешивались ремнем за плечи. Были еще затинные пищали. Затин - слово старинное, означает - заряд. Затинщики - были артиллерийские служители, помощники пушкарей. Затинные пищали были собственно малокалиберные пушки; их заряжали с казенной части, или ружей, двойных колчанов с луками и стрелами, сулицы - род малого копья, которым поражали неприятеля издали, кистеней и бердышей.
      Ножи бывали также не у всех воинов, но мечи и копья - у каждого.
      XIII. Выступление и поход
      Великому князю подвели богато убранного вороного коня, покрытого алой бархатной попоной, унизанной жемчугом и самоцветными камнями. Уздечка на нем была наборная из среброчеканенных колец.
      Князь Василий Верейский, сжимая острогами крутые бока своего скакуна, уже гарцевал перед теремом княжны Марии, племянницы великой княгини Софьи Фоминишны. Наличник шлема его был поднят, на шишаке развевались перья, а молодецкая грудь была закована в блестящую кольчугу.
      Княжна Мария, любуясь в косящатое окно на своего суженого, роняла на грудь блестки слезинок... но роман их не служит нам темою: об их будущем браке говорит история.
      Бояре и воеводы плотно окружили своего князя.
      Все еще раз истово перекрестились на храмы, поглядели на кремль, вообще, каждый на свой терем - в особенности и, поклонясь народу на все четыре стороны, двинулись.
      Скоро густые облака пыли, поднятые конницей, скрыли из виду удаляющиеся дружины; только изредка мелькали вдали кольчуги, подковы лошадей да брызгающие из-под них искры.
      Все оставшиеся, поникнув головами, начали расходиться.
      Столица осиротела.
      Предки Иоанновы, воевавшие с новгородцами, бывали иногда побеждаемы неудобством перехода по топким дорогам, пролегающим к Новгороду, болотистым местам и озерам, окружавшим его, но, несмотря на это, ни на позднюю осень, дружины Иоанна бодро пролагали себе путь, где прямо, где околицею. Порой снег заметал следы их, хрустел под копытами лошадей, а порой, при наступлении оттепели, трясины и болота давали себя знать, но неутомимые воины преодолевали препятствия и шли далее форсированным маршем.
      Москвитяне, раздосадованные изменой новгородцев, остервенились и, казалось, считали их хуже татар.
      Все встречавшееся им трепетало перед ними, как перед лютейшими врагами; по лесам, до тех пор непроходимым, гнали они отнятый скот, везли продовольствие и были веселы и сыты.
      От востока и запада неслись они ураганом к озеру Ильменю.
      Сам великий князь с отборным полком шел впереди, направляясь через Торжок на дорогу, находящуюся между дорогами Яжелбицкою и Мстою.
      Татарский царевич Данияр, сын Касимов, и Василий Образец назначены были идти в сторону от него по Замте.
      Князь Даниил Холмский шел за Иоанном с детьми боярскими, владимирцами, переяславцами и костромитянами, за ним два боярина с дмитровцами и коломенцами.
      С правой стороны - князь Симеон Ряполовский с суздальцами и юрьевцами, а с левой - брат великого князя Андрей Меньшой и Василий Сабуров с ростовцами, ярославцами, угличанами и бежичанами; с ними шел воевода матери великого князя* Семен Пешков с ее двором.
      _______________
      * У великих княгинь были собственные дворы, воеводы и часть войска.
      Между дорогами Яжелбицкою и Демонскою шли князья Александр Васильевич и Борис Михайлович Оболенские; первый с калужанами, радонежцами, новоторжцами, а второй с можайцами, волочанами, звенигородцами и ружанами (жителями города Рузы).
      По самой дороге Яжелбицкой шел боярин Федор Давыдович с детьми боярскими двора великокняжеского и коломенцами, а также князь Иван Васильевич Оболенский со всеми его братьями и детьми боярскими.
      Передовой отряд великого князя достигал уже Торжка, и за ним шел сам Иоанн Васильевич.
      В Торжке народ встретил московского князя искренними восторженными криками - жители Торжка любили более московитян, как своих одноплеменников, чем литовцев, которых они звали голыми челядинцами.
      Князь Михаил Микулинский - любимец князя тверского Михаила - сделал Иоанну торжественную встречу.
      Он сошел перед ним со своего коня, низко поклонился и приветствовал от имени своего князя, приглашал от его лица в Тверь откушать хлеба и соли.
      - Не время угощаться мне, - отвечал Иоанн. - Не за тем поднялся я в поход дальний, чтобы пировать пиры по дороге, если же хотите доказать приязнь свою, то приготовьте мне воинов, чтобы вместе наказать нам непокорных новгородцев. Хочу я так поступать отныне со всеми открытыми и застенными врагами...
      Микулинский понял намек и, запинаясь, отвечал:
      - Мы всегда готовы покорствовать тебе, князю князей: повели представим тебе потребное число воинов. Мы не ослушники твоей воли...
      - Знаю и тех, кто одной рукой обнимает, а другой замахивается. Я жду воинов ваших к делу, которое скоро начнется, - с ударением заметил великий князь.
      Князь Микулинский молча поклонился и отошел в сторону.
      За ним представились Иоанну новгородские послы - опасчики, прибывшие просить у великого князя опасных грамот для архиепископа Феофила и посадников, намеревавшихся отправиться к нему для переговоров. Их было трое: староста Даниславской улицы, Федор Калитин, гражданин Житов и гражданин Марков.
      - Низменно бьем челом тебе, государю нашему! - говорили они. - Желаем благоденствовать многие века и просим униженно милосердия твоего: повели дать свободный пропуск...
      Иоанн почти не взглянул на них и, прервав их просьбу, сказал:
      - Вы сами ниже земли поступками своими, лицемерные люди! В глаза признаете меня государем, а заглазно не только не держите имя мое грозно, но еще всячески его поносите. Я переговорю с вами выстрелами...
      Он сделал знак рукою, послов схватили и увели, а великий князь поехал обедать к брату своему Борису Васильевичу в Волок со всею свитою и князем Микулинским.
      Во время шумной и роскошной трапезы разговор, конечно, вертелся на цели похода - Новгороде.
      Московские бояре по очереди выходили, по обычаю того времени, из-за стола на середину обширной гридницы и кричали:
      - Пьем за здоровье великого князя, всего двора его, воинства и союзников!
      Князь Микулинский закричал:
      - Я пью за здоровье будущего победителя новгородцев!
      "И тверитян", - подумали многие про себя, осушая большие кубки.
      - Будущее таится в руце Божией, - скромно произнес Иоанн, - а лучше выпьем за бывших победителей их, подивимся храбрости доблестных мужей и произнесем им в тайне души вечную память.
      Хмель вскипятил кровь молодости и разогрел холод старости - языки развязались, бояре стали разговорчивее, смелее.
      - Правду-матку сказать, государь, - воскликнул Ряполовский, - ты победил их пяток лет тому назад. Честь тебе и слава! Но сами они тоже часто натыкались на смерть, купленную ими междоусобною сварою: она на них из-за каждого угла целила стрелы свои и на твое оружие натыкались они, как слепые мухи на свечку. Стало быть, следует пить и за их здоровье: они и сами много помогли победить себя.
      - Непременно, - подхватил Сабуров, - дух междоусобий был для них меч обоюдоострый; памятен этот нашим предкам.
      - Но вы забыли прибавить к числу собственных их язв острые языки литвин, - сказал Федор Давыдович. - Они, как ножи, втыкались в уши новгородцев и вели их короткою дорогою на погибель.
      - Кому здоровье, а им анафема, двоедушникам!..
      Клянусь всей роднею моею, покинутой в Москве, не щадить до конца жизни это проклятое племя, если встретятся они с нами в битве за новгородцев, хотя бы они налетели на нас на огненных драконах! - вскричал князь Даниил Холмский.
      - В Новгороде, говорят, конский падеж, а так как они не завелись еще воздушными конями, то, наверно, выедут против нас на коровах, - пошутил боярин Ощера.
      На шутку его, однако, никто не откликнулся.
      - Храбрым воинам здоровье, литвинам анафема! - резюмировал бывший при особе великого князя Назарий.
      Я заколочу тем рот до самой рукоятки меча моего, кто осмелится тайно или явно доброжелательствовать им и поминать их не лихом! - воскликнул князь Василий Верейский.
      Трапеза, между тем, окончилась.
      Иоанн дал знак к походу.
      С московскою дружиною отправился и брат великого князя Борис Васильевич.
      XIV. Новгородские перебежчики
      Четвертого ноября к соединенным московским дружинникам присоединились тверские, под предводительством князя Микулинского, и привезли с собой немалое количество съестных припасов.
      Но воины тверские были плохо одеты для ненастного времени и были, видимо, с расчетом не завидны ни для своих, ни грозны для неприятеля, ни по виду, ни по летам, ни по вооружению.
      Московитяне смеялись над ними:
      - Да они, видно, у смерти напрокат выпрошены, - говорили они, - и грозны столько же для нас, сколько и для врагов, и тех, и нас станут морить не от меча-кладенца, а от смеха.
      Иоанн заметил эту хитрость тверского князя, но молчал и был милостив к пришедшим воинам и приветлив с их предводителем.
      Через несколько времени великий князь потребовал к себе задержанных опасчиков новгородских, укорял их в неверности и, наконец, велел дать им охранные и опасные грамоты для послов и отпустил восвояси.
      Между тем в стан его стали прибывать многие знатные новгородцы и молили принять их в службу; иные из них предвидели неминуемую гибель своего отечества, другие же, опасаясь злобы своих сограждан, которые немилосердно гнали всех подозреваемых в тайных связях с московским князем, ускользнули от меча отечества и оградились московским от явно грозившей им смерти.
      В числе прибывших новгородских вельмож был к удивлению всех посадник Кирилл - отец Чурчилы.
      Все знали в нем верного приверженца новгородской вольницы и ревностного защитника ее прав.
      - Какой ветер вынес тебя из дома отцов твоих и занес сюда? Добрый или злой? - спросил его великий князь.
      - Там потянул на меня злой ветер, государь, а к тебе занес добрый, отвечал Кирилл. - Обида невыносимая, личная, сгибает теперь главу мою пред тобою. Прикажи, я поведаю ее.
      - Что мне до того? Тебя и всех старейших Новгорода можно назвать детьми, потому что вы играете опасностью, страшитесь безделицы. Ты был один из злейших врагов моих, и я наказую тебя милостию моего прощения, ласково положил руку Иоанн на плечо Кирилла.
      - Истинно наказуешь, - воскликнул последний со слезами в голосе, целуя руку великого князя. - Раскаяние гложет, совесть душит меня. Позволь хоть умереть за тебя.
      - Хорошо, старик, - отвечал Иоанн, - скоро я пошлю тебя опять домой с ратью моею. Если ты верно сослужишь мне эту службу, то сам в себе успокоишь совесть, а если - ты понимаешь меня - хотя ты скроешься в недра земли, не забудь, есть Бог между нами!
      - И с нами, государь! Везде присутствует Дух Его. Посылку твою приму я, как драгоценную награду: она зажжет в старике пыл молодости и укрепит мою руку. Первая голова вражеская падет от нее за Москву, вторая - за детей и братьев твоих, а моя - сюда скатится, за самого тебя!..
      - Ну, что ваш Новгород? - спросил великий князь других, - думает ли он обороняться?
      - Смотрит-то он богатырем, государь, - отвечали они, - силится, тянется кверху, да ноги-то его слабеньки. Помоги немного, упадет он сперва на колени, а там скоро совсем склонится, чокнется самой головой о землю, рассыплется весь от меча твоего и разнесется чуть видимою пылью, так и следа его не останется, кроме помину молвы далекой, многолетней...
      Эта льстивая речь оказалась пророчеством.
      Всех новгородских перебежчиков великий князь принял в свою службу и милостиво одарил.
      Достигнув Палины, Иоанн вновь устроил войска уже для начатия неприятельских действий, вверив передовой отряд брату своему Андрею Меньшому и трем опытнейшим и храбрейшим воеводам, Холмскому, Федору Давыдовичу и князю Ивану Оболенскому-Стриге.
      Распорядясь таким образом, он послал своего дьяка Григория Волина с записью в Псков, требуя себе подмоги и продовольствия от псковитян.
      Московский дьяк, прибывши в Псков, увидел в нем почти одни головни, торчащие обгорелые столбы, да закоптелые стены, оставшиеся от недавно бывшего в городе пожара.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29