Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Отбросы

ModernLib.Net / Ужасы и мистика / Хатсон Шон / Отбросы - Чтение (стр. 1)
Автор: Хатсон Шон
Жанр: Ужасы и мистика

 

 


Шон Хатсон

Отбросы

«Spawn» 1983, перевод Т. Мягковой

Часть первая

...Некоторые из нас родились после смерти...

Ницше

...Зародыш имеет сознание или способность к восприятию. Он может чувствовать и реагировать не только на такие эмоции, как любовь или ненависть, но и на более сложные и двусмысленные чувства.

Доктор Томас Берни

Глава 1

Трепыхание крылышек заключенных в банку комаров-долгоножек напоминало таинственные шорохи ночи. Гарольд Пирс поднес банку к уху и прислушался. Глядя на трех беспомощных насекомых, пытавшихся вырваться из стеклянной тюрьмы, он улыбнулся. Наверное, их привлекает свет, думал он, как и мотыльков. Но Гарольда не интересовали мотыльки, они слишком быстро двигались. Их трудно поймать. А вот комарики-долгоножки — другое дело: легкая добыча. Он улыбнулся, произнеся вслух: «долгоножка», и подавил смешок. Его мать звала их «томми», и это звучало еще смешнее. Сейчас она спала в комнате, отделенной от спальни Гарольда узким коридором, и, как ни странно, одна. Гарольд не мог вспомнить всех мужчин, которых она приводила домой, да и не пытался. Все, что он знал, — так это то, что его отец никогда не вернется.

Джек Пирс погиб под Дюнкерком шесть лет тому назад. С тех пор мать Гарольда развлекала бесконечный поток мужчин. Иногда Гарольд видел, как, прощаясь, они оставляли деньги, но, будучи четырнадцатилетним подростком, не имевшим обыкновения разговаривать с незнакомцами, он никогда не спрашивал, почему они это делали. Однажды ночью он прокрался к комнате матери и стал подглядывать в замочную скважину. Кроме нее, там было еще двое мужчин. Все смеялись, и Гарольд учуял запах алкоголя. Все трое были голые, и мальчик, довольно долго наблюдавший за этой троицей, был озадачен происходящим между ними.

Вскоре после той ночи мать объявила, что у него будет брат или сестра. В положенный срок появился младенец, и Гарольда потащили в церковь на крещение. Его удивило, что, кроме него и матери, на церемонии никто не присутствовал. Честно говоря, большинство соседских женщин избегало общества матери. Они, правда, равнодушно здоровались с ней на улице, но это было всего лишь мимолетным приветствием и ничем больше.

Гарольд еще раз поднес к лицу банку с комарами-долгоножками, размышляя, может ли их писк дать ответы на интересовавшие его вопросы.

Он опустил банку и оглянулся на своего маленького брата Гордона. Ребенок спал, лежа на спине. На его лицо была наброшена фланелевая пеленка. Стало с некоторых пор невыносимо делить детскую с братом. Вначале все шло нормально. Гордон спал в своей колыбельке в комнате матери. Но едва ему исполнился год, его переселили к Гарольду. А это означало, что Гарольд должен был ложиться спать, когда укладывали младшего брата, что обычно происходило в семь часов вечера. Большую часть времени Гарольд обычно проводил у окна, наблюдая за тем, как другие дети там, внизу, на улице, гоняют большой старый кожаный футбольный мяч. Со своего наблюдательного пункта он следил за ними до девяти вечера, пока родители не загоняли всех домой. Потом Гарольд включал ночник и смотрел, как в открытое окно влетают комары и мотыльки.

Гордон спал крепко. А когда шевелился во сне, из его кроватки неслись негромкие гукающие звуки. Нейлоновое стеганое одеяльце сбилось в ногах. На одеяле были вышиты кролики. Около массивной деревянной кроватки лежала кипа пожелтевших газет. Гарольд не очень хорошо читал, но знал: это все «Ньюс кроникл». А вот зачем мать их хранила, он понятия не имел. Внизу, возле угольного камина, валялась еще одна стопка газет — ими мать разжигала по утрам огонь. Может быть, и газеты в его спальне предназначались для той же цели?..

Пристроив на подоконнике банку с долгоножками, он свернулся клубочком в углу кровати и пролежал так довольно долго. Ночь была тихой и безветренной, где-то поблизости патефон играл «Нитку жемчуга». Какое-то время Гарольд прислушивался к музыке, затем слез с кровати и прошлепал к двери. Холод линолеума обжег босые ноги, и он с шумом втянул в себя воздух, на цыпочках пробегая коридор, ведущий к комнате матери. Портрет Георга VI в раме равнодушно взирал на то, как мальчик бесшумно повернул ручку двери и заглянул в нее. Мать спала. Черные волосы рассыпались по подушке и падали на лицо неопрятными прядями. Несколько долгих мгновений Гарольд стоял и следил за тем, как мерно вздымается во сне ее грудь. От сильного запаха лаванды, ударившего в ноздри, он чуть не закашлялся. В конце концов, довольный тем, что мать, похоже, не помешает ему, подросток мягко прикрыл за собой дверь и на цыпочках возвратился в свою комнату.

«Нитка жемчуга» сменилась «Полночной серенадой», но он уже не прислушивался к мелодии, так как сосредоточился на том, чем собирался заняться сию минуту. Засунув руку под подушку, выудил коробок влагостойких спичек, какое-то мгновение сжимал его в потной ладони, потом потянулся за стеклянной банкой.

Едва Гарольд начал отвинчивать крышку, как долгоножки с возросшим усердием принялись бить крылышками, словно в предвкушении свободы. Сняв крышку, мальчик поднес банку к глазам, следя за тем, как насекомые подбираются к горлышку стеклянного сосуда. Молниеносно он схватил одного комара за перепончатое крылышко и вытащил, тут же прикрыв банку крышкой.

Насекомое билось в его руках, пытаясь освободиться, но Гарольд немедленно оторвал у него оба крыла. То же он проделал и с тремя ножками. Несчастное создание упало на газету, откуда еще тщетно пыталось спастись бегством. Пару секунд Гарольд наблюдал за его беспомощными движениями, потом взял спичечный коробок и вынул из него спичку. Вспыхнуло оранжевое пламя, и запах серы тут же проник в ноздри. Мальчик наклонился и стал держать спичку в дюйме от долгоножки — трепыхание насекомого стало еще более неистовым. Гарольд поджег еще одну ножку, наблюдая, как длинная и тонкая конечность на глазах сокращается наподобие скручивающегося горящего волоса. Насекомое перевернулось на спинку, отчаянно суча двумя оставшимися ножками и неистово дергая крошечной головкой. Гарольд спалил еще одну конечность, прижал догорающую спичку к крошечному животику. Послышалось слабее шипение, головка несчастного создания и оставшаяся ножка задвигались с невообразимой скоростью.

Мучитель поспешно зажег еще одну спичку. Эту он держал прямо над насекомым, хихикая при виде того, как судорожно подергиваются крошечные культи, когда он приближает к ним пламя. Наконец он бросил спичку на комара, с улыбкой наблюдая за его кремацией. Желтое пламя стремительно пожирало крохотное тельце. В воздух поднялась струйка серого дыма. Когда спичка догорела, Гарольд взял другую и ткнул ею в почерневшие останки.

Необыкновенно возбужденный, он засунул руку в банку и выудил еще одного комара. Этого он держал за крылышки, а снизу водил горящей спичкой, пока не спалил ему ножки. Потом оборвал крылышки, чтобы насекомое не улетело, и бросил его на газету. Следующей спичкой он завершил процесс сожжения.

Для последней долгоножки он приготовил нечто необычное.

Взял пригоршню спичек и с величайшей осторожностью, терпением принялся укладывать их друг на друга, строя нечто вроде колодца. Внутрь воздвигнутого сооружения он бросил последнее насекомое, предварительно оборвав ему крылья. Затем положил сверху еще три спички. В общий погребальный костер пошло двадцать пять миниатюрных поленьев, и Гарольд, откинувшись назад, какое-то время любовался трудом своих рук. Было видно, как насекомое тщетно пытается выбраться наружу, просовывая свои длинные ножки в щели между спичками-поленьями.

В коробке еще оставалось с полдюжины спичек, и Гарольд зажег одну из них, с секунду понаблюдал за разгоравшимся пламенем, а затем поднес его к головке спички, лежавшей в основании импровизированной поленницы.

Огонь с шипением перекинулся на следующую спичечную головку, пошла цепная реакция. Маленькую конструкцию охватило желто-белое пламя, и Гарольд широко осклабился.

Он ухмылялся до тех пор, пока пламя подожженного им сооружения не перекинулось на лежавшую под ним газету.

Языки его весело пожирали сухую бумагу. Внезапно Гарольда охватила паника, и он выхватил загоревшуюся газету из-под устроенного им погребального костра, разбросав в разные стороны пылающие остатки своей конструкции. Горящие спички разлетелись по всей комнате. Одна из них упала возле кипы «Ньюс кроникл», и тотчас вспыхнул край сухой, как порох, газеты. Пламя разгоралось. Комната наполнялась запахом горящей бумаги и дымом.

Другая спичка угодила прямо в кроватку Гордона. Нейлоновое одеяльце немедленно вспыхнуло, как только яркие языки пламени добрались до ватной подбивки.

Гордон проснулся и закричал: пламя коснулось его кожи.

Несколько долгих секунд старший брат стоял как завороженный, не зная, что предпринять. Он шагнул было к кроватке, но отшатнулся с вытаращенными от ужаса глазами. На малыше уже горела распашонка, он вопил, пытаясь выбраться из всепожирающего адского пламени. Кожа на его ручках и ножках на глазах становилась ярко-пурпурной.

Гарольд открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука. Кипа газет рядом с детской кроваткой полыхала с ужасающей силой, языки пламени достигали уже трех футов в высоту. Огонь охватил всю комнату. Постель Гарольда пылала, превратившись в бесформенную груду. Тяжелый, удушливый дым заполнял легкие, и, когда обрывок горящих обоев упал ему на руку, Гарольд наконец обрел способность кричать.

Клочок обоев на бесконечно долгие секунды прилип к руке, опалив плоть. Он смахнул бумагу и увидел, что кожа покраснела, покрылась волдырями. В голове все поплыло, и Гарольд, почувствовав, что теряет сознание, еще успел увидеть, что детская кроватка исчезла в дыму. Он ринулся к двери.

Крики разбудили мать, и Гарольд столкнулся с ней в коридоре. Дым валил из детской, она уже видела пляшущие языки пламени, но, все еще не веря своим глазам, в ужасе трясла головой. Оттолкнув Гарольда, бросилась в комнату, в это огненное пекло. Пламя тут же опалило ей кожу, одежда на ней вспыхнула. Держась от матери подальше, Гарольд следовал за ней. Он видел, как она пробралась к кроватке и попыталась вынуть оттуда то, что еще недавно было ее ребенком... От Гордона остался лишь обуглившийся скелет. Одна рука выгорела до локтя. Из открытого рта вылезал почерневший, распухший язык. Всю плоть словно содрали с мальчика раскаленными щипцами. Под обуглившимся мясом белели кости.

Мать зашлась криком и прижала к себе то, что осталось от его брата. Ее собственные волосы горели, и комната наполнилась невыносимым зловонным запахом. Она повернула к Гарольду перекошенное страданием лицо и что-то прокричала, но из-за рева пламени он не расслышал слов. Когда Гарольд кинулся к двери, чтобы открыть ее, прямо перед ним взметнулся мощный язык пламени. Мальчик завизжал, почувствовав, как огонь с одной стороны опалил ему лицо. Кожа немедленно покрылась волдырями, которые тут же лопались. Огонь сдирал кожу со щеки, подбородка, и рубцы моментально твердели: казалось, кто-то ткнул ему в лицо пылающим факелом. Он ощущал, как что-то сочится по обожженной щеке. Левый глаз вылез из глазницы и, казалось, взорвался от невыносимого жара. Из лопнувших сосудов хлынула кровь, мгновенно спекаясь в свирепом пламени. Гарольд прижал руку к лицу и почувствовал, что теряет сознание, но боль не дала ему отключиться, и мальчику удалось прорваться к двери спальни. Волосяной покров на руках обгорел, а вздувшиеся вены под опаленной кожей, казалось, вот-вот лопнут. Он обернулся, чтобы взглянуть на мать. Стоя на четвереньках, она пыталась подползти к нему. От ее покрытого волдырями тела отваливались куски, обнажая кости. Волосы у нее сгорели. Указывая на него пальцем, она еще нашла в себе силы, чтобы провизжать:

— Это ты виноват!

Рядом с ней валялся пустой спичечный коробок. Невыносимый смрад заполнил всю комнату. Дым валил в открытое окно, и соседи выбежали на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Вызвали пожарных.

Гарольд продолжал метаться в огне, визжа от боли, когда языки пламени касались его обгоревшего лица. Кое-как еще спасаясь от них, он сумел наконец выбраться в коридор и прижался там к стене, в надежде сбить огонь с горевшей на нем одежды, но, споткнувшись, тяжело повалился на пол.

Внизу уже кто-то пытался вышибить дверь.

Гарольд осмотрелся.

Сквозь неясную пелену он видел мать — темнеющее видение, словно вышедшее из пламени ада. Она протягивала к нему руки, кожа ее напоминала рассыпающийся пергамент.

Когда она открыла было рот, из него вырвались, словно пар в морозный день, клубы дыма. Глаз у нее уже не было — две черные ямы зияли на кровоточащем изуродованном лице. Сквозь обуглившуюся кожу были видны суставы кости, огромные волдыри, увеличившись до невероятных размеров, тут же лопались. Череп венчали пляшущие огненные змеи, делая ее похожей на Медузу Горгону.

Она еще стояла, покачиваясь, но, когда выломали входную дверь, рухнула в бушующее пламя.

* * *

— Мистер Пирс!

Все поглотила тьма. Он ощущал, как его сотрясает дрожь.

— Мистер Пирс!..

На этот раз голос был более настойчивым.

Откуда-то поблизости доносились крики, резавшие слух. И тут же:

— Гарольд, да проснитесь же!

До него дошло наконец, что вопли издает он сам. Гарольд тут же открыл свой единственный глаз и сел, судорожно глотая воздух. По телу струился пот. Осмотревшись, он остекленелым взглядом уставился на женщину.

— Гарольд, с вами все в порядке? — спросила та, что будила его.

Сделав глубокий вдох, он потер свой глаз. Его руки безумно тряслись, словно у наркомана. Но в конце концов дыхание стало ровным, а сердце забилось в обычном ритме. Гарольд посмотрел на женщину, ее форменную бело-голубую одежду, на маленький треугольный головной убор, непонятно как державшийся на макушке. Окончательно придя в себя, понял, где он и что с ним, и на его лице появилась робкая улыбка.

— Мне приснился сон, — сказал он извиняющимся тоном.

Женщина с улыбкой кивнула:

— Знаю. Но вы перепугали всех нас до смерти.

Он еще раз извинился и вытер лоб тыльной стороной ладони. Его взгляд упал на двух врачей-интернов в коричневом, стоявших по другую сторону кровати. В одном из них он узнал Пата Лиэри, огромного ирландца со шрамом над правым глазом.

— Вы в порядке, Гарольд? — спросил он.

Тот кивнул и пересел на край своей кровати. Пижамная куртка промокла от пота, на спине от воротника до поясницы расплылось темное пятно. Он стянул с себя пижаму и принялся рыться в шкафчике с одеждой.

Медперсонал удалился. Интерны двинулись к двери, находящейся в дальнем конце палаты. Медсестра Битон засеменила к соседней с Гарольдом койке, намереваясь разбудить спавшего на ней человека. Это был пожилой мужчина, совершенно лысый. Кожа на его лице чем-то напоминала складки плохо подогнанного пиджака. Именно такие ассоциации всегда вызывало у Гарольда лицо соседа. Теперь он наблюдал за тем, как сестра Битон разбудила спящего и вынула из пластиковой коробочки две красные таблетки. Пока лысый мужчина запивал их, она поддерживала его, промокая стекавшую по подбородку воду, которую он расплескал, пронеся стакан мимо непослушного рта. Гарольд слышал, как сестра спросила, проглочены ли таблетки, и мужчина медленно кивнул. Сестра осторожно уложила его в постель и пошла к другим больным.

К этому времени Гарольд уже оделся. Из своего шкафчика достал небольшой футляр из искусственной кожи с бритвенным прибором и пошел в туалетную комнату, расположенную в конце коридора. Здесь как обычно пахло жидкостью для дезинфекции, но он уже давно привык к этому запаху.

Гарольд Пирс являлся пациентом игзэмской психиатрической больницы с тысяча девятьсот сорок шестого года. Если не считать первых четырнадцати лет его жизни, заведение было единственным домом Гарольда. В нем сосредоточился весь мир, и за все это время здесь мало что изменилось. Он был свидетелем смены поколений как среди персонала, так и среди пациентов, и теперь стал такой же принадлежностью больницы, как окрашенные в желтое стены.

Гарольд вошел в туалет и направился к облюбованному им когда-то умывальнику, наполнил раковину водой и плеснул ею в лицо, одновременно нащупывая полотенце. Медленно распрямившись, он поглядел на свое отражение в зеркале и прерывисто втянул в себя воздух.

Даже по прошествии стольких лет вид собственного обезображенного жуткими шрамами лица вызывал в нем отвращение. Оно напоминало ярко-красное лоскутное одеяло, сплошь покрытое рубцами и отметинами от ожогов. Бровь над левым глазом отсутствовала, как и сам глаз. На его месте тускло поблескивало искусственное глазное яблоко. Левое ухо было изуродовано и, если не считать мочки, не намного превосходило размером ушное отверстие. Один угол рта приподнялся таким образом, что губа изогнулась в какой-то непристойной ухмылке. Темный нарост, бывший когда-то большой родинкой, красовался на левой скуле и выступал наподобие шишковатого обрубка обуглившейся ветки. Левая ноздря непомерно расширилась. Немногие оставшиеся волосы на левой стороне головы были тонкими, бесцветными и резко контрастировали с густыми черными прядями, покрывавшими остальную часть черепа.

В сущности, правая сторона лица оставалась неповрежденной, если не считать небольшого шрама на лбу. В основном пострадала левая половина.

Гарольд вынул электробритву и быстро прошелся ею по правой щеке и подбородку. Слева щетина не росла.

Он обернулся, чтобы посмотреть на двух интернов, извлекавших пациента из кресла-каталки и препровождавших его в туалет. Старик был полностью парализован. Одному из интернов предстояла малоприятная работенка — подтереть несчастного, когда он справится с нуждой. Старику перевалило за восемьдесят, и он страдал еще старческим слабоумием — наиболее распространенным недугом обитателей заведения.

Пациент лет тридцати, которого Гарольд знал под именем Джон, с энтузиазмом мыл тряпкой пол в туалете, расплескивая повсюду воду.

— Аккуратнее, Джон, — сказал Фил Кут, пытаясь умерить его пыл. — Ты нас всех утопишь.

Джон разразился гортанным смехом и снова со всего размаха погрузил тряпку в ведро, исторгнув оттуда целый фонтан грязной воды. Кут, старший медбрат палаты, с улыбкой покачал головой, наблюдая за тем, как его пациент весело шлепает по залитому водой плиточному полу.

— Как вы себя чувствуете сегодня утром, Гарольд? — спросил Кут, подходя ближе.

— Отлично, мистер Кут, спасибо.

Медбрат помедлил.

— Вас что-то беспокоило ночью?

Гарольд выглядел озадаченным.

— Ваш сон... — напомнил Кут.

— Ax да, это... — Гарольд слегка улыбнулся и поднял руку, чтобы привычно прикрыть изуродованную часть лица, но Кут перехватил ее и мягко отвел в сторону.

— Все тот же кошмар?

Гарольд кивнул.

— Вам ведь уже не дают лекарства? — спросил медбрат.

— Нет, мистер Кут.

— И вам уже давно не снился этот сон, правда?

— Да. И я не знаю, почему он приснился снова. Извините.

Кут улыбнулся:

— Не надо извиняться, Гарольд. Возможно, причина отчасти в одной лишь мысли о том, что вас выписывают после столь долгого пребывания здесь. — Он похлопал Гарольда по плечу. — Как только выйдете отсюда, все будет хорошо. Вы устроитесь на работу и совсем забудете наше местечко. — Он широким жестом обвел интерьер и задумчиво продолжал: — Сказать по правде, я не огорчусь, когда мы все уберемся отсюда. Дом рушится прямо на глазах — слишком уж стал старый.

— И куда же вы отправитесь? — поинтересовался Гарольд.

— Через пару недель персонал и пациенты переедут в новую больницу в другой части Игзэма.

Гарольд с отсутствующим видом кивнул и опустил глаза. Он почувствовал, как Кут еще раз дотронулся до его плеча и пошел дальше.

Напоследок еще раз посмотревшись в зеркало, он вынул пробку из раковины и стал наблюдать, как вода, закрутившись воронкой, исчезает в стоке. Его всегда почему-то зачаровывал этот процесс.

Возвратившись к своей койке, Гарольд спрятал бритву и ладонями разгладил складки на брюках. Посмотрев в ближайшее окно, он принялся изучать окрестности. Ветер, дувший всю ночь, утих, и листья, сорванные им с деревьев, теперь недвижимо покоились на газонах. Несколько пациентов уже трудились, сгребая их большими граблями. Рядом наблюдали два интерна и курили.

К одному врачу подошли три сестры и стали что-то оживленно обсуждать. Гарольд видел, как они расхохотались, а потом врач поцеловал одну из них в щеку. Тут они опять засмеялись. В последние дни Гарольд редко слышал смех. Почти с завистью он наблюдал за этой небольшой компанией, потом отвернулся от окна и принялся заправлять постель.

Наконец, убедившись, что все в порядке, он побрел к лестнице, которая вела вниз, в отделение трудовой терапии.

* * *

Двое пациентов уже сидели там за работой, когда Гарольд вошел в просторную комнату, втянул носом воздух, наслаждаясь запахом масляной краски. Его собственный мольберт стоял у одного из затянутых сеткой окон, и, пересекая комнату, он пошел прямо к нему, на ходу изучая холст, который с таким упоением расписывал последние три недели. Картина представляла собой серию ярких цветных мазков, преимущественно красных и желтых. Что это означало, никто не знал, даже сам художник. Из деревянного шкафчика рядом с мольбертом он быстро достал кисть, краски и принялся за работу.

Перед тем как нанести на холст первый яркий мазок, Гарольд внимательно поглядел на свое творение. И словно что-то увидел за этими вспышками красного и желтого цветов, что-то, пробудившее в нем воспоминания. Его кисть немного помедлила над палитрой, на которую он выдавил оранжевую краску.

Пламя...

Он судорожно сглотнул. Да, это похоже на языки пламени. Воспоминания о давнем кошмаре вновь нахлынули на него, и Гарольд отступил от холста, будто обнаружил на нем что-то отвратительное и непристойное. Возможно, подсознательно он изображал красками ту кошмарную ночь, которая постоянно являлась ему во сне все эти долгие годы. Было ли это наказанием? Навечно запечатлеть на холсте собственное преступление?.. Он наклонил голову и свободной рукой коснулся изуродованной стороны лица. Одинокая слеза блеснула в уголке глаза и стекла по уцелевшей щеке. Гарольд сердито смахнул ее, поднял глаза и снова стал внимательно изучать холст. Яркие цвета и в самом деле напоминали пламя.

Он слегка коснулся кистью оранжевой краски и сделал несколько пробных мазков. Рука почему-то дрожала, но он переборол себя, размышляя над тем, что за последние недели ему ни разу не пришло в голову отождествить свою картину с танцем огня. Пережитый ли ночной кошмар подсказал ему это? Ожившие ли воспоминания, которые, как ему казалось, удалось навсегда упрятать в потаенных уголках измученного сознания? Как ни пытался Гарольд, но у него не было сил забыть ту ужасную ночь сорок шестого года. И если бы только шрамы напоминали о ней!..

От запястья до локтя тянулись длинные отметины — следы фатальной попытки покончить жизнь самоубийством. Теперь рубцы почти исчезли, но, бывало, иной раз он садился и смотрел на них, вспоминая тот день, когда нанес себе порезы, надеясь хотя бы в смерти обрести желанное забвение — абсолютную темноту, которая избавила бы его от чувства вины, пожиравшего его душу, как голодная крыса. Тогда он заперся в туалете и осколком стекла исполосовал себе руки: сильным ударом разбил окно туалета и начал водить предплечьями по обломкам стекла, торчащим из рамы, до тех пор, пока его худые руки не превратились в кровавое месиво. Кровь лилась на ноги, и Гарольд помнил странное чувство безмятежности, охватившее его при виде ран, из которых не прекращался яркий красный поток. Боль была мучительной, но не такой страшной, как огонь. Огонь... Только о нем он и думал, стоя там и разрезая острым стеклом превратившиеся в кровоточащие лохмотья руки.

Два интерна выбили тогда дверь и добрались до Пирса. Они вытащили его, и, пока один из них накладывал на руки жгуты, Гарольд бормотал:

— Простите, простите...

Они пытались успокоить его, но он уже проваливался в беспамятство. Им было невдомек, что слова, произносимые им, предназначались не для живых, а для мертвых — брата и матери.

Теперь Гарольд, опустив глаза, стоял в комнате трудовой терапии с кистью в руке. В голове беспорядочно толпились мысли.

Он научился жить с чувством вины в душе, сознавая, что бремя сие ему придется нести всегда, и смирился с этим. Он был ответственен за смерть брата. Ничего тут не поделаешь: кошмар будет преследовать его всю жизнь. Он не сможет ни искупить эту вину, ни, увы, получить прощение. Чувство вины росло и отравляло жизнь, как злокачественная опухоль, порождая сны, похожие на выделения из созревших фурункулов.

— Доброе утро, Гарольд!

Он вздрогнул и быстро обернулся, едва не выронив палитру. Рядом стояла трудотерапевт Дженни Кларк и рассматривала его холст.

— Как будет называться картина, Гарольд? — поинтересовалась она.

— Мне кажется, это напоминает огонь, — ответил он. — Разве вы не видите языки пламени? — Гарольд взглянул ей прямо в лицо, а она пыталась смотреть в его единственный уцелевший глаз, избегая даже невзначай взглядывать на изуродованную кожу. Какое-то время она выдерживала его немой вопрос, потом снова перевела глаза на холст. И легко улыбнулась.

— Да, это действительно похоже на огонь, — мягко согласилась она.

Так они долго стояли молча, вдыхая крепкий запах масляной краски, пока Гарольд не заговорил снова.

— Мисс Кларк, вы когда-нибудь совершали проступки, за которые вам было стыдно?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба и застал ее врасплох. Она судорожно сглотнула и едва заметно нахмурилась.

— Полагаю, да, Гарольд. А почему вы спросили?

— Эта картина, — объяснил он, — нечто вроде наказания для меня. Напоминание о том, что я сделал с братом, мисс Кларк. Думаю, именно это я пытаюсь изобразить.

Дженни вздохнула. И только она собралась было что-то сказать, как Гарольд пояснил:

— Наверное, таким образом я прошу прощения. Прощения за то, что совершил.

Некоторое время она молчала, пытаясь перехватить его взгляд. Ее глаза блуждали по его лицу.

Вдруг Гарольд с неожиданным облегчением заявил:

— Я назову эту картину «Огонь». Просто «Огонь».

Появились новые пациенты, и Дженни оставила Гарольда наедине с его «шедевром», поспешив на помощь к другим. Вскоре комната заполнилась гулом голосов. Кто-то уронил палитру, но Гарольд не обращал внимания на весь этот шум и продолжал трудиться над картиной. В конце концов, решив, что работа завершена. Пирс выдавил из алого тюбика на палитру немного густой краски. Взяв ее на кисть, он жирными буквами вывел сверху одно слово:

ОГОНЬ

Глава 2

Обширные поля окружали дорогу из Игзэма в более крупный город Корнфорд, находившийся милях в двенадцати от него. Земля принадлежала фермам, разбросанным в окрестностях, но довольно обширные ее пространства представляли собой неухоженные, пустующие участки, буйно поросшие сорняками.

Дорога, обычно оживленная в эти ранние утренние часы, когда над полями медленно рассеивался туман, казалась на удивление пустынной, лишенной привычной транспортной сутолоки. А потому «фиату-панде» встретились лишь три машины, одной из них был большой грузовик для перевозки овощей.

Констебль Билл Хиггинс до отказа вдавил педаль тормоза и прижал «панду» к обочине, заехав на пешеходную дорожку, идущую параллельно шоссе, покрытому гудроном. Грузовик промчался мимо, прицеп грохотал, его мотало из стороны в сторону, и Хиггинс смотрел ему вслед в зеркало заднего вида в предчувствии того, что содержимое прицепа вот-вот начнет вываливаться на дорогу. Констебль вывел машину на проезжую часть и поехал дальше.

Рядом с ним на сиденье устроился его начальник и смотрел в ветровое стекло на проносившиеся мимо деревья. Прохладный воздух проникал через опущенное стекло и хоть немного освежал спертый воздух кабины. Обогреватель «панды» работал не переставая, его заклинило на максимуме, и салон машины стал напоминать сауну на колесах.

Инспектор Лу Рэндол нащупал в кармане пачку сигарет «Ротманс» и, вытащив одну, закурил, но тут же закашлялся и замахал перед собой рукой, ибо сквозь сигаретный дым до него дошел сильный запах навозных испарений.

— Почему это сельская местность всегда пахнет дерьмохранилищем? — спросил он, фыркнув с отвращением.

— Просто вы терпеть не можете свежего воздуха, шеф, — осклабился водитель.

— Я бы не назвал это свежим воздухом.

Рэндол родился и жил в Лондоне, привык к нагромождению домов, толпам людей и за городом чувствовал себя удивительно незащищенным, будто свет и пространство были чужды его натуре. Не считая каникул в пору отрочества, он никогда не покидал столицу больше чем на две недели. В детстве родители всегда брали его с собой на озера. И до чего же возненавидел он воду! Обширные озерные пространства всегда навевали на него мысли о муках Христовых, хоть он и был хорошим пловцом.

Странная, тягостная тишина всегда тревожила его. Вот и теперь вечное одиночество бесконечных полей снова пробудило в нем то юношеское беспокойство.

Тридцатишестилетний Рэндол был крепко сбитым мужчиной с хорошо развитой мускулатурой. Три или четыре раза в неделю он тренировался для поддержания формы. Правда, в Игзэме ему не так уж часто приходилось демонстрировать свою физическую подготовку. Вот уже год и четыре месяца он возглавлял местное отделение полиции с небольшим штатом, и за это время, если не считать пары случаев изнасилований, ничего серьезного здесь не произошло.

Констебль откинулся на спинку сиденья, горячий пластик которого тут же прилип к мокрой спине, и, попыхивая сигаретой, изучал своими голубыми глазами бесконечные просторы полей. Проведя рукой по каштановым волосам, он глубоко вздохнул.

Часы на приборной панели показывали девять минут девятого, и Рэндол зевнул. Прошлой ночью он плохо спал, и теперь веки его слипались. Сделав последнюю затяжку, инспектор швырнул окурок в окно и, недовольно ворча, потянулся. Протянув руку назад, взял с заднего сиденья папку и раскрыл ее. Тут лежал рапорт с приколотым к нему листком бумаги, на котором стояла подпись следователя графства. Рэндол снова зевнул и пробежал глазами машинописные листы доклада, который нынешним утром просматривал уже шестой раз.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15