Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Навстречу смерчу

ModernLib.Net / История / Хмелинский П. / Навстречу смерчу - Чтение (стр. 1)
Автор: Хмелинский П.
Жанр: История

 

 


Хмелинский П В
Навстречу смерчу

      Хмелинский П. В.
      Навстречу смерчу
      Автор: ...О кошмарном июне 1941 года и о поразившем мир договоре о ненападении между Берлином и Москвой 23 августа 1939 года написано множество серьезных трудов. Однако по ходу работы над этой книгой я все больше убеждался, что главный промах был совершен нашим правительством вовсе не в 1939 году, а к подлинному своему краху политика Сталина пришла не в 1941-м. На мой взгляд, то, что случилось 22 июня 1941 года, не было трагической случайностью, следствием одного грубого просчета. Только так и могла начаться эта война. Именно к такому, и ни к какому другому, началу войны долгие годы шло дело.
      Содержание
      Предисловие
      Тирании бывают разные
      Образ будущей войны
      Образ страны социализма
      Искусство террора
      Материя первична
      Оценка своих сил
      Ненападение
      Финская катастрофа
      Навстречу смерчу: последние месяцы
      Заключение
      Предисловие
      Однажды осенью, за пять лет до войны, в Белоруссии проводились крупные маневры в присутствии наркома обороны Ворошилова и иностранных наблюдателей. Ключевым моментом учений была высадка большого парашютного десанта численностью в 2 тыс. человек. Впоследствии журнал "Крокодил" не без гордости описывал разговор об этом десанте, состоявшийся между "первым красным маршалом" и французскими военными, подошедшими к нему с вопросом:
      " - По какому принципу командование устанавливает в приказе, кто должен прыгать? Товарищ Ворошилов ответил, что прыжки эти производятся на добровольных началах, никто никому не приказывает.
      Французские офицеры не поверили наркому. Несмотря на общепринятые правила вежливости, они стали спрашивать приземлившихся товарищей... Бойцы отвечали оживленно, в один голос: - Никто не приказывал. Прыгает тот, кто хочет. Но мы любим парашютный спорт, поэтому столько желающих..." {1}
      Вряд ли иностранцы и на этот раз поверили, будто в Красной Армии "никто никому не приказывает". Для чего же понадобилась Ворошилову эта маленькая, но явная ложь? Чтобы скрыть наши принципы отбора парашютистов? Но тогда вообще не следовало приглашать иностранцев на маневры, так как квалифицированный офицер способен и без подсказок, не задавая вопросов "в лоб", подсмотреть неизмеримо больше и сделать более глубокие выводы, чем сообщит ему чужой командующий открытым текстом. Французы, скорее всего, просто проверяли степень искренности нашего командования по отношению к нашему потенциальному союзнику - Франции. Если это так, то они получили в тот день от Ворошилова ясный отрицательный ответ: на доверительность рассчитывать не стоит. Про эту крохотную дипломатическую оплошность французская сторона, вероятно, скоро забыла; а советская сторона, вероятно, даже не осознала ее как ошибку. Но, как мне кажется, этот мимолетный эпизод - 1941 год в миниатюре; пока бескровный и нестрашный, он содержит просчет сам по себе, без трагических последствий. Ниже мы еще вернемся к этому краткому диалогу.
      ...О кошмарном июне 1941 года и о поразившем мир договоре о ненападении между Берлином и Москвой 23 августа 1939 года написано множество серьезных трудов. Однако по ходу работы над этой книгой я все больше убеждался, что главный промах был совершен нашим правительством вовсе не в 1939 году, а к подлинному своему краху политика Сталина пришла не в 1941-м. На мой взгляд, то, что случилось 22 июня 1941 года, не было трагической случайностью, следствием одного грубого просчета. Только так и могла начаться эта война. Именно к такому, и ни к какому другому, началу войны долгие годы шло дело. В процессе принятия главных решений, в "телосложении" армии таилась предрасположенность к катастрофе. Для установления истины необходим "медосмотр" политики и идеологии, системы командования и управления. Бесполезно описывать причины происшедшего в двух словах. Это - история болезни. Но чтобы охватить ее одним взглядом, нам с читателем придется пройти извилистый, неблизкий путь, заглядывая не только в 30-е, но и в 20-е годы. Это похоже на подъем по узкой винтовой лестнице во мраке догадок и вопросов - и вдруг попадаешь на площадку, с которой открывается широкая и четкая панорама: как "страну огромную" вели прямиком навстречу смерчу фашистского нападения и неописуемого фашистского геноцида. Так, спустя полвека вели пассажирский теплоход "Адмирал Нахимов": за минуту до столкновения на капитанском мостике поняли, что сейчас произойдет, засуетились, пытаясь что-то сделать, но было поздно. Нос тяжелого сухогруза неотвратимо надвинулся и ударил, убив ни в чем не повинных, ничего такого не ожидавших людей.
      . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
      {1}Крокодил. 1938 No5. с.11.
      Тирании бывают разные
      Кто и как определял военную политику в СССР в довоенные времена? Не ответив на этот вопрос, мы не сможем начать поиски причин поражений 1941 года. Общих представлений недостаточно. Попытаемся определить с максимально возможной точностью организации и лица, принимавшие главные решения. Оказывается, это не сложно сделать. Так уж сложилась история.
      1 июня 1928 года Бухарин, тогда еще не исключенный из Политбюро, еще лидер партии и признанный теоретик, а не "японо-немецкий шпион", написал письмо Сталину. В нем, среди прочего, были и такие слова:
      "Мы ни разу, даже в самой узкой среде, даже в понедельник, ни разу, повторяю, не обсуждали общих вопросов политики... Мы и вся партия не имеем никакого целостного плана... У нас нет ни линии, ни общего мнения... Мы даже перестали говорить на эти темы... Но если разрушена даже центральная мыслительная лаборатория, если между собой без боязни и заподозриваний по совести нельзя обсудить важнейшие вопросы политики, тогда положение становится опасным... У нас нет обдумыванья..." {1}
      Итак, за много лет до нападения Гитлера руководство компартии и страны как будто не имеет никакой линии? Так ли это? Решения вообще никто не принимает? Время показало, что в данном случае Бухарин был не прав. Сталин отлично сознавал значение долгосрочного планирования, и читать ему нотации на этот счет не стоило. Здесь не имеются в виду всем известные государственные пятилетние планы. Я говорю о тайном, для себя, планировании шагов и действий.
      Работавший перед войной в Генштабе М. В. Захаров передает со слов тогдашнего начальника Генштаба Б. М. Шапошникова такой разговор его со Сталиным:
      "В ходе доклада, рассказывал Б. М. Шапошников, он намекнул И. В. Сталину о своей большой загруженности текущими делами. Выслушав доклад, И. В. Сталин слегка усмехнулся, а потом заметил, что начальник Генштаба обязан спланировать свою работу так, чтобы текущие дела не занимали у него более четырех часов в сутки. Остальное время он должен лежать на диване и думать только о будущем"{2}.
      Эта фраза, очевидно, заинтересовала собеседника вождя, раз она дошла до нас. "Обдумывание", как видим, имело место, но пряталось в извилинах мозга Сталина. Да и как можно обсуждать "линию" с людьми, которых она приведет к стенке? Ведь Сталин не только физически уничтожил большинство членов ЦК партии и Политбюро 20-х годов; даже пережившие все волны репрессий "ближайшие соратники" висели на волоске. Одни из них могли считаться, строго говоря, "членами семьи врага народа", так как у них были репрессированы ближайшие родственники (Молотов, Каганович, Калинин); других Сталин в разное время всерьез обвинял в предательстве (Молотов, Микоян, Ворошилов). Лазарь Каганович, находясь на пенсии, в частном разговоре как-то признался, что при Сталине боялся по ночам уличного визга тормозов. Вряд ли в 20-е годы все они согласились бы на такое будущее для самих себя. Подлинная (а не рекламируемая) генеральная линия, вопреки впечатлению Бухарина, существовала, но она была строго засекречена ото всех. Достаточно полное представление о ней имел только один человек на свете. Сталин много раз противоречил сам себе, круто менял курс категорически опровергал назавтра то, что категорически утверждал позавчера; выступал против своего же "культа личности". Но нигде и никогда он не формулировал свои настоящие замыслы от "а" до "я". Рискну предсказать: рассекречивание каких угодно архивов не даст нам в руки документа, в котором бы Иосиф Виссарионович откровенно излагал свои концепции и свою политическую стратегию. Он вел себя, как зверь, запутывающий следы, или как футболист-нападающий, обводящий соперников каскадом финтов и ложных движений. Быть может, секретность и блеф присутствуют в той или иной дозе в политическом стиле всех деятелей всех времен, но Сталин начиная с 1937 года вообще избавил себя от необходимости кому-либо всерьез объяснять свои решения и поступки. Многочисленные мемуаристы, описывающие довоенные совещания в Кремле, не приводят, насколько мне известно, ни одного случая живой дискуссии, настоящего обмена аргументами между Сталиным и кем-либо из присутствовавших. Обычно хозяин кабинета прохаживался, не мешая гостям высказываться и спорить, а в какой-то момент (порой внезапно) объявлял свое решение. Он часто задавал вопросы выступающим, но очень редко мотивировал свои окончательные приговоры. И мотивировки эти были предельно краткими. Так, он в один прекрасный день прекратил строительство многобашенных танков (которое до тех пор поддерживал), сказав: "Нечего делать из танка "Мюр и Мерилиз" (название крупного московского универмага со множеством башенок на крыше). Он хотел, чтобы исполнили его волю, но не хотел, чтобы поняли его мысли. С этой целью он время от времени устраивал домашний театр абсурда: например, на одном из послевоенных заседаний Политбюро вышел из кабинета, сказав, что хочет позвонить Мао Цзэдуну и попросить сто миллионов долларов взаймы, а вернувшись, заявил, что Мао дать в долг согласен, но мы брать не будем. Пересказывавший эту сцену Хрущев счел ее проявлением старческого маразма, между тем как такие действия Сталина хорошо согласуются со сказанными им однажды словами о том, что в политике одной логики мало, для достижения успеха нужны и парадоксы. По свидетельству работавшего в Кремле переводчиком Н. Т. Федоренко, "Сталин вообще редко смотрел на собеседника. Его взгляд обычно был обращен куда-то в сторону... Сталин искусно носил маску, за которой скрывалось нечто непостижимое... Весь его облик, манера держаться, беседовать как бы говорили окружающим, что власть должна быть таинственной, ибо сила власти в ее неразгаданности... Достаточно было появиться Сталину, как все будто переставали дышать, замирали. Вместе с ним приходила опасность" {3}.
      С этим описанием перекликаются слова маршала Г. К. Жукова: "Я старательно пытался досконально изучать Сталина, но было очень трудно понять ею. Он очень мало говорил и коротко формулировал свои мысли" {4}.
      Констатировать, что Сталин тиран, а его политический режим - тоталитарный, недостаточно. Это все равно, что сказать про какую-либо машину: "Она не относится к числу плавающих, передвигающихся по суше или неподвижных; она летающая". Очевидно, летательные аппараты бывают разные. Это может быть космическая ракета, а может быть вертолет. Их возможности и потребности совершенно разные.
      Тираны и тирании тоже бывают разные. Гитлер выступал перед своими генералами на закрытых совещаниях с подробными обоснованиями и описаниями планов завоевания мирового господства. Каждый следующий его внешнеполитический или военный акт не был сюрпризом для приближенных. А начальник советского Генштаба Б. М. Шапошников, например, узнал о войне с Финляндией в 1939 году, находясь в отпуске, из газет. По словам В. Новобранца, приехав в Москву и узнав подробности, Шапошников "потрясенный, схватился за голову, бегал по кабинету и с болью в голосе восклицал:
      - Боже! Что наделали! Ай-яй-яй! Осрамились на весь мир! Почему же меня не предупредили!" {5}.
      Такая сцена в германском Генштабе была в то время абсолютно исключена, что не делало режим Гитлера менее тоталитарным. В Москве же никто, кроме Сталина, не знал наверняка, что будет (и чего не будет) делаться завтра, а главное зачем, с какими целями это будет. Тот же В. Новобранец, опытный работник разведки, называет в своих мемуарах финскую войну "личным капризом Сталина", вызванным "неясными причинами". А адмирал Н. Г. Кузнецов, занимавший в 1939 году пост наркома Военно-Морского Флота, пересказывает по-своему замечательный диалог, состоявшийся тогда на даче у Сталина:
      "За ужином зашла речь о Балтийском театре. Я высказал свое мнение относительно линкоров - не о том, нужны ли в принципе такие корабли, а конкретно, следует ли их строить для мелководного Балтийского моря, где линкоры легко могут подрываться на минах.
      Сталин встал из-за стола, прошелся по комнате, сломал две папиросы, высыпал из них табак, набил трубку, закурил.
      - По копеечке соберем деньги, а построим,- чеканя каждое слово, проговорил он, строго глядя на меня.
      Я подумал, что у него есть какие-то свои планы, делиться которыми он не считает нужным..." {6}.
      Казалось бы, с кем же делиться "какими-то" замыслами, связанными с флотом, как не с наркомом этого самого флота? Но Сталин, очевидно, строит эти планы только сам, в своем воображении, а молодой нарком не решается настаивать и выспрашивать. И такая ситуация сложилась не только в связи с линкорами. Н. Г. Кузнецов констатирует: "Мы, к сожалению, как и Наркомат обороны (курсив мой.П. X.), не имели четких задач на случай войны. Все замыслы высшего политического руководства хранились в тайне" {7}. Под "высшим руководством" здесь может подразумеваться только лично Сталин, так как без него никто не решал вопросы ВМФ. Причем при переходе от мира к войне тайна не рассеивалась: "До Великой Отечественной войны, как известно, нашей стране пришлось участвовать в нескольких военных кампаниях... Нарком обороны на деле не был Верховным Главнокомандующим, а нарком Военно-морского Флота не являлся Главнокомандующим флотами. Все решал Сталин. Остальным предоставлялось действовать в соответствии с принятыми им решениями... Работа военного аппарата в такой обстановке шла не планомерно, а словно бы спазматически, рывками. Выполнили одно распоряжение - ждали следующего... Случалось, мы узнавали о намеченных операциях, когда и времени на подготовку почти не оставалось" {8}.
      Сталин принимал все ключевые решения единолично, и мотивы их никому не были в точности известны. Прочие руководители, подобно историкам или журналистам, могли лишь строить догадки на этот счет с той или иной степенью достоверности. Приведем свидетельство Н. С. Хрущева, доказывающее, что личная монополия на принятие решений и на знание их причин и истоков в равной мере распространялась на оборонную промышленность: "Сталин стремился сосредоточить в своих руках руководство производством вооружений и механизированной техники на наших заводах, а это, в свою очередь, вело к тому, что никто толком не знал, в каком состоянии находится наш арсенал... В 1941 году Сталин... сказал мне, что дизельные двигатели производятся на Харьковском паровозостроительном заводе. Я, естественно, знал этот завод, но от Сталина впервые услышал, что на нем производят дизели... Сталин позаботился о том, чтобы никто, кроме тех, кто был непосредственно связан с этой работой, не совал на завод свой нос. Даже я, первый секретарь украинского Центрального комитета, ничего не знал..." {9}. Добавим, что Хрущев был тогда и членом Политбюро ЦК ВКП(б).
      Режим единоличного немотивируемого принятия решений Сталиным устанавливался постепенно, поэтапно, в разное время включая одну область государственной, партийной или общественной жизни за другой. В философии этот режим установился в 1930 году, в истории - в 1931-м, в вопросах сельского хозяйства несколько раньше, в 1929 году. Что касается армии, флота и оборонной промышленности, у нас есть возможность определить момент перехода к режиму неограниченного волюнтаризма достаточно точно. С ленинских времен главные решения по обороне оживленно обсуждал и принимал Революционный Военный Совет (РВС). В 30-е годы этот орган собирался, как правило, в декабре, подводил итоги года в армии и на военном производстве и разрабатывал планы на будущее. Исключением стало заседание РВС в начале июня 1937 года, созванное Сталиным для обсуждения сфабрикованного дела "восьми шпионов" - Тухачевского, Якира и некоторых других высших руководителей Красной Армии. Эти дни стали концом РВС как органа руководства. Вот что вспоминает о заседании РВС его участник, генерал-лейтенант К. Полищук: "В течение двух дней заседаний наблюдались прямо дьявольские происшествия: из зала заседаний наяву исчезал то один, то другой военачальник. Обнаруживалось это обычно после перерывов в заседании. До перерыва рядом с вами сидел кто-нибудь из командиров, а после перерыва вы его уже не могли обнаружить в зале. Все понимали, что это значит: тут же, на наших глазах агенты НКВД хватали того или иного деятеля и перемещали его из Кремля на Лубянскую площадь. Все мы понимали, что происходит, в кулуарах фамилии исчезнувших шепотом перекатывались волнами, но в зале все молчали, с ужасом ожидая, кто следующий. Особенно крупная утечка начальников произошла между заседаниями, в ночь с первого на второе июня. Состав пленума потерял за это время около половины своих членов... Все следили за перешептываниями Ежова со Сталиным, все думали:
      "Пронеси, Господи!" Над всеми царил дух обреченности, покорности и ожидания... Сталин был очень бодр, уверен в себе и, я бы сказал, весел" {10}.
      Заметим следующее: арестовывать командиров Сталин мог и поодиночке, в разных городах, на местах их службы. Это было даже безопаснее и надежнее. Но он пошел на преднамеренную демонстративную наглость: в зале постоянно, не стесняясь, толпились и расхаживали люди Ежова. Судьбы серьезных и немолодых мужчин, прошедших огонь и воду, с издевательской прямотой решались у них на глазах. Он как бы подставлялся: "Вы же видите, что с вами делают и кто это делает. Вы же не можете не видеть. Ну так лезьте на рожон, плюньте мне в лицо..." И каждый выступавший не просто с фальшивым пафосом требовал казни "врагов". Каждый оратор должен был не заметить творившейся у него на глазах и грозящей ему самому расправы. Вся соль заключалась в том, что не заметить этого было нельзя, и каждый знал это и знал, что это знают все вокруг. То есть каждым своим словом говоривший должен был унижать себя сам. В этом заключался смысл экзамена.
      И если до того дня многие руководители Красной Армии резко и настойчиво спорили с маршалом-марионеткой Ворошиловым (а в 1936 году даже требовали его отставки), то начиная с июня 1937 года Сталин мог делать и делал в армии и военной промышленности все, что хотел, никому ничего не объясняя.
      Итак, долгосрочные сталинские планы и основные концепции прятались в мозгу у автора и никогда не излагались на бумаге в сколько-нибудь полном виде. В этом первая их особенность. Вторая особенность состоит в том, что долгосрочное планирование Сталиным своих действий и своей политики тем не менее действительно имело место; и планы эти шаг за шагом, год за годом неуклонно проводились в жизнь. При ретроспективном взгляде это последовательное, неторопливое, поэтапное продвижение в промышленности и в сельском хозяйстве, в идеологии и в охоте на "врагов", в подготовке к войне и в руководстве наукой нельзя не заметить. Куда в действительности вел он страну, правильно ли сформулировал и выбрал цели - вопрос другой. Но сам факт, что Кремль не просто реагировал на события, а действовал в соответствии с твердыми убеждениями и определенным общим замыслом, на мой взгляд, несомненен.
      Еще в 20-е годы в партии никто не сомневался в том, что в сравнительно недалеком будущем предстоит грандиозное военное столкновение с миром капитала. Уже одно это предполагало постановку таких задач (экономических, социальных и др.), выполнение которых заведомо не могло уложиться в один-два года. Однако при всем значении, какое придавалось подготовке к войне, военное планирование Сталина было, как мы увидим ниже, подчинено соображениям невоенным, более широким. Сталин претендовал на руководство всей жизнью общества, и не только советского. Он назначал лидеров зарубежных компартий и давал им инструкции, присутствовал на очных ставках арестованных и редактировал тексты приговоров, утверждал архитектурные проекты и раздавал квартиры артистам, лично определял форму штыка для винтовки и форму диска для автомата, вправлял мозги философам и устанавливал оклады дипломатам... При столь сильном желании и готовности влезать не в свои дела, в которых участие главы государства излишне и странно, при столь обширных, пестрых и поверхностных интересах он просто не мог руководствоваться какими-либо рациональными соображениями. В этих разнородных и мелочных (для его положения) занятиях он неизбежно должен был следовать за своими пристрастиями и предрассудками. Избавив себя от труда обосновывать свои решения перед другими, он избавился и от необходимости обосновывать их перед самим собой. Напряженно рассуждать, ломать голову было ни к чему - можно было просто делать то, что казалось интуитивно очевидным. Диктатура Сталина в значительной степени была диктатурой его подсознания, интуиции, прихоти. Еженощные бдения многих тысяч управленцев по всей стране - наиболее яркая иллюстрация тому. Люди работали до 4-5 часов утра, потому что к такому режиму был приспособлен организм Хозяина. Но точно так же и принципиально важные решения принимались под воздействием его эмоциональных импульсов и впечатлений.
      Музыкант Юрий Елагин, много раз выступавший перед Сталиным, замечает: "Анализ сталинских музыкальных вкусов дает картину поразительного и полного соответствия с официальной музыкальной доктриной Советской власти, носящей столь объективную маску "социалистического реализма в музыке". Доктрина эта обоснована политически, философски и исторически. Сотни глубокомысленных статей и книг написаны на эту тему, придуманы эстетические теории, проведены исторические изыскания, введена точная терминология... А на деле все это сводится к тому, что любит Сталин и чего он не переносит" {11}.
      .Вот таким образом - на вкус, на цвет - производился выбор и в других, не связанных ни с музыкой, ни с каким-либо еще видом искусства случаях.
      Все решения Сталина (а значит, и вся общественная жизнь страны) основывались на совершенно иррациональной базе. Интуитивный, в сущности, характер мышления и поведения вождя еще более усугублялся в силу того, что Сталин никогда и нигде не обучался рассуждать строго. Ни церковная семинария, ни марксизм не могли научить его думать на научном уровне точности. Как справедливо замечает доктор философских наук С. А. Эфиров, "марксизм - не строго аналитическая концепция, а "рационализация" идеалов, существовавших до концептуальных построений" {12}. Недисциплинированность мышления не помешала Сталину прийти к власти, так как борьба за власть не более научна, чем уличная драка. Интуитивность и непредсказуемость здесь могут быть и козырями, а не минусами. Но долговременное руководство государством, развитием страны совсем другое дело. Оно никак не сводится к борьбе между людьми и требует интеллектуальной культуры, которой у Сталина не было и в помине. Приведем еще одно высказывание С. А. Эфирова: "Логика" в работах Сталина, подкреплявшаяся многочисленными схемами, перечислениями, повторами, риторическими вопросами, подчеркиванием выводов и т. п., фактически оборачивалась темным, самодовольным фантазированием самого дурного сорта..." По мнению С. А. Эфирова, мышление Сталина представляло собой "причудливую и зыбкую образную систему, в жертву которой приносились страна, люди, наука, культура" {13}.
      Я вижу свою задачу в том, чтобы вскрыть и расшифровать эту засекреченную и нелогичную образную систему Сталина, целиком определявшую всю жизнь страны и всю политику государства с 1937 по 1941 год. Следует оговориться: эти четыре года оказались уникальным временем во всей сталинской эпохе. Впоследствии война заставила децентрализовать управление, выковала и выдвинула новое поколение военных и гражданских руководителей, знавших цену себе и другим. После 1945 года больной, пресыщенный и вялый Сталин занимался делами намного реже и меньше. Но предвоенные события и страшный день 22 июня 1941 года мы не поймем, не вывернув наизнанку, не вскрыв упрятанный от глаз образный мир человека, решившегося определять все за всех.
      . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
      {1}Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М., 1989. С. 299.
      {2}Захаров М. Н. Генеральный штаб к предвоенные годы. М., 1989. С. 124
      {3}Проблемы Дальнего Востока. 1989. No1. С.152, 156.
      {4}Правда. 1989. 20 января.
      {5}Знамя. 1990 No 6. С. 171.
      {6}Кузнецов Н. Г. Накануне. М., 1989. С. 301-302.
      {7} Там же. С. 330.
      {8}Там же. С. 324.
      {9}Молдавия литературная. 1989. No 10. С. 69-70.
      {10}Знание - сила. 1990. No 5. С. 31.
      {11}Огонек. 1990. No 40. С. 23.
      {12}Вестник АН СССР. 1990. No 4. С. 107.
      {13}Там же. С. 108.
      Образ будущей войны
      В 1938 году главный партийный журнал "Большевик" писал в редакционной статье: "Основная функция социалистического государства в условиях эпохи победы социализма на одной шестой части земли... организация победы над капиталистическим окружением" {1}. (Курсив мой.- П. X.)
      В тот год заявление такого характера в таком журнале уже никак не могло появиться, минуя Сталина. Следовательно, мы имеем право без натяжек заключить, что будущую победоносную войну против капиталистического мира вождь считал ГЛАВНЫМ своим делом, и итогом такой войны должна была стать "мировая коммуна", "мировая диктатура пролетариата" (привычные понятия для пропаганды 20-30-х годов). И будто нарочно, дабы никто не сомневался, что это именно его мысли, Сталин обратился к теме будущей войны в своем знаменитом "Кратком курсе истории ВКП(б)", вышедшем в том же 1938 году. В характерном для него тяжеловесном и неуклюжем стиле, без конца повторяясь и путаясь в словах, он настойчиво внушает всем и каждому: "Меньше, чем на мировое господство, я не согласен". Вот его слова:
      "Чтобы уничтожить опасность иностранной капиталистической интервенции, нужно уничтожить капиталистическое окружение". На этой фразе можно было бы и остановиться, но этот автор, как всегда, разжевывает до последней крошки: "Конечно, советский народ и его Красная Армия при правильной политике Советской власти сумеют дать надлежащий отпор новой иностранной капиталистической интервенции так же, как они дали отпор первой капиталистической интервенции в 1918- 1920 годах. Но это еще не значит, что этим будет уничтожена опасность новых капиталистических интервенций. Поражение первой интервенции не уничтожило опасность новой интервенции, так как источник опасности интервенции - капиталистическое окружение - продолжает существовать. Не уничтожит опасности интервенции и поражение новой интервенции, если капиталистическое окружение будет все еще существовать" {2}.
      То есть ни о каком мирном сосуществовании с остальными государствами не может быть и речи до тех пор, пока они не будут переделаны по нашему образу и подобию. Это в общем-то ни для кого не было секретом. Например, в 1937 году во ВГИКе на совещании кинематографистов, посвященном фильму С. Эйзенштейна "Бежин луг", Д. С. Марьян говорил: "После мировой гражданской войны, после того, как кончится пролетарская революция во всем мире, после того, как власть придет к нам (очевидно, во всем мире.-П. X.), после установления бесклассового общества, когда начнется последний, окончательный бой человека с природой и человек будет одерживать победу за победой - мы будем воспевать только одно человека" {3}. Таковы были самые обычные, широко распространенные представления. Они внушались и пропагандировались официально. Прогрессивная мысль о мировом господстве не являлась изобретением лично Сталина. Не только в 30-е, но и на всем протяжении 20-х годов вся партия была уверена, что текущий мирный период - лишь передышка, за которой последует всемирное сражение за уничтожение капитализма. Тут не было ни разногласий, ни дискуссий с оппозициями и уклонами. Разберем для примера очень важную и интересную статью одного из главных политических соперников Сталина - Г. Зиновьева, опубликованную журналом "Большевик" в 1929 году {4}. Автор к тому же моменту уже потерял всякую власть в партии и государстве, но его статус старого партийца и теоретика пока не оспаривался, и статья носила программный характер. По привычке делать выводы не из жизни, а из цитат "классиков" Зиновьев начинает со слов Ленина, оказавшихся последним, предсмертным указанием Владимира Ильича по вопросам внешней политики: "Обеспечить наше существование до следующего военного столкновения между контрреволюционным империалистическим Западом и революционным и националистическим Востоком, между цивилизованнейшими государствами мира и государствами по-восточному отсталыми, которые, однако, составляют большинство" {5}. В 20-е годы эта цитата приводилась весьма часто, и лишь со временем, когда вся сила ленинского предвидения стала очевидной, про нее постарались забыть. Но и в словах Ленина нет хотя бы оттенка, который бы позволил заподозрить намерение предотвратить войну. Речь идет лишь о выжидании этой войны и, очевидно, о подготовке к ней. И Зиновьев в 1929 году понимает международную обстановку все так же; время, проведенное у власти, не продиктовало ему новых идей и оценок: "Мы обязаны готовиться к худшему для нас варианту. Ленин считал, что на очереди второй тур войн именно против нас, против Советской власти... Нам надо каждую минуту "передышки" использовать для лучшей подготовки нашего социалистического отечества на случай войны" {6}
      В контексте этих установок так называемая "борьба за мир" оборачивается чистейшей воды пропагандой - она не может определить политический курс, ибо война неизбежна и, более того, нужна для уничтожения капиталистического окружения, каковое уничтожение - не больше, не меньше как наша "основная функция", основная цель на данном историческом этапе. "Борьба за мир" призвана лишь внушать массам мысль о нашем миролюбии. В точности так и представляет ее себе Зиновьев. "Наша политика есть политика мира... Мы должны вести себя так, чтобы эту истину поняли рабочие, крестьяне, все трудящиеся не только СССР, но и всего мира; так, чтобы в этом не могло быть сомнения ни у одного честного труженика; так, чтобы это было аксиомой, непреложной истиной для всего международного пролетариата"{7} Автору не приходит в голову, что мы должны вести себя так, чтобы войны не было; или там - "сделать все от нас зависящее", чтобы ее не было... Нет, мы только дадим понять народам, что мы за мир, а на самом деле в глубине души мы реалисты, знаем, что предстоит решающая схватка на уничтожение и готовимся к ней.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7