Современная электронная библиотека ModernLib.Net

ЛСД – мой трудный ребёнок

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Хофманн Альберт / ЛСД – мой трудный ребёнок - Чтение (стр. 8)
Автор: Хофманн Альберт
Жанры: Биографии и мемуары,
Химия

 

 


Гордон сказал, что он. Поскольку у меня тогда было сильное расстройство желудка, я не смог присоединиться. За меня была моя жена. Курандера отложила шесть пар листьев для себя. Она определила такое же количество для Гордона. Анита получила три пары. Как и грибы, листья всегда отсчитываются парами, такое правило, разумеется, имеет магический смысл. Консуэла растёрла листья пестиком, потом выжала через тонкое сито в чашку, и сполоснула пестик и содержимое сита водой. В конце концов, наполненные чашки были окурены согласно традиции над сосудом с копалом. Перед тем как передать чашки Аните и Гордону, Консуэла спросила их, верят ли они в истинность и святость церемонии. После того, как они ответили утвердительно и торжественно выпили очень горькое зелье, свечи погасили, и, лёжа на циновках, мы стали ждать эффекта.

Минут через двадцать, Анита прошептала мне, что видит поразительные, с яркими границами образы. Гордон тоже ощущал действие зелья. Голос курандеры звучал из темноты наполовину говорящий, наполовину поющий. Эрлинда перевела: «Верите ли вы в кровь Христа и святость обрядов?» После нашего «creemos» (верим), церемония продолжилась. Курандера зажгла свечи, переставив их с «алтаря» на пол, а потом, напевая и приговаривая молитвы или магические заклинания, поставила свечи обратно под образа святых – снова стало темно и тихо. После этого началась сама консультация. Консуэла попросила нас задавать вопросы. Гордон спросил о здоровье его дочери, которая непосредственно перед его отъездом из Нью-Йорка вынуждена была раньше срока лечь в больницу, ожидая рождения ребёнка. Он получил успокаивающий ответ, что мать и дитя здоровы. Потом снова были пение, молитвы и манипуляции со свечой над «алтарём», на полу и над курительной чашей.

Когда церемония заканчивалась, курандера попросила нас немного полежать на циновках и помолиться. Вдруг началась гроза. Через щели в стенных шестах, молния озаряла темноту хижины, сопровождаясь яростными раскатами грома; тропический ливень неистовствовал, стуча по крыше. Консуэла опасалась, что нам не удастся уйти из её дома незамеченными в темноте. Но гроза ослабла до рассвета, и мы пошли по склону горы к нашему сараю с железной крышей, настолько тихо, насколько могли при свете зарниц, незамеченные жителями, однако собаки опять лаяли со всех сторон.

Участие в этой церемонии было высшей точкой нашей экспедиции. Это дало подтверждение тому, что листья пастушки используются индейцами в тех же целях и в тех же церемониальных действиях, что и священный гриб теонанакатль. Теперь у нас были настоящие растения, достаточные не только для ботанического определения, но и для запланированного химического анализа. Состояние опьянения, которое Гордон Уоссон и моя жена испытали при помощи листьев, было неглубоким и длилось недолго, однако оно проявило явный галлюциногенный характер.

После этой богатой событиями ночи, утром мы отбыли из Сан Хосе Тенанго. Проводник, Гуаделупе, и двое парней, Теодосьо и Педро, появились перед нашим сараем с мулами в назначенное время. Быстро собравшись и уложившись, наша маленькая группа снова двигалась в гору, по заросшей местности, блестевшей на солнце после ночной бури. Возвращаясь вдоль Сантьяго, к вечеру мы добрались к месту нашей последней стоянки на земле масатеков, их столице Уаутла де Хименес.

Отсюда мы возвращались в Мехико на автомобиле. Последний раз, поужинав в Посада Росаура, в то время единственной гостинице в Уаутла, мы попрощались с нашими индейскими проводниками и мулами, которые доставили нам немало удовольствий, уверенно пронеся нас на своих ногах через горы Сьерра Масатек. Индейцам заплатили, а Теодосьо, которые брал оплату для своего начальника в Халапа де Диас (куда нужно было вернуть животных) дал расписку с отпечатком его большого пальца, окрашенного шариковой ручкой. Мы остановились в доме Доньи Эрлинды.

На следующий день мы сделали официальный визит к курандере Марии Сабине, женщине, известной по публикациям Гордона. Я побывал в той хижине, где Гордон Уоссон стал первым белым человеком, которому довелось попробовать священные грибы во время ночной церемонии летом 1955. Гордон и Мария Сабина сердечно поприветствовали друг друга, как старые друзья. Курандера жила в отдалении, на склоне горы над Уаутла. Дом, в котором произошёл исторический сеанс с Гордоном Уоссоном, сожгли, предположительно разгневанные местные жители или завистливый шаман, из-за того, что она разгласила секреты теонанакатля чужакам. В новой хижине, где мы теперь были, царил невероятный беспорядок, наверное, такой же, как и в старой, посреди которого вертелись полуголые дети, куры и свиньи. У старой курандеры было умное, необычайно выразительное, лицо. Она была явно удивлена, когда мы рассказали, что нам удалось заключить дух грибов в капсулы таблеток, и она сразу заявила о своей готовности «услужить нам», то есть, дать нам консультацию. Мы договорились, что это должно произойти этой ночью в доме Доньи Эрлинды.

Днём я прогулялся по Уаутла де Хименес, которая вытянулась вдоль главной улице на горном склоне. Потом я сопровождал Гордона во время его посещения Национального Института Аборигенов. Эта правительственная организация занималась исследованиями и помогала решать проблемы аборигенного населения, то есть индейцев. Её глава рассказал нам о сложностях, которые вызвала «кофейная политика» в те времена в этой местности. Председатель Уаутлы, в сотрудничестве с Национальным Институтом Аборигенов, пытались исключить посредников, чтобы формировать цены на кофе так, как удобно производящим его индейцам. Его искалеченное тело обнаружили прошлым июнем.

Наша прогулка привела нас к собору, из которого доносились григорианские песнопения. Пожилой Отец Арагон, которого Гордон хорошо знал по своим прошлым визитам, пригласил нас в ризницу на стаканчик текилы.


Грибная церемония

Когда мы вечером вернулись в дом Эрлинды, Мария Сабина уже была там с большой компанией, состоявшей из её двух очаровательных дочерей, Аполонии и Ауроры (двух будущих курандер), и её племянницы, каждая из женщин привела с собой детей. Как только её ребёнок начинал плакать, Аполония предлагала ему свою грудь. Присутствовал также старый курандеро Дон Аурелио, громадный одноглазый мужчина, в украшенном черно-белым орнаментом серапе (одежда вроде плаща). На веранде подали какао и пирожные. Это напомнило мне отрывок из старой хроники, где описывалось, как пили чоколатль перед употреблением теонанакатля.

После наступления темноты мы все отправились в комнату, где должна была произойти церемония. Её закрыли: загородили дверь единственной кроватью. Только запасной выход в сад позади дома остался открытым на случай крайней необходимости. Когда церемония началась, было около полуночи. До этого вся компания лежала в темноте на полу на циновках, кто спал, кто дожидался ночной церемонии. Время от времени Мария Сабина подбрасывала кусочки копала на угольки очага, и душный воздух переполненной комнаты становился чуть более терпимым. Я объяснил курандере через Эрлинду, которая опять была переводчиком, что одна таблетка содержала дух двух пар грибов. (Таблетки содержали по 5.0 мг синтетического псилоцибина).

Когда все были готовы, Мария Сабина распределила таблетки попарно среди всех присутствующих взрослых. После окуривания, согласно правилам, она приняла две пары (соответственно 20 мг псилоцибина). Она дала такую же дозу Дону Аурелио и своей дочери Аполонии, которая также была этой ночью курандерой. Аурора получила одну пару, как и Гордон, тогда как моя жена и Ирмгард получили только по одной.

Одна из девочек, лет десяти, под руководством Марии Сабины, приготовила для меня сок из пяти пар листьев пастушки. Я хотел попробовать это снадобье, который мне не удалось принять в Сан Хосе Тенанго. Говорили, что зелье становиться особенно сильным, когда его готовит невинный ребёнок. Перед тем как передать мне чашку с выжатым соком, Мария Сабина и Дон Аурелио так же окурили её и произнесли заклинания.

Все приготовления и последующая церемония происходили в основном так же, как и консультация курандеры Консуэлы в Сан Хосе Тенанго.

После того, как таблетки распределили и погасили свечу на «алтаре», мы стали ждать в темноте, когда они подействуют.

Не прошло и получаса, как курандера что-то пробормотала; её дочь, и Дон Аурелио тоже забеспокоились. Эрлинда перевела и объяснила, что же было не так. Мария Сабина сказала, что в таблетках не было духа грибов. Я обсудил положение с Гордоном, который лежал рядом со мной. Нам было ясно, что поглощение действующих веществ из таблеток, которые сначала должны раствориться в желудке, происходит медленнее, в случае грибов, во время пережёвывания которых, часть активных веществ поглощается через слизистую оболочку. Но как мы могли дать научное объяснение в подобных условиях? Вместо того чтобы объяснять, мы решили действовать. Мы раздали ещё немного таблеток. Обе курандеры и курандеро получили ещё по одной паре. Теперь, каждый из них принял в совокупности по 30 мг псилоцибина.

После ещё четверти часа дух таблеток начал таки проявлять своё действие, которое продлилось до наступления рассвета. Дочери, и Дон Аурелио, с его глубоким басом, в пылу отвечали на молитвы и пение курандеры. Блаженные, томные стоны Аполонии и Ауроры, в перерывах между пением и молитвами, создавали впечатление, что религиозные переживания девушек сочетались с чувственно-сексуальными ощущениями.

В середине церемонии Мария Сабина спросила о нашей просьбе. Гордон снова спросил о здоровье его дочери и её ребёнка. Он получил такие же хорошие сведения, как и от курандеры Консуэлы. Мать и ребёнок действительно были здоровы, когда он вернулся домой в Нью-Йорк. Однако, разумеется, это не доказывает пророческих способностей обеих курандер.

Как следствие действия листьев, я ощутил себя на некоторое время в состоянии повышенной умственной чувствительности и расширенного восприятия, которое, правда, не сопровождалось галлюцинациями. Анита, Ирмгард и Гордон переживали эйфорическое опьянение, которое находилось под влиянием странной мистической атмосферы. Мою жену поразило видение странных отдалённых узоров из линий.

Она была удивлена и сбита с толку, когда позже, обнаружила в точности те же образы в богатом оформлении алтаря в старой церкви недалеко от Пуэблы. Это произошло по дороге назад в Мехико, когда мы посещали церкви колониальных времён. Эти замечательные церкви представляют собой большой культурный и исторический интерес, поскольку индейские художники и рабочие, которые участвовали в их строительстве, тайно привнесли в них элементы индейского стиля. Клаус Томас, в своей книге Die kunstlich gesteuerte Seele (Искусственно управляемая душа) (Ferdinand Enke Verlag, Stuttgart, 1970), пишет о возможном влиянии видений под воздействием псилоцибина на мезо-американское индейское искусство: «Конечно, культурно-историческое сравнение старых и новых творений индейского искусства… убеждает беспристрастного наблюдателя в их созвучности в образах, формах и цветах с псилоцибиновым опьянением». Мексиканский характер видений моего первого опыта с сушёными грибами Psilocybe mexicana и зарисовки Ли Гелпке, после принятия псилоцибина, также могут указывать на такую связь.

Когда мы прощались с Марией Сабиной и её роднёй на рассвете, курандера сказала, что таблетки обладают той же силой, что и грибы, что между ними не было разницы. Это было подтверждением от самого компетентного авторитета, что синтетический псилоцибин идентичен с естественным продуктом. В качестве подарка на прощание я оставил Марии Сабине пузырёк с таблетками псилоцибина. Она лучезарно заметила нашей переводчице Эрлинде, что теперь она могла давать консультации даже в сезон, когда грибы не растут.

Как же мы должны судить о поступке Марии Сабины; о том, что она позволила чужакам, белым людям, присутствовать на грибной церемонии и дала им попробовать священные грибы?

В её честь можно сказать, что этим она открыла дверь для исследования мексиканского культа грибов в его нынешней форме, а также для научных, ботанических и химических исследований священных грибов. Результатом этого стали два ценных действующих вещества: псилоцибин и псилоцин. Без её помощи, древнее знание и опыт, хранящиеся в этих тайных практиках, возможно, и даже наверняка, исчезли бы без следа, без какого-либо вклада в развитие Западной цивилизации.

С другой точки зрения, поступок этой курандеры можно рассматривать как профанацию священных обрядов и даже как предательство. Некоторые её соплеменники придерживались этого мнения, что нашло выражение в акте мести, поджоге её дома.

Профанация культа грибов не остановилась на научных исследованиях. Публикации о волшебных грибах открыли дорогу вторжению хиппи и искателей наркотиков на земли масатеков, многие из которых вели себя не лучшим образом, некоторые просто были преступниками. Другим нежелательным последствием стал настоящий туризм в Уаутла де Хименес, уничтоживший самобытность этого места.

Такие утверждения и соображения представляют, по большей части, интерес для этнографических исследований. Когда учёные и исследователи находят и объясняют остатки древних исчезающих обычаев, их первозданность теряется. Эта потеря несколько уравновешивается, если результаты этих исследований дают определённую культурную отдачу.

Из Уаутла де Хименес мы отправились на грузовике, нёсшимся сломя голову по наполовину заасфальтированной дороге, сначала в Теотитлан, а оттуда, в удобном автомобиле в Мехико, исходную точку нашей экспедиции. Хотя я и потерял несколько килограммов веса, это с излишком компенсировалось удивительными воспоминаниями.

Гербарий образцов листьев пастушки, который мы привезли с собой, был передан для ботанического определения Карлу Эплингу и Карлосу Д. Хатива в Ботанический Институт Гарвардского Университета в Кембридже. Они установили, что это растение является до сих пор неописанных видом рода Salvia, который они назвали Salvia divinorum. Химические исследования сока этого волшебного шалфея в лаборатории в Базеле были безуспешны. Психоактивное вещество этого снадобья оказалось весьма неустойчивым, поскольку сок, приготовленный в Мексике и консервированный спиртом, в моих личных экспериментах больше не действовал. Что же касается химической природы активных веществ, то эта проблема волшебного растения ска Мария Пастора все ещё ждёт решения. (Альфредо Ортега впервые выделил «сальвинорин А» в 1982 году. Это вещество уникально тем, что на сегодня оно является самым сильным психоактивным веществом, встречающимся в естественном виде. Его пороговая доза составляет около 250 микрограмм; полностью, он проявляет свои эффекты при дозе около 1 миллиграмма.)

До сих пор в этой книге я, в основном, описывал свою научную работу и факты, относящиеся к моей профессиональной деятельности. Но моя работа, по самой своей природе, отразилась на моей жизни и личности, не в последнюю очередь и потому, что познакомила меня с интересными и важными современниками. Я уже упоминал некоторых из них – Тимоти Лири, Рудольф Гелпке, Гордон Уоссон. Теперь, на следующих страницах, я хотел бы выйти за рамки науки, чтобы описать встречи, которые стали значительными для меня лично и, которые помогли мне решить проблемы, возникшие в связи с открытыми мной веществами.

Глава 7. Сияние Эрнста Юнгера

Сияние – это самое точное слово, чтобы выразить то влияние, которое оказали на меня литературные работы Эрнста Юнгера и его личность. И в свете этого сияния, которое, стереоскопически, охватывает вещи снаружи и изнутри, мир, который я знал, открылся мне в новом прозрачном величии. Это случилось задолго до открытия ЛСД и до того, как я лично познакомился с этим автором в связи с галлюциногенами.

Моё увлечение Эрнстом Юнгером началось с его книги Das Abenteuerliche Herz (Смелое сердце). Вновь и вновь, на протяжении сорока лет, я беру в руки эту книгу. Здесь, больше чем когда-либо, в темах, которые мне ближе и значат для меня больше, чем война и новый тип человека (темы ранних книг Юнгера), красота и магия прозы Юнгера открылись для меня в описаниях цветов, снов, одиноких прогулок; мыслях о случайностях, будущем, цвете и других темах, имеющих непосредственное отношение к нашей личной жизни. Всюду в его прозе, в точных описаниях внешней и внутренней стороны вещей, становятся очевидным чудеса мироздания; всюду затрагивается то уникальное и вечное, что есть в каждом человеке. Ни один из писателей так не раскрыл мне глаза, как он.

Наркотики тоже упоминались в «Смелом сердце». Но прошло много лет, прежде чем я сам заинтересовался этой проблемой, после открытия психических эффектов ЛСД.

Моё первое письмо Эрнсту Юнгеру не имело ничего общего с наркотиками; я просто однажды поздравил его с днём рождения, как благодарный читатель.

Боттмигнен, 29 марта 1947

Уважаемый г-н Юнгер,

Как ваш многолетний почитатель, я хотел послать вам баночку мёда на ваш день рождения. Но мне не это удалось, потому что в Берне мне отказали в разрешении на вывоз.

Я задумывал этот подарок скорее как привет из страны, где до сих пор в изобилии есть молоко и мёд, чем как напоминание об очаровательном высказывании из вашей книги Auf den Marmorklippen (На Мраморном Утёсе), где вы говорите о «золотых пчёлах». Упомянутая здесь книга вышла в 1939, незадолго до начала Второй Мировой Войны. «На мраморном утёсе» – не только шедевр немецкой прозы, но и весьма важная работа, поскольку в этой книге пророчески, с поэтической проницательностью, описаны образы тиранов, ужасов войны и ночных бомбардировок.

В нашей переписке Эрнст Юнгер также спрашивал о моих исследованиях ЛСД, о которых он узнал через друзей. По этому поводу я послал ему подходящую литературу, которую он с благодарностью принял и сделал следующие комментарии:

Кирххорст 3.3.1948 …вместе с обоими приложениями, касающимися вашего нового фантастикума. Кажется, что вы затронули ту область, которая содержит много тайн.

Ваша посылка пришла вместе с книгой «Исповедь англичанина, употребляющего опиум», которая только что вышла в новом переводе. Переводчик написал мне, что он решился на эту работу, прочитав мою книгу «Смелое сердце».

Что касается меня, то мои практические опыты в этой сфере остались позади. Это такие эксперименты, в которых любой рано или поздно вступает на действительно опасный путь, и может радоваться, если ему удастся сбежать с одним только подбитым глазом.

В этих веществах меня больше всего интересовала их взаимосвязь с продуктивностью творчества. Я на своём опыте убедился, что творческие достижения требуют подвижности сознания, а она уменьшается под влиянием наркотиков. С другой стороны, важна концептуализация, а под влиянием наркотиков можно получать прозрения, которых действительно нельзя достичь другим путём. Мне вспомнилось прекрасное эссе Мопассана об эфире, который он описывал как средство для их достижения. Более того, у меня создалось впечатление, что в этой горячке можно также открыть новые ландшафты, новые архипелаги, и новую музыку, которая становиться столь ясной, когда достигаешь «таможни» («An der Zollstation» (На таможне) – так называется вторая глава из книги «Смелое сердце», в которой говориться о переходе от жизни к смерти). Но, с другой стороны, для географического описания нужно быть полностью сознательным. Продуктивность творчества для художника значит то же, что исцеление для врача. Соответственно, для него может быть достаточно, время от времени входить в эти сотканные из материи наших чувств области. Кроме того, у меня возникает ощущение, что в наше время существует большая потребность в энергетикумах-амфетаминах, которые выдавали даже лётчикам и другим военным в армии, нежели в фантастикумах. По-моему, чай является фантастикумом, кофе – энергетикумом, поэтому чай имеет несоизмеримо большую ценность для художника. Я заметил, что кофе разрушает тонкую картину светотеней тех сомнений, что возникают при записывании мыслей. При этом становишься несдержанным. От чая, напротив, мысль действительно двигается вперёд.

Что касается моих «исследований», у меня имелась рукопись книги на эту тему, но я сжёг её. Мои экскурсии закончились гашишем, который вызывал у меня очень приятные, но, в то же время, маниакальные состояния, азиатскую жестокость… Вскоре после этого, из письма от Эрнста Юнгера я узнал, что он дополнил размышлениями о наркотиках свой роман Гелиополис, над которым тогда работал. Он написал мне об исследователе наркотиков, который фигурирует в этом романе: Среди путешествий в географическом и метафизическом мире, которые я пытаюсь описать там, есть и путешествия совершенно оседлого человека, который исследует архипелаги, не встречающиеся в обычных морях, при помощи такого транспортного средства как наркотики. Я даю отрывки из его журнала. Определённо, я не могу позволить этому Колумбу внутреннего мира хорошо кончить – он умирает от отравления. Avis au lecteur. У книги, которая появилась на следующий год, был подзаголовок Rueckblick auf eine Stadt (Взгляд на один город), ретроспектива города будущего, в котором приборы и оружие настоящего усовершенствовались при помощи магии, и в котором боролись между собой демоническая технократия и консерватизм. В образе Антонио Пери, Юнгер запечатлел упомянутого исследователя наркотиков, жившего в древнем городе Гелиополисе. Он ловил сны, как другие ловят бабочек сачком. Он не отправлялся на острова по воскресеньям и праздникам и не часто бывал в тавернах на пляже Пагос. Он запирался в своей студии, чтобы путешествовать в область снов. Он говорил, что все страны и неизвестные острова нанесены на эту карту. Наркотики служили ему ключом, чтобы входить в комнаты и пещеры этого мира. На протяжении лет он приобрёл большие знания, и он вёл журнал своих экскурсий. Небольшая библиотека, по соседству со студией, состояла частично из травников и медицинских книг, частично из работ поэтов и чародеев. В ней Антонио обычно читал, пока наркотик не начинал действовать… Он отправлялся в путешествия, полные открытий, во вселенную своего разума. В центре этой библиотеки, которая, после ареста Антонио, была разорена наёмниками губернатора провинции, стояли книги:… величайших вдохновителей девятнадцатого столетия: Де Кинси, Э.Т.А. Хоффманна, По и Бодлера. Ещё там были книги, написанные в древности: травники, средневековые тексты по некромантии и демонологии. Среди имён там были Альберт Великий, Раймунд Луллий, Агриппа Неттесгеймский… Кроме того, там был большой том De Praestigiis Daemonum, и уникальный сборник Medicus Weckerus, изданный в 1582 в Базеле… В другой части своей коллекции Антонио Пери собирал в основном «древние книги по фармакологии, сборники формул и фармакопеи, и охотился за репринтными изданиями журналов и хроник. Среди прочих там нашёлся тяжёлый том психолога Хайдельберга об экстракте из бутонов мескаля, и доклад Хофманна-Боттмингена о фантастикуме из спорыньи…»

В тот год, когда был издан Гелиополис, мне удалось лично познакомиться с автором. Во время пребывания Эрнста Юнгера в Швейцарии, я встретился с ним в Равенсбурге. Во время чудесной осенней поездки по южной Швейцарии вместе с нашими общими друзьями, я испытал на себе сияющую силу этой личности.

Двумя годами позже, в начале февраля 1951, случилось важное событие моей жизни, ЛСД путешествие вместе с Эрнстом Юнгером. Поскольку, до этого времени, существовали только отчёты об ЛСД экспериментах в области психиатрии, этот опыт особенно интересовал меня, потому что это была хорошая возможность увидеть, в немедицинской обстановке, как ЛСД действует на творческую личность. Это произошло незадолго до того, как Олдос Хаксли начал экспериментировать в этом же ключе с мескалином, и о чем он в последствии рассказал в двух своих книгах «Двери восприятия» и «Рай и Ад».

Чтобы на всякий случай у нас была медицинская помощь, я пригласил моего друга, врача и фармаколога профессора Хериберта Концетта. Путешествие состоялось в 10:00 утра, в комнате нашего дома в Боттмингене. Поскольку невозможно было предвидеть реакцию такого сверхчувствительного человека, как Эрнст Юнгер, для первого эксперимента из предосторожности была выбрана небольшая доза, всего 0.05 мг. По этой причине эксперимент не оказался очень глубоким.

Начальная стадия отличалась усилением эстетического восприятия. Возникли красно-фиолетовые розы немыслимой яркости и излучавшие удивительное свечение. Концерт Моцарта для флейты и арфы звучал в своей небесной красоте как райская музыка. С взаимным восхищением мы созерцали таявший дым, который с лёгкостью поднимался от палочки, японского благовония. Когда опьянение стало глубже, и разговор прекратился, мы окунулись в фантастические грёзы, лёжа в удобных креслах с закрытыми глазами. Эрнст Юнгер наслаждался зрелищем пёстрых восточных образов – я путешествовал вместе с племенем берберов по Северной Африке, видел пёстрые караваны и пышные оазисы. Хериберт Концетт, чьи черты казались мне преобразившимися, словно Будда испытывал дыхание безвременья, свободу от прошлого и будущего, блаженство совершенного бытия здесь и сейчас.

Возвращение из изменённого состояния сознания сопровождалось сильной чувствительностью к холоду. Как замёрзшие путники, мы укутались в одежды. Мы отпраздновали возвращение в повседневную реальность хорошим обедом, во время которого Бургунди лилось рекой.

Это путешествие отличалось взаимностью и параллельностью наших переживаний, которые воспринимались чрезвычайно радостно. Все трое из нас оказались у ворот восприятия мистического бытия; однако, эти ворота не открылись. Доза, которую мы выбрали, оказалась слишком маленькой. Не понимая этого, Эрнст Юнгер, который до этого проникал в более глубокие области при помощи высокой дозы мескалина, заметил: «По сравнению с тигром мескалином, этот ваш ЛСД – просто домашняя кошка». После дальнейших опытов с более высокими дозами ЛСД, он пересмотрел это мнение.

Юнгер включил упомянутую сцену с курительной палочкой в свой рассказ «Besuch auf Gotenholm» («Визит в Готенхольм»), в котором глубокие переживания под воздействием наркотика также играют определённую роль: Шварценберг зажёг курительную палочку, как он иногда поступал, чтобы очистить воздух. С кончика палочки заструился голубой дымок. Мольтнер взглянул на это сначала с изумлением, потом с восторгом, как будто сила его взгляда увеличилась. Это проявилось в игре ароматного дыма, который поднимался от курительной палочки и потом разветвлялся тонкой кроной. Словно созданная воображением, в глубине возникла мягкая паутина морских лилий, которая слегка дрожали от ударов прибоя. В этом творении текло время – оно кружилось, вращалось, извивалось, словно дождь из монет. Богатство пространства открылось в этой ткани, бесчисленные волокна, словно нервы, распростёрлись ввысь.

Теперь на видение подействовало движение воздуха, оно слегка покачнулось вокруг палочки, как танцор. Мольтнер удивлённо воскликнул. Решётчатые лучи чудесного цветка вращались в новой плоскости, в новом измерении. Мириады молекул танцевали в единой гармонии. Здесь законы больше не скрывались за внешностью; это было столь тонким и невесомым, что чётко отражало их. Как все оказалось просто и убедительно. Числа, масса и вес ничего не значили. Они сбросили свои одежды. Ни одна из богинь не могла рассказать этого вновь посвящённому так смело и открыто. Пирамиды с их весом не достигли этого откровения. Это стало славой Пифагора. Никакое зрелище до этого не воздействовало на него с такой магической силой. Такое, как в описанном примере созерцания голубого дыма, углубление эстетического восприятия весьма типично для начальной стадии воздействия ЛСД, до того как начинаются более глубокие изменения сознания.

В последующие годы время от времени я встречался с Эрнстом Юнгером в немецком городке Вильфинген, куда он переехал из Равенсбурга; или же мы встречались в Швейцарии, в моем доме в Боттмингене, или в Бунднерланде на юго-востоке Швейцарии. После совместного ЛСД экспириенса наши отношения стали более близкими. Наркотики и проблемы, связанные с ними были главной темой наших бесед и переписки, хотя в то время мы не проводили дальнейших практических опытов.

Мы обменялись литературой о наркотиках. Эрнст Юнгер передал в мою библиотеку редкую, ценную монографию доктора Эрнста Фрайхеррн фон Бибра, «Die Narkotischen Genussmittel und der Mensch» («Удовольствие от наркотиков и человек») изданную в Нюрембурге в 1955. Эта книга – классический труд о наркотиках, имеет ценность в первую очередь, как источник сведений из истории наркотиков. Фон Бибра под понятием «наркотические средства» охватывает не только такие вещества, как опиум и дурман, но также кофе, табак, кат, которые не попадают под современное определение наркотиков, в отличие от коки, мухомора и гашиша, которые он также описывает.

Достойны упоминания, актуальные и поныне, общие заключения фон Бибры о наркотиках, сделанные больше ста лет назад:

Отдельный человек, принявший слишком много гашиша, и бегающий в безумии по улицам, нападающий на первого встречного, теряет значимость по сравнению с большим числом тех, кто проводит время спокойно и счастливо, приняв после обеда умеренную дозу; число тех, кому удалось избежать мучений благодаря коке и тех, кто, возможно, был спасён от голодной смерти благодаря коке, значительно больше нескольких «кокерос», которые подорвали своё здоровье неумеренным потреблением. Также, только лживый лицемер может порицать винную чашу библейского Ноя только потому, что отдельные пьяницы не знают, как соблюдать меру и ограничивать себя.

Время от времени я сообщал Эрнсту Юнгеру об интересных, актуальных открытиях из области наркотиков, как, например, в моем письме, написанном в сентябре 1955:… На прошлой неделе к нам прибыло 200 грамм нового снадобья, которое я взялся исследовать. Оно состояло из семян растения рода мимоза (Piptadenia peregrina Benth), которое используется индейцами, живущими возле реки Ориноко, как стимулирующее и опьяняющее средство. Семена перемалываются, сбраживаются и смешиваются с порошком из сожжённой скорлупы улитки. Этот порошок индейцы вдыхают при помощи пустотелой раздвоенной птичьей кости, как же сообщал Александр фон Хумбольдт в 8-ой главе книги «Reise nach den Aequinoctiat-Gegenden des Neuen Kontinents» («Путешествие в экваториальную Америку»). Воинственное племя отомако и в наши дни весьма широко использует это снадобье, которое называется ньопо, юпа, нопо или кохоба. Как сообщается в своей монографии П. Х. Гумилья (Et Orinoco Itustrado, 1741):


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11