Современная электронная библиотека ModernLib.Net

ЛСД – мой трудный ребёнок

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Хофманн Альберт / ЛСД – мой трудный ребёнок - Чтение (стр. 9)
Автор: Хофманн Альберт
Жанры: Биографии и мемуары,
Химия

 

 


«Отомаки нюхали этот порошок пред сражением с карибами, когда в прежние времена между ними велись жестокие войны… Это снадобье совершенно лишает их разума, и они в ярости хватаются за оружие. И, если бы женщины не знали, как их сдерживать, крепко связывая, они бы ежедневно причиняли ужасные разорения. У них жуткий нрав… Другие доброжелательные и покорные племена, которые также нюхают юпу, не приходят в такую ярость, как отомаки, которые самобичеванием при помощи этого вещества доводят себя перед сражением до необычайной свирепости и отправляются в бой полные дикой ярости».

Мне любопытно, как ньопо может действовать на таких людей, как мы. Если когда-то и произойдёт сессия с использованием ньопо, то нам ни в коем случае нельзя отсылать наших жён, как во время весеннего путешествия (имеется в виду ЛСД путешествие в феврале 1951), чтобы в случае необходимости, они могли нас крепко связать… Химический анализ этого снадобья привёл к выделению действующего вещества, которое, как алкалоиды спорыньи и псилоцибин, принадлежит к группе индольных алкалоидов, но которое уже было описано в научной литературе, и поэтому не исследовалось в дальнейшем в лаборатории Сандоз. (Активными веществами ньопо являются ДМТ (N,N диметилтриптамин) и родственные соединения. ДМТ был впервые синтезирован Манске в 1931.) Фантастические эффекты, описанные выше, проявляются только в особой манере использования этого нюхательного порошка, и, скорее всего, относятся к особенностям психики этих индейских племён.

Противоречия применения наркотиков

Фундаментальные вопросы о проблемах, связанных с наркотиками были затронуты в следующей переписке.

Боттминген, 16 декабря 1961

Дорогой г-н Юнгер,

С одной стороны, у меня имеется большое желание, помимо естественнонаучных и химико-фармакологических исследований галлюциногенных веществ, изучать также их использование в качестве волшебных снадобий в других странах… С другой стороны, я должен признать, что меня весьма занимает фундаментальный вопрос: может ли использование этого типа препаратов, то есть веществ, столь глубоко воздействующих на наш разум, действительно считаться запретным нарушением законов. Пока мы используем любые средства и методы, которые дают нам представление о новых аспектах реальности, в этих средствах, разумеется, нет ничего предосудительного; даже напротив, опыт и знания новых граней реальности делают её ещё более реальной для нас. Однако возникает вопрос, раскрывают ли эти сильнодействующие вещества всего лишь дополнительное окно для наших чувств и восприятия, или же сам наблюдатель, само его существо, подвергается изменению. Последнее означает, что меняется то, что, по-моему, всегда должно оставаться нетронутым. Меня волнует вопрос, безупречна ли самая глубинная суть нашего бытия. Или она не может быть повреждена чем-то, происходящим в её материальной, физико-химической, биологической и психической оболочке, или же материя в форме этих препаратов имеет возможность вторгаться в духовный центр нашей личности, в наше «Я». Последнее объясняется тем, что действие волшебных снадобий происходит на границе, где сливаются разум и материя – эти магические вещества сами по себе являются трещинами в бесконечном пространстве материи, в которых её глубина, её взаимосвязь с разумом, становятся очевидными. Это можно выразить, переделав известные слова Гёте:

«Если бы глаза не были освещены солнцем, они никогда бы не увидели его; Если бы сила разума не была материальна, как бы материя могла воздействовать на него».

Это соответствует тем «трещинам», которые радиоактивные вещества представляют в периодической системе элементов. На самом деле, можно задаться вопросом, не является ли подобным образом получение атомной энергии выходом за запретные рамки.

Другой волнующий вопрос, который возникает из возможности влиять на высшие функции разума микродозами определённых веществ, касается свободы воли.

Такие высокоактивные психотропные вещества, как ЛСД и псилоцибин, обладают очень тесной структурной взаимосвязь с веществами, присутствующими в организме, которые встречаются в центральной нервной системе и играют важную роль в регуляции её функций. Поэтому возможно, что при нарушении метаболизма обычных нейротрансмиттеров образуется вещество, подобное ЛСД или псилоцибину, которое может определять и изменять характер человека, его видение мира и поведение. Мизерное количество вещества, образование которого мы не можем контролировать по своей воле, способно определять нашу судьбу. Возможно, подобные размышления о биохимии, нашли своё выражение во фразе Готтфрида Бенна из его эссе «Provoziertes Leben» (Искусственная жизнь): «Бог есть вещество, наркотик!»

С другой стороны, хорошо известно, что такие вещества, как, например, адреналин образуются в нашем организме вследствие мыслей и эмоций, которые, в свою очередь, определяют функции нервной системы. Можно предположить, что наше физическое тело восприимчиво по отношению к разуму, и оно формируется им, так же, как наша интеллектуальная сущность формируется нашей биохимией. Определить, что изначально, не легче, чем ответить на вопрос, что было в начале: курица или яйцо.

Несмотря на свою неуверенность относительно существенных опасностей, которые могут возникать при использовании галлюциногенных веществ, я продолжил исследования действующих веществ мексиканского волшебного «утреннего сияния», о которых я вкратце вам писал. В семенах этого растения мы обнаружили в качестве действующего вещества производные лизергиновой кислоты, химически родственные ЛСД. Это было практически невероятным открытием. Я всегда питал особенную любовь к «утреннему сиянию». Это были первые цветы, которые я в детстве самостоятельно вырастил в саду. Их голубые и красные чашечки – одно из первых воспоминаний моего детства.

Недавно я прочитал в книге Д. Т. Судзуки «Дзен и японская культура», что «утренне сияние» играло важную роль в Японии, среди любителей цветов, в литературе, и в изобразительном искусстве. Его великолепие сильно повлияло на творческую фантазию японцев. Среди прочего, Судзуки цитирует трехстишие поэтессы Чийо (1702-75), которая однажды утром пошла за водой к соседнему дому, потому что…

«Моё ведро очаровано цветами утреннего сияния, и я попрошу воды».

Таким образом, «утреннее сияние» демонстрирует два возможных способа влиять на разум и тело человека: в Мексике оно оказывает воздействие как волшебное снадобье, тогда как в Японии оно действует с духовной точки зрения, посредством красоты своих чашечек.

Вильфинген, 17 декабря 1961

Уважаемый г-н Хофманн,

Я благодарен вам за подробное письмо от 16 декабря. Я задумался над вашим главным вопросом, и в определённом смысле стал одержим им по случаю пересмотра An der Zeitmauer (На стене времени). Там я упоминаю, что в области физики и биологии, мы начинаем разрабатывать технологии, которые больше нельзя понимать, как прогресс в установленном смысле, которые вмешиваются в эволюцию и участвуют в развитии вида. Конечно, я выворачиваю все наизнанку, так как полагаю, что именно новая мировая эпоха действует эволюционно на прототип. Поэтому, наша наука с её теориями и открытиями, не причина, скорее, одно из следствий эволюции. Это одновременно коснётся животных, растений, атмосферы и поверхности планеты. Мы не развиваемся от точки до точки, скорее мы пересекаем некую линию.

Стоит задуматься над риском, на который вы указали. Тем не менее, он существует во всех аспектах нашего существования. Общий знаменатель появляется то здесь, то там.

Говоря о радиоактивности, вы используете слово «трещина». Эти трещины не просто вопрос открытий, но и вопрос разрушений. По сравнению с эффектами радиации, действие магических снадобий более подлинное и менее жёсткое. К классическом понимании они выводят нас за пределы человеческого. Гурджиев в какой-то мере видел это. Вино уже изменило многое, оно принесло с собой новых богов и новую природу человека. Но вино является для новых веществ тем же, чем классическая физика для современной. Эти вещества следует пробовать только в узком кругу. Я не могу согласиться с мыслью Хаксли, что трансцендентные возможности можно нести массам. В действительности, это не утешительная выдумка, это реальность, если быть искренним. Здесь достаточно нескольких контактов, чтобы определить направление и руководство. Это выходит за рамки теологии и попадает под раздел теогонии, так как обязательно входит в новый дом, в астрологическом смысле. В начале следует удовлетвориться пониманием этого и превыше всего быть осторожным в своих целях.

Также сердечно благодарю за прекрасную картину голубого «утреннего сияния». Похоже, что это как раз то, что я год за годом выращиваю у себя в саду. Я не знал, что оно обладает особой силой; однако, так, наверное, случается с любым растением. У нас нет ключа к большинству из них. Кроме этого, должна существовать главная точка зрения, с которой не только химия, строение, цвет, но все свойства становятся важными…


Эксперимент с псилоцибином

Эта теоретическая дискуссия о волшебных снадобьях была дополнена практическими экспериментами. Один из таких экспериментов, послуживший сравнением ЛСД и псилоцибина, имел место весной 1962. Случилось так, что это произошло в принадлежавшем семье Юнгер бывшем доме главного лесничего замка Штауфенберг в Вильфингене. Мои друзья, фармаколог профессор Хериберт Концетт и учёный-исламист доктор Рудольф Гелпке, также приняли участи в этом симпозиуме по грибам.

Старые хроники описывали, как Ацтеки пили чоколатль перед тем, как съесть теонанакатль. Поэтому г-жа Лизелотта Юнгер тоже подала нам горячий шоколад для поднятия настроения. Затем она покинула четырех мужчин, предоставив их судьбе.

Мы собрались в стильной комнате с тёмным деревянным потолком, выложенной плиткой печью, старинной мебелью, французскими гравюрами на стенах и пышным букетом тюльпанов на столе. Эрнст Юнгер был одет в длинный, широкий восточный халат с темно-синими полосками, который он привёз из Египта; Хериберт Концетт был великолепен в ярко вышитой мантии мандарина; Рудольф Гелпке и я надели домашние халаты. Повседневную реальность следовало отложить в сторону, вместе с повседневной одеждой.

Вскоре после захода солнца мы приняли наркотик, не грибы, а только их действующее начало, по 20 мг псилоцибина каждый. Это соответствовало примерно двум третьим от очень сильной дозы, которую принимала курандера Мария Сабина в форме грибов рода псилоцибе.

Спустя час, я все ещё не замечал никакого действия, в то время как мои товарищи уже глубоко погрузились в путешествие. Я надеялся, что во время действия грибов мне удастся воскресить некоторые образы, эйфорические моменты из моего детства, которые остались в моей памяти переживаниями счастья: луг, покрытый хризантемами, слегка колыхавшимися под ветром раннего лета; розовый куст в вечернем свете после грозы; голубые ирисы, свисавшие со стены виноградника. Но, когда вещество гриба, наконец, начало действовать, вместо этих ярких образов дома моего детства, появились странные сцены. Наполовину ошеломлённый, я погрузился глубже, проходя через совсем опустевшие города с какой-то мексиканской экзотикой и мертвенным великолепием. Испуганный, я попытался удержаться на поверхности, сконцентрироваться на внешнем мире, на окружении. На какое-то время мне это удалось. Затем я посмотрел на громадного Эрнста Юнгера, ходившего взад-вперёд, могущественного волшебника. Хериберт Концетт в блестящем шёлковом халате казался коварным китайским шутом. Даже Рудольф Гелпке казался мне зловещим; длинный, худой, таинственный.

С углублением опьянения, все становилось ещё более странным. Я сам чувствовал себя странным. Когда я закрывал глаза, я попадал в чудные, холодные, глупые и пустынные местности, освещённые тусклым светом. Окружающая среда тоже казалась призрачной и лишённой всякого смысла, когда я открывал глаза и пытался зацепиться за внешний мир. Совершенная пустота угрожала затянуть меня в абсолютное небытие. Я помню, как я схватил за руку Рудольфа Гелпке, когда он проходил мимо моего кресла, и держался за него, чтобы не погрузиться в тёмное небытие. Мной овладел страх смерти и бесконечное желание вернуться в обычный мир, в реальность мира людей. После вечного страха я медленно возвращался в комнату. Я видел и слышал великого волшебника, рассказывавшего ясным, громким голосом про Шопенгауэра, Канта, Гегеля, и говорившего о старой Гаа, любимой мамочке. Хериберт Концетт и Рудольф Гелпке уже совсем спустились на землю, в то время как я только-только с большим трудом обретал опору.

Для меня этот визит в мир гриба был испытанием, столкновением с миром смерти и пустоты. Эксперимент протекал не так, как я того ожидал. Тем не менее, встречу с пустотой тоже можно расценивать как пользу. После этого существование мироздания кажется гораздо более удивительным.

Полночь миновала, и мы собрались за столом, который хозяйка дома накрыла на верхнем этаже. Мы отпраздновали возвращение изысканным ужином и музыкой Моцарта. Беседа, во время которой мы обменивались своими впечатлениями, продолжалась почти до утра.

Эрнст Юнгер описал то, что он пережил в этом путешествии, в своей книге Annaherndrogen und Rausch (Подходящие наркотики и интоксикация) (Ernst Klett Verlag, Stuttgart, 1970), в главе «Ein Pilz-Symposium» (Симпозиум по грибам). Далее следует отрывок из этой работы: Как обычно, полчаса или чуть больше прошли в тишине. Потом возникли первые признаки: цветы на столе вспыхнули и засверкали. Было время, когда уходят с работы; снаружи подметали улицы, как обычно по выходным. Шарканье метлы болезненно проникало в тишину. Этот звук, снова и снова, как и лязг, грохот, тряска и удары случайным образом являлся симптомом, вроде тех признаков, что обозначают начало болезни. Снова и снова это играет определённую роль в истории магических практик.

К этому времени гриб начал действовать; весенний букет отсвечивал темнотой. Это не был естественный свет. Тени зашевелились в углах, как будто обретая форму. Я стал беспокойным, даже озябшим, несмотря на тепло, исходившее от плиток. Я растянулся на диване и натянул покрывало на голову.

Все стало кожей, к которой прикасались, даже сетчаткой, контактировавшей со светом. Это свет был многоцветным; он проявлялся в виде струн, которые качались взад-вперёд; вроде стеклянных бус, которые на востоке вешают в дверном проёме. Они образовывали двери, словно проходы во сне, занавеси желания и опасности. Ветер качал их, словно одежду. Они также падали с пояса танцовщицы, раскрывались и свёртывались с движением бёдер, и от этих бус в обострённое сознание струились волны самых нежных звуков. Звон серебряных колец на лодыжках и запястьях стал слишком громок. Пахнет потом, кровью, табаком, стриженым конским волосом, дешёвыми розовыми духами. Кто знает, что происходит в конюшне?

Это, должно быть, огромный мавританский дворец, нехорошее место. Ряд комнат ведёт от этого танцевального зала на нижний этаж. Повсюду были занавески, сверкающие, сияющие радиоактивным свечением. И ещё звон стеклянных инструментов с их манящим, завлекающим домогательством: «Пойдёшь со мной, красавчик?» Он то угасал, то снова появлялся, ещё более назойливо, более навязчиво, почти уже уверенный в согласии.

Теперь появились исторические коллажи, vox humana, крик кукушки. Или это была шлюха из Санта Лючии, которая выставила свои груди в окно? Потом игра разрушилась. Она танцевала; янтарное ожерелье излучало искры и заставляло соски набухать. Что только не делают ради чьего-то Йоханнеса? (в данном случае Йоханнес означает пенис, как в английском Дик или Питер). Черт возьми, это отвратительная пошлость исходила не от меня, она нашёптывалась мне через занавес.

Змеи были грязными, едва живыми, они валялись на полу на ковриках. Они были украшены бриллиантовыми чешуйками. Некоторые глядели с пола красными и зелёными глазами. Они сверкали и шептались, шипели и искрились, словно маленькие серпы перед священной жатвой. Затем все стихло, затем снова возникло, бледнее, ближе. Я был в их руках. «Затем мы тотчас же поняли друг друга».

Мадам пришла из-за занавески: она была занята, и прошла мимо меня, не заметив. Я увидел ботинки с рыжими каблуками. Подвязки стягивали толстую середину, там, где выпячивалась плоть. Огромные груди, тёмная дельта Амазонки, попугаи, пираньи, полудрагоценные камни повсюду. Вот она пошла на кухню – или, может, тут ещё есть погреб? Сверкание и шёпот, шипение и мерцание больше не различались; все как будто сконцентрировалось, в полном надежды величественном веселье.

Стало жарко и невыносимо; я сбросил покрывало. Комната была слабо освещена; фармаколог стоял у окна в белом платье мандарина, которое послужило мне незадолго до этого на карнавале в Ротвайле. Востоковед сидел рядом с выложенной плиткой печью; он стонал, как будто видел кошмар. Я понял; это был первый раунд, и скоро это начнётся снова. Время ещё не вышло. Я уже видел любимую мамочку при других обстоятельствах. Но даже экскременты являются землёй, и как золото, принадлежат к изменённой до неузнаваемости материи. С этим надо согласиться, не вдаваясь в подробности.

Грибы были земными. Больше света сокрыто в тёмных зёрнышках, что произрастают на злаках, ещё больше в зеленом соке кактуса на горячих склонах Мексики… (Юнгер имеет в виду ЛСД, производное спорыньи, и мескалин, получаемый из мексиканского кактуса пейотля.)

Путешествие пошло неудачно – наверное, мне стоит обратиться к грибам ещё раз. И действительно, шёпот вернулся, вспышки, искры – рыба клюнула на наживку. Как только задаётся мотив, он запечатляется, как на пластинке, каждый новый оборот повторяет мелодию. Игра не вышла за пределы этой мрачности.

Я не знаю, сколько раз это повторилось, и не хочу задерживаться на этом. К тому же есть вещи, которые лучше держать при себе. В любом случае полночь миновала…

Мы поднялись вверх по лестнице; стол был накрыт. Сознание все ещё было обострённым и Двери Восприятия открыты. Свет волнами исходил от красного вина в графине; по краям вздымалась пена. Мы слушали концерт для флейты. Для остальных тоже не было ничего лучше: «Как прекрасно снова быть среди людей» – сказал Альберт Хофманн.

Востоковед, с другой стороны, побывал в Самарканде, где Тимур покоится в нефритовом гробу. Он проследил победные вступления в города, где данью служил котёл наполненный глазами. Потом он долго стоял перед пирамидами черепов, которые возвёл ужасный Тимур, и во множестве отрубленных голов увидел и свою. Она была инкрустирована самоцветами.

Фармаколог озарился светом, когда об этом услышал: Теперь я знаю, почему вы сидели в кресле без головы – Я был поражён; Я знал, что это не сон.

Я не знаю, стоит ли вдаваться в детали, поскольку это граничит с областью историй о призраках. Вещество гриба переместило всех нас четверых не на сияющие высоты, а скорее в темнеющие глубины. Кажется, действие псилоцибина окрашено более мрачно, чем большинство случаев воздействия ЛСД. Влияние этих двух активных веществ, конечно, различается у разных людей. Лично для меня в опытах с ЛСД было больше света, чем в экспериментах с более земным грибом, как в предыдущем отчёте уже отметил Эрнст Юнгер.

Ещё одна ЛСД сессия

Следующая и последняя вылазка во внутреннюю вселенную вместе с Эрнстом Юнгером, на этот раз снова при помощи ЛСД, завела нас очень далеко от повседневного сознания. Мы оказались близки к последней двери. Конечно же, эта дверь, согласно Эрнсту Юнгеру, откроется для нас по настоящему только во время великого перехода от жизни к небытию.

Этот последний совместный эксперимент произошёл в Феврале 1970, снова в доме главного лесничего в Вильфингене. На этот раз нас было только двое. Эрнст Юнгер принял 0.15 мг ЛСД, я принял 0.10 мг. Эрнст Юнгер опубликовал без комментариев свой журнал, который он вёл во время эксперимента, в главе «Nochmals LSD» (Снова ЛСД). Они скудны и мало что говорят читателю, впрочем, как и мои собственные записи.

Эксперимент начался утром, сразу после завтрака и длился до наступления темноты. В начале путешествия мы опять слушали концерт Моцарта для флейты и арфы, который всегда делал меня особенно счастливым, но в этот раз, как ни странно, он казался мне игрой фарфоровых статуэток. Затем интоксикация быстро завела нас в неописуемые глубины. Когда я попытался описать сложные изменения сознания Эрнсту Юнгеру, наружу вырвалось не более двух-трёх слов, поскольку они звучали так нелепо, так были не в состоянии описать экспириенс; они как будто происходили из бесконечно далёкого мира, который стал чужим; я бросил эти попытки и безнадёжно рассмеялся. Очевидно, Эрнст Юнгер переживал то же самое, но нам не нужна была речь; беглого взгляда было достаточно для самого глубокого понимания. Тем не менее, я смог записать на бумаге какие-то обрывки предложений, вроде этого в начале: «Нашу лодку нещадно бросает». И позднее, относительно богатого переплёта книг в библиотеке: «Как будто золотой блеск проступает наружу на фоне красного золота». На улице пошёл снег. Дети в масках шагали по улицам за праздничными карнавальными повозками. Глядя через окно в сад, покрытый клочьями снега, многоцветные маски появлялись над высокой стеной и врезались в память бесконечно радостным оттенком синего: «Сад – я живу вместе с предметами и внутри них». Позже: «Сейчас – никакой связи с повседневным миром». Ближе к концу глубокое успокаивающее прозрение выразилось в словах: «До сих пор уверен в своём пути». В этот раз ЛСД привёл к счастливому путешествию.

Глава 8. Встреча с Олдосом Хаксли

В середине 50-х появились две книги Олдоса Хаксли, «Двери Восприятия» и «Рай и Ад», в которых рассказывалось о состояниях, которые производят галлюциногены. Изменения восприятия и сознания, которые автор испытал в личных экспериментах с мескалином, мастерски описаны в этих книгах. Эксперимент с мескалином стал визионерским переживанием для Хаксли. Он увидел вещи в новом свете; они открыли своё изначальное, глубинное, извечное существование, которое сокрыто от повседневного видения.

Эти две книги содержат важные наблюдения над природой визионерского опыта и его значением в истории мировой культуры, в создании мифов, в истоках религии, в творческом процессе и в искусстве. Хаксли видел ценность галлюциногенов в том, что они дают возможность тем, кто не обладает даром произвольного визионерского восприятия, который имеют мистики, святые и великие художники, испытать эти необычайные состояния сознания и, таким образом, заглянуть в духовный мир этих великих творцов. Галлюциногены могут привести к более глубокому пониманию в религиозной и мистической сфере, и к новому, свежему восприятию великих творений искусства. Для Хаксли эти препараты были ключами, способными открывать новые двери восприятия; химическими ключами, в добавление к проверенным, но трудоёмким «отмычкам» от дверей в визионерские миры, такими как медитация, изоляция, пост, или некоторые практики из йоги.

В то время я уже был знаком с ранними работами этого великого писателя и мыслителя, с такими много для меня значившими книгами, как «Контрапункт», «Прекрасный новый мир», «После многих лет», «Слепой из Газы» и некоторыми другими. Когда вышли книги «Двери восприятия» и «Рай и ад», я обнаружил там серьёзные описания переживаний, вызываемых галлюциногенными веществами, и, таким образом, приобрёл более глубокое понимание своих собственных экспериментов с ЛСД.

Поэтому я был очень рад, когда однажды утором в апреле 1961 Олдос Хаксли позвонил мне в лабораторию. Он проезжал мимо Цюриха со своей женой. Он пригласил меня и мою жену пообедать в отёле Зонненберг.

От первой встречи с Хаксли у меня остался образ добродушного высокого и благородного джентльмена с жёлтым цветком в петлице. Разговор за столом в основном вращался вокруг вопроса волшебных снадобий. И Хаксли, и его жена Лаура Арчера Хаксли уже имели собственный опыт с ЛСД и псилоцибином. Хаксли предпочитал не называть эти вещества и мескалин «наркотиками», поскольку английское слово drug, так же, как и немецкое Droge, имеет уничижительный оттенок, и поскольку даже лингвистически важно отличать галлюциногены от других наркотиков. Он верил в огромное значение веществ, вызывающих визионерские переживания, для современной стадии человеческой эволюции.

Он считал важными эксперименты в лабораторных условиях, поскольку, в условиях необычайно усиливающейся чувствительности и восприимчивости к внешним раздражителям, окружающая обстановка имеет решающее значение. Он порекомендовал моей супруге, когда мы заговорили о её родном местечке в горах, принять ЛСД на альпийском лугу и затем взглянуть на синий бутон генцианы, чтобы увидеть одно из чудес мира.

Когда мы расставались, Олдос Хаксли подарил мне, как напоминание об этой встрече, ленту с записью его лекции «Визионерский опыт», которую он прочёл неделей раньше на международном конгрессе по прикладной психологии в Копенгагене. В этой лекции Олдос Хаксли говорил о значении и сущности визионерского опыта и сравнивал этот тип видения мира со словесным и интеллектуальным пониманием реальности. Он считал его существенным дополнением к реальности.

На следующий год появилась новая и последняя книга Олдоса Хаксли, роман «Остров». Эта история, происходившая на вымышленном острове Пала, является попыткой соединить достижения современной науки и технической цивилизации с мудростью восточной мысли, достигнуть новой культуры, в которой рационализм и мистицизм слились бы воедино. Мокша, волшебное снадобье, приготовляемое из гриба, играет важную роль в жизни населения Палы (на санскрите «мокша» означает «избавление», «освобождение»). Этот наркотик мог использоваться только в критические моменты жизни. Молодёжь Палы получала его во время обряда посвящения. Его принимал главный герой романа, когда переживал жизненный кризис, во время психотерапевтической беседы со своим другом-священником, и при помощи этого наркотика умирающий оставил смертное тело и перешёл в иное существование.

В нашей беседе в Цюрихе я уже узнал от Олдоса Хаксли, что он хотел бы снова коснуться проблемы психоделиков в своём будущем романе. И он прислал мне копию «Острова», подписанную «Доктору Альберту Хофманну, истинному изобретателю мокши, от Олдоса Хаксли».

Темами его письма от 29 февраля 1962 были надежды, которые Олдос Хаксли возлагал на психоделики, как на средства пробуждения визионерских переживаний, и использование этих веществ в повседневной жизни. Он писал мне:

… Я очень надеюсь, что результатом этой и других подобных работ будет развитие настоящей Естественной Истории визионерского опыта, во всех его разновидностях, определяемых телесными различиями, темпераментом и профессией, и, в то же время, развитие Прикладного Мистицизма – методики, помогающей человеку получить все возможное от его трансцендентного опыта и использовать прозрения «Другого Мира» в делах «Этого Мира». Майстер Экхарт (немецкий мыслитель и философ позднего средневековья) писал «то, что получаешь во время созерцания нужно отдавать с любовью». По сути, это то, в чем следует совершенствоваться – искусство отдавать с любовью и пониманием то, что берётся из видений, трансцендентного опыта и единства с Вселенной…

Олдос Хаксли и я часто встречались во время ежегодного съезда Мировой Академии Искусства и Науки (WAAS) в Стокгольме в начале лета 1963. Его советы и предложения во время дискуссий на заседаниях академии оказывали большое влияние на ход работы.

WAAS была задумана, чтобы дать возможность компетентным специалистам рассматривать мировые проблемы на форуме, свободном от идеологических и религиозных ограничений, с интернациональной точки зрения, охватывающей весь мир. Результатом были предложения и мысли в виде соответствующих публикаций, которые передавались в распоряжение правительств и исполнительных организаций.

В 1963 собрание WAAS обсуждало проблемы резкого роста популяции, запасов сырья и продовольственных ресурсов на земле. Соответствующие исследования и предложения были собраны во Втором Томе WAAS под заголовком «Кризис перенаселения и использование мировых ресурсов». За десятилетие до того, как контроль за рождаемостью, защита окружающей среды, энергетический кризис стали модными терминами, эти мировые проблемы обсуждались там с самой серьёзной точки зрения, и правительствам и ответственным организациям были даны предложения по их решению. Катастрофические события, произошедшие с тех времён в упомянутых областях, свидетельствуют о трагической разнице между признанием, желанием и осуществлением.

Олдос Хаксли сделал предложение, в дополнение к теме стокгольмского съезда «Мировые ресурсы» обратиться к проблеме «Человеческие ресурсы», к исследованию и применению скрытых, ещё не используемых человеческих возможностей. Человечество с высокоразвитыми духовными способностями, с расширенным осознанием глубины непостижимого чуда бытия, проявляло бы большее понимание и заботу о биологических и материальных основах жизни на земле. Кроме того, для людей Запада, с их гипертрофированной рациональностью, имело бы эволюционное значение развитие и расширение непосредственного, эмоционального восприятия реальности, свободного от слов и понятий. Хаксли считал психоделики средствами достигнуть развития в этом направлении. Психиатр доктор Хамфри Осмонд, который изобрёл термин «психоделический» (расширяющий сознание), также присутствовавший на этом конгрессе, помогал ему делать доклад о широких возможностях применения галлюциногенов.

Съезд в Стокгольме в 1963 был моей последней встречей с Олдосом Хаксли. Его внешний вид уже нёс печать тяжёлой болезни; однако, его интеллект все ещё имел неослабевающие признаки всестороннего знания высот и глубин внутреннего и внешнего мира человека, которое он проявил с гениальностью, любовью, добротой и юмором в своих литературных трудах.

Олдос Хаксли умер 22 ноября того же года, в тот же день, когда был убит президент Кеннеди. От Лауры Хаксли я получил копию её письма к Джулиану и Джульетте Хаксли, в котором она рассказывала брату и сестре своего муже о его последнем дне. Врачи подготовили её к драматическому концу, поскольку финальная стадия рака горла, которым страдал Олдос Хаксли, обычно сопровождается судорогами и приступами удушья. Но он умер мирно и спокойно.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11