Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Торговка

ModernLib.Net / Остросюжетные любовные романы / Истомина Дарья / Торговка - Чтение (стр. 5)
Автор: Истомина Дарья
Жанр: Остросюжетные любовные романы

 

 


Она не удивилась:

— Вроде экзамена, да? Это логично…

Глава 8

ШУХЕР

Раз уж появилось свободное время, я решила прошвырнуться по магазинам.

Нельзя сказать, что я полная дебилка, и в Ленинскую библиотеку когда-то заруливала (правда, только для того, чтобы клеить в курилке мальчиков), но любой Третьяковской галерее, как и всякая нормальная женщина, предпочитала экскурсии по модным коллекциям в фирменных бутиках, и выставка самых писковых топиков или осенних кардиганов интересовала меня гораздо больше, чем полотно «Иван Грозный убивает своего сына». Конечно, я почти никогда ничего всерьез там не покупала. Во-первых, цены стратосферные, а во-вторых, я берегла свою заначку, которую постоянно пополняла из навара. Я все чаще стала задумываться над тем, что лавочка моя уже переживает себя и где-то в светлом будущем уже начинает маячить небольшой такой магазинчик поближе к дому. И в нем я уже стану леди-босс. А на весах будут работать две-три персоны, подобранных мною лично. Однако все это потребует столько возни, придется пробивать такие муниципальные, санэпиднадзорные, налогово-инспекционные и пожарно-разрешительные препоны, что от одной мысли об этом мне становилось страшно. Поэтому пока это были только розовые мечтания.

В центре тоже время от времени начинался дождь. Продавщицы мгновенно понимали, что я ничего покупать не собираюсь, просто глазею от не фига делать, и меня в упор не видели. Я на них не обижалась. Сама такая…

Я загулялась и до ярмарки добралась уже поздно. Здесь было безлюдно, карусель с иллюминацией уже обесточили, реквизитный верблюд уныло дремал под попоной, которую орошала мелкая, как пудра, дождевая морось. Весь торговый ряд, где стояла моя лавка, уже был запакован на ночь ставнями, завесами. Электричество светилось только в нашем торговом окне.

В проход перед лавкой втиснулся небольшой грузовичок «Газель» под выцветшим когда-то синим, а теперь почти белым тентом. Он был сильно забрызган жидкой глиной почти по ветровое стекло. Рядом с грузовичком на корточках сидел какой-то молодой мужик в шерстяном и тоже линялом олимпийском костюме очень старого образца и сапожках с короткими голенищами и ел булку, аккуратно отправляя крошки с ладони в рот. Он был чем-то похож на недавнего дембеля. Во всяком случае, прическа у него была армейская, коротенькая, жесткой и ершистой щеткой. Цвета черного гуталина.

— У нас, что ли, гости? — спросила я.

Он вскинул голову, вынул из кармана мятую бумажку, посмотрел в записи.

— Ага… Корноухова ты?

— Я…

— Тогда принимай груз.

— Какой еще груз?

— Вот и я говорю ему: дождитесь! Я не главная. Мне мать сказала, чтобы я ни за что не расписывалась, Маша! А он кричал даже… На меня! — Рагозина сердито топталась в лавке, поглядывала как взъерошенная беленькая птичка из скворечни. — Я ему сто раз сказала: не имею права! Я не та!

— Та не та — мне без разницы, девчонки! Только время с вами теряю.

Я и рта раскрыть не успела, как водила откинул задний борт, подволок здоровенную бочку из белой пищевой пластмассы, перекатил ее на широченные мощные плечи, ловко спружинил ногами и легко оттащил ее в лавку. Я прошла за ним и оглядела впечатанную герметично крышку. На наклейке были белая чайка, синее море, кораблик и надпись «Мангышлак. Килька каспийская. Пряного посола». Кильки каспийской у нас было до черта, но я уже начала понимать, от кого товар.

Парень утер утомленное лицо рукавом:

— Распишись вот тут, в грузовой квитанции. Твоя подруга наотрез отказалась!

— Я не имею права. Я не хозяйка! — оправдывалась растерянно Рагозина. — Может быть, он каких-нибудь жаб приволок? Пряного посола. Ты же сама говорила, Маш, без тебя ничего ни у кого не принимать! Не делать ничего… Я и не делаю!

Я взяла ломик, подковырнула впрессованную намертво крышку и приподняла промасленную бумажную прокладку, которая прикрывала содержимое. Катя очумело пискнула.

— Ни фига себе! — изумленно выдохнул водила. В бочке была икра. Черная. Отборная. Икринка к икринке.

— Богато живете, коммерсантки, — как-то отчужденно и невесело зыркнул парень. — Мне бы такую бочечку! Я бы с год не пахал, как заведенный. Кверху пузом лежал бы и пивко потягивал… Расписывайся давай, золотко, за доставленный груз!

Я посмотрела на него. В лавке было светло, и я разглядела его по-настоящему только здесь. Не знаю, что со мной случилось, но я поняла мгновенно, бесповоротно и навсегда: я не дам ему просто так уйти. Будто все это время, после Терлецкого и моего гольфкретинчика, я пролежала в уютной речной тине, как нильская крокодилица у звериного водопоя, бездумно дрыхла под горячим солнцем, просматривая свои медленные и лениво-теплые сны и не обращая внимания на самую перспективную добычу, но тут мгновенно пробудилась, собралась и изготовилась одним броском вылететь на берег, чтобы в неотвратимой хватке хапнуть и уволочь с собой…

Ну а если без шуток, со мной случился какой-то странный удар, словно совершенно беззвучно грянул гром, который слышала только я, и блеснула синяя молния, которую тоже дано было увидеть только мне.

Надо было срочно что-то сделать, чтобы этот человек никуда больше от меня не ушел. Не исчез. Не пропал.

— Что значит — расписывайся? А если она и впрямь порченая? Катенька, ставь чайник. Будем дегустацию устраивать! А ты не возникай… Попробуешь с нами икорочки. Если начнем синеть и дергаться, акт составим. И ты у нас, паря, первый свидетель. Я тебе даже кое-что отвалю за труды: Домой икорочки возьмешь, своих побалуешь… Есть же у тебя свои? Чего тебе булку всухую жевать? Мы и накормим, и напоим, и баиньки уложим… Можно и в коечку… Мы такие!

— Маша… Маша… — стыдливо зашептала мне Катька.

Он покосился на меня с любопытством, пожал нехотя плечами:

— Ну ты и артистка! Давно таких трепливых не видывал.

Электрочайник вскипел мгновенно, заварка у меня всегда была высшего класса — «эрлгреевская», нашлись и конфеты, и полбатона. Я навалила в миску икры, дала всем ложки. Но Рагозина есть отказалась, поглядывала на меня чуть презрительно, видимо, догадывалась, что я врубаю все свои обольстительные мощности. Парень почему-то рядом со мной не сел, а, стеснительно взяв кружку с чаем и бутерброд с икрой, опустился на корточки у дверей в позе, привычной для зэков и морпехов. Потом-то я узнала, что у Никиты Ивановича Трофимова это постоянная привычка, выработанная в морской десантуре.

Я расположилась в хозяйском кресле и, делая глаз загадочный и томный, закинула ногу на ногу, поддернув юбчонку, чтобы коленочки обнажились как бы совершенно случайно, и стала лениво и смешливо любопытствовать, кто он такой и откуда.

Никита нехотя цедил про то, что «Газель» не лично его, а всего семейства Трофимовых, и они ее доят, бедолагу, как единственную корову-кормилицу и любимицу. Порядок у них отработан: с утра отец или он сам звонит в частное транспортное агентство «Гонец», куда стекаются заявки на перевозки от грузовладельцев, узнает пункт погрузки и пункт выгрузки, уточняет, что за груз и сумму оплаты. Заказчики рассчитываются только с агентством, а оно уже перечисляет деньги владельцам грузовиков на сберкнижку. Конечно, все это, как и всюду, было сплошной туфтой, в документах ставился мизер, настоящие деньги шли черным налом, из рук в руки. Поэтому раз в неделю Трофимов заезжает в агентство, где офисные девочки выносят ему конверт с левой наличкой. По Москве мотаться не очень выгодно: короткие расстояния и слишком много желающих подработать. Лучше всего — дальние ездки, за пределы области и даже России, куда-нибудь в Молдавию, Украину или на Урал. Такие заказы Трофимов любит, но перепадают они не часто.

Эти песни я давным-давно знала от других водил — и про агентства для частников, и про рейсы, но делала вид, что слышу все это первый раз в жизни и мне безумно интересно. Я умела раскручивать и потрошить любого, кто мне бывал нужен, и, изображая наивную; ни в чем не сведущую дурочку, с ходу добывала необходимую информацию.

В конце концов Рагозина не выдержала:

— Послушай, Маша, о чем вы говорите? Икра вот эта… Откуда все взялось? От кого?

Ответил ей Никита:

— Фура рефрижераторная на подъезде к Москве стоит. На Каширке, на сорок первом километре. Номера у них, кажется, калмыцкие. А, скорее всего, не хотят, чтобы их ментура на въезде в город прихватила. Подломались они, что ли. В общем, в Москву не въехали. Вот и наняли меня все, что приперли, по городу раскидать. Я с шести утра гоняю. Таких бочек — штук десять по разным магазинчикам перевез. Вот эта вот последняя. Там такой дедулечка шустрит, росточком с окурок, узкоглазенький!

Все правильно. Значит, догадка моя была верна.

Для несведущих — торговля нефасованной да и баночной икрой в столице нашей Родины на ярмарках и в уличных ларьках строго-настрого запрещена. Черную же икру вразвес вообще рассматривают чуть ли не как наркотик, потому что она практически вся криминально-браконьерская, незаконно добытая. И попахивает не штрафами, а статьей.

Года два назад Галилей сказал мне, что ресторан «Савой», где у него среди экспедиторов есть свой человечек, не принимает на свою кухню партию левой черной «грязи» и я буду дурой, если ее не перехвачу. Возле ресторана меня ждал хозяин товара — крохотный старичок-боровичок в яркой японской куртке, бейсболке с надписью «Ай лав „Спартак“ и красных спортивных штанах с лампасами, заправленных в резиновые сапожки. У него была веселая, как у садового гномика, смугловато-румяная, изморщиненная в глубокую сеточку мордочка с пухлыми щечками, совершенно белые седые бровки, под которыми в узеньких щелочках прятались смеющиеся любопытные, как у младенца, глаза. Реденькие седые же усишки свисали над уголками его растянутого в вечной улыбке рта, как кончики обгрызанных кисточек. Старичок будто прямо из кукольного спектакля театра Образцова выскочил, из какой-то восточной сказки. Но у куколки этой на руке поблескивали платиновые часики „Роллекс“, а за спиной маячила безмолвная фигура величиной со шкаф, с неподвижной и мрачной, как окорок, мордой. У тротуара стоял причаленный черный джип с наворотами.

— Я дедушка Хаким, — представился он.

Икра была в этом самом джипе, упакована по-дурацки, в трехлитровые склянки из-под огурцов, и ее было не очень много, но заработала я в тот раз на перепродаже прилично.

Если бы не дедушкин облом с рестораном, я бы этой икры сроду не увидела. С такими, как я, мелкопузыми, дед Хаким дела обычно не имел.

И вот теперь ни с того ни с сего он меня вспомнил. По старой памяти. Но я ошиблась. Дело было не только в старой памяти. Правда, я поняла это слишком поздно.

Я как раз ставила чайник по новой, когда через задние двери в лавочку без всякого стука вошли три совершенно гнусные персоны в одинаковых турецких черных кожаных пальто до пят, которые шелестели, как змеиная кожа, и, не обращая никакого внимания ни на Рагозину, ни на меня, ни на Трофимова, уставились на бочку с икрой. Поздние гости были словно отштампованы под одним прессом — одинаково здоровенные, одинаково горбоносые, одинаково наглые. Но все-таки главный среди них выделялся. Он был в лайковых перчатках, а остальные двое. — голорукие, со здоровенными, как лопаты, лапами; те были в густой неряшливой щетине, а он лоснился синими, хорошо пробритыми, хотя и бугристыми от залеченных чиряков щеками. Плюс ко всему он был в прекрасной шляпе, в классных притемненных очках в тонкой золотой оправе, и если бы не его вопросительно-злобный шнобель, он был бы даже хорош. Лица были, естественно, очень южного разлива.

Я и охнуть не успела, как главный стянул перчатку, сунул палец в бочку, подцепил несколько антрацитовых икринок, внимательно рассмотрел их, передвинувшись под лампочку, свисавшую с голого провода посередине лавки, удовлетворенно кивнул, потом, чмокая и прикрыв глаза, попробовал икорку на вкус и наконец убежденно заключил:

— Это их посол. Совершенно новая партия…

— Будем отбирать? — почти безразлично сказал один из ассистентов.

— Нет, — покачал головой вождь. — Это грубо. Он должен заплакать крупными слезами. Ему должно быть очень жалко, что он такой нехороший и непослушный малчик!

— Слушайте, «малчики»! — пришла я в себя. — Вы кто такие? Что вам надо?

— Принеси, — не обращая на нас никакого внимания, коротко бросил вождь, и один из его прихвостней выбежал. За дверью светилась мощными фарами приземистая лакированная иномарка. А, между прочим, въезд на ярмарку в это время был запрещен.

Значит, они дали охранникам на воротах в лапу или те просто боялись их.

Посланный на улицу приволок пятилитровую канистру с бензином. На бегу отвинчивая крышку, он выплеснул горючее в бочку с икрой. Бензин был очень вонючий. Мерзавцы одним махом испоганили каждую икринку. Это было неожиданно, невероятно и паскудно.

— Вы что делаете, падлы?!, — закричала я отчаянно.

— Замолчи, женщина, — брезгливо сказал вождь. Трофимов, который все еще сидел на корточках и задумчиво разглядывал остатки чая в кружке, наконец словно проснулся, встал и произнес почти сонно:

— Общий привет, чебуреки! Вы, между прочим, чьи? Под чьей «крышей» ходите? Или сами — крышевые?

Вождь даже головы не повернул, а тот, что с опустевшей канистрой, откликнулся лениво:

— Трахай своих телок, мужик… Какое тебе дело?

И тут же я услышала чмокающий звук удара, «чебурек» уронил канистру, упал на четвереньки и замычал, мотая головой.

Все остальное происходило в полном и каком-то гулком молчании. Если не считать того, что Рагозина вопила и рыдала взахлеб, присев на пол в углу и закрыв в ужасе голову руками. Хотя на нее и внимания никто не обращал.

Над головами сцепившихся мужиков взлетали то кулаки, то табуретка, со стеллажей с грохотом падали поддонны и ящики с рыбой. Слышалось тяжелое дыхание, хрип сдавленного горла, мат вождя, который уже тоже сидел на полу, скорчившись, и раскачивался, как китайский болванчик, закрыв разбитое вдрызг лицо руками.

Я озверела. Целясь в чью-то харю, метнула тяжелый чайник с водой. Кожаные спины набежавших с улицы каких-то еще мужиков сплошняком закрыли в углу Трофимова. Я, дико заорав, схватила гирю на пять кило, прыгнула на эти спины, долбанула в чью-то маковку, вцепилась зубами в волосатый загривок и стала царапаться и драть чье-то горло. Но тут мне сзади дали по башке, отшвырнули прочь, я сильно ударилась о металл ларя и отключилась.

Когда, наконец, серая муть стала оседать, я, открыв глаза, увидела сцену, которая возмутила меня до печенок. Трофимов сидел на корточках перед бледной, как полотно, Катькой, ласково гладил ее по головке и, утирая ей ладонью слезы, приговаривал бодро и успокоительно, как маленькой девочке, с трудом шевеля разбитыми губами:

— Больше страшно не будет, понимаешь? Ты умница… Здорово орешь! Ты же просто замечательно орешь! Прямо как боевая тревога!

Ничего себе новости! Это же я ринулась на его спасение, как отважная черная пантера, а вовсе не Катька! А он чуть не облизывает эту трусливую сучку, как будто нет ничего важнее, чем утирать платочком ее поганые беспомощные глазоньки и щечки!

— Кончайте треп! — сказала я хрипло и злобно. — Где эти?

— Так я же и говорю: она так орала, что небось сюда теперь как минимум служба спасения чешет… Охрана — это уж точно! Так что эти слиняли… Может, просто добивать не стали, чтобы из-за ерунды не следить… — Трофимов наконец соизволил обратить на меня внимание.

Он сильно закашлялся и сплюнул в мятый платок кровью. Только тут я разглядела, что верх его олимпийки беспощадно изорван, на крепком голом плече сочатся порезы, он то и дело морщится от боли, а гладит Рагозину левой рукой, потому что правая обмотана моим вафельным полотенцем, и оно тоже густо пропитано кровью, тяжело капавшей на пол.

— Подрезать хотели, — объяснил он мне. — Ну публика! Как же я теперь за баранку возьмусь? Жить небось надо? А? Это ж недели две заживать будет, не меньше!

Прилавок, через который, видимо, ушли эти сволочи, был сдвинут. На черном асфальте плясали струйки дождя, искрясь в свете фонарей. К нам никто не шел, как будто ничего и не случилось. С грязных колес трофимовской «Газели» стекала жидкая глина.

— Где же охрана, Корноухова? А? Их же тут навалом! — возмутилась Катя.

— Может, этим абрекам просто смыться дают? Для собственного спокойствия? Или им заплатили, — заметил Трофимов.

— Здорово вы влипли, Никита?

— Нормально…

Он был горячий, раскаленный драчкой, и вдруг засмеялся растерянно, кривя разбитые губы:

— Ну история… Бой в Крыму, все в дыму… А ты ничего… — повернулся он ко мне. — Не трухаешь! Прямо на горб одному десантировалась! Спасибо…

Наконец-то! И я дождалась!

Мне стало очень приятно.

— Да это со страху, — ответила я с кокетливой скромностью. И вдруг увидела на полу какую-то штучку, вроде черной мыльницы: — А это что там такое?

Никита подобрал находку, нажал на кнопку. Сверху выдвинулись два штырька, между которыми, сильно затрещав, мелькнула искровая змейка.

— Эта фигня — электрошок, — почему-то очень довольно сказал он. — Они мне ею все в пузо тыкали! Но не достали… Ну, класс! Знаете, сколько она стоит? Мне при моей работе — самое то! А то одну монтировку под рукой держишь. Да еще баллончик с перцем. Им только от плечевых девочек отбиваться… Слушай, подруга, а с чего эти айзеки тебя на абордаж взяли? Кому ты дорогу перешла? Ты хоть догадываешься, бизнесменша?

— Думаешь, айзеки? А может, Дагестан? Я их в первый раз вижу, — задумалась я.

Он мне помог подняться на ноги, и я закурила. Пальцы дрожали.

— Ну, дед Хаким! Ну, вонючка… Хоть бы предупредил! — бормотала я, ковыряя икру в бочке и принюхиваясь к тошнотворному запаху бензина. — Вот скоты! Всякое бывало. Только вот такого — чтобы все в помойку — ни разу! Тут же тыщ на четыреста по минимуму! Я у него никогда на столько не брала! Где, говоришь, их фура стоит? На Каширке? Значит, в Москву дед не суется… Похоже, опять закрыли для этого Хакима Долбоебыча Москву! Что-то они там, короли икряные, не поделят… Может, недоплатил он им… В прошлом году тоже такое было. Ультиматум ему, что, мол, московские возможности — не для его фирмы… Видно, теперь он втихаря решился протиснуться. Ну и пошел по таким, как я, распихивать…

— Господи! Нас чуть не поубивали, человек кровью истекает, а ты все про свое, Корноухова!.. Что у вас с рукой, Никита?

— Не лезь, — оттерла я ее плечом. — Я в этих делах побольше твоего понимаю… Ну-ка размотай! Не стесняйся, крови я не видела, что ли?

Я начала бережно и нежно осматривать его сильно порезанную руку, дула на нее, дышала, спрашивала горловым голосом:

— А так больно? А вот здесь? И спине досталось? А головушка как?

И все касалась мелкими порхающими движениями его ежистой прически, горячего и мокрого от пота лица, полуголой груди в плотных пластинах мускулов, на которой уже засыхали мелкие, как маковые зернышки, росинки крови, набрызганные из губ. Потом, уже сильнее, я стала прощупывать, будто проверяя, не больно ли, его бугристые бицепсы, оглаживала бережно крепкую, как камень, накачанную спину. И это занятие — прикасаться к нему — было необыкновенно волнующим и приятным.

Наконец я объявила бесповоротно:

— Штопать тебя, Трофимов Никита, будем в травмопункте. Это минут пять на твоей «Газели»! Поведу твой тарантас я! Не дергайся, права имею… Ты где живешь? Ну это неважно! Я тебя и домой сволоку. Ты на мне погорел, мне и отдуваться!

Показав ему, кто тут хозяйка, а кто — пришей кобыле хвост, я приказала Рагозиной:

— Приберись тут! Вернусь — помогу! Если вернусь…

— Нет, нет!.. Ты… обязательно! — пролепетала Рагозина, глядя ошеломленно, как я заботливо подставляю плечо парню, подсаживая его в кабину, влезаю за баранку и трогаю «Газель». И это было прекрасно, как в какой-нибудь книге про фронтовую любовь, где бесстрашная молодая и красивая героиня склоняется над раненым героем и перевязывает его горячие раны.

Вернулась я нескоро, шел уже третий час ночи, и Рагозина дремала, забравшись с ногами в мое кресло и закутавшись в плащ. У нее было посеревшее заплаканное личико, как будто она не раз уже представляла, что тут было, и переживала весь этот ужас снова. Но несмотря ни на что, она в лавке попахала мощно. Все было подметено, поставлено на свои места, поддоны аккуратно разобраны, битое стекло выкинуто, и даже эту идиотскую бочку она наглухо закрыла порожним мешком, чтобы не так воняло бензином.

— Ну как там? — спросила она тревожно, подрагивая от ночной свежести.

— Ничего серьезного… Зашили его, свезла на хату… Что такому бычку сделается? — В подробности я входить не собиралась.

Я полезла в тайничок, где прятала от Клавдии коньяк, который иногда добавляла в чай. Катька наотрез отказалась, а я глотнула.

— Мама, наверное, с ума сходит… — растерянно и убито сказала она. — Я никогда так долго не задерживаюсь. Ночь же, да?

Глаза у нее ушли в темные провальные подглазья, серые, всегда приглаженные волосы лохматились на макушке. Она была похожа на мышку, только что смывшуюся от когтистого кота и еще не верящую, что цела. Мне ее стало по-настоящему жалко. В такое влипнуть — и для меня, а не только для такой тихони, событие.

— Много наторговала сегодня?

— Я все записывала. Как ты учила. — Она взялась за тетрадь.

— Брось, Катька, — вздохнула я. — И вот что… Ты завтра на работу не выходи. Отоспись. Отлежись. Приди в себя, словом… Я сама со всем этим дерьмом разберусь. Ничего страшного не случилось. Это обыкновенная жизнь… Сегодня — они тебя, завтра — ты их…

Она промолчала.

— Пойдем. Я тебе машину поймаю.

Я вывела Катерину за ворота. Охраны не было. Дома поднимались вокруг как темные горы, лишь кое-где светились окна.

— Жутко просто, да? — вдруг поежилась она. — Людей убивают, а они все спят…

— Все пройдет, Кэт. Тут и не такое бывает. Привыкнешь.

Я остановила ночного бомбиста на старом «Москвиче», сторговалась с ним, заплатила вперед и предупредила:

— Твой номер запомнила. Так что доставь этот конверт по адресу нераспечатанным. Она еще маленькая.

Левак пожал плечами, и они укатили.

Я вернулась в лавку, хлебнула коньячку, открыла новую пачку «Кэмела» и развернула тетрадь с торговыми записями.

Почти две страницы, аккуратно разлинованные цветными карандашами на колонки, были исписаны твердым, почти чертежным почерком. Я вчиталась в цифирь и удивленно хмыкнула. Это было что-то совершенно невероятное. Рагозина все веса фиксировала абсолютно точно, не округляя. «Филе минтая. 1 кг 235 г», «Селедка без головы. 1 штука. 370 г». Деньги получала тоже сверхточно: «17 р. 92 коп.» и так далее.

У меня со счетом, в общем, тоже все в порядке. Но обычно продавца торопят, и он начинает сбиваться. Ее не сбивали. Вернее, она не сбивалась. Даже в первый день. Железная девушка. Оказывается.

Поначалу, когда я только осваивала весы, то страшно путалась и нервничала, обсчитывалась и наказывала сама себя: сплошные убытки. Потом поняла, что лучше всего округляться в свою пользу.

Я открыла ящик с выручкой. Купюры рассортированы по достоинствам и разложены в перехваченные резинками пачечки. Монеты тоже. В отдельных бумажных кулечках.

Все аккуратненько и точно.

Что это? Она демонстрирует мне свою безупречную честность, как будто заявляя: я, как ты, химичить даже в мелочах не умею, не хочу и не буду? Или просто в нее насмерть вбита привычка к сверхточности и абсолютному порядку? Кажется, эта тихоня вовсе не так наивна и примитивна, как я поначалу решила.

Мимо дверей брел, что-то жуя, охранник в плащ-палатке, из-под которой торчала его дубинка. Он постоял, сонно глядя куда-то вбок, потом сказал лениво:

— Слушай, Маш, ты когда-нибудь закроешься? Чего посередь ночи бухгалтерию разводишь?

— Да пошел ты! Защитничек! — взорвалась я.

Он приблизился, заглянул внутрь и охнул слишком усиленно:

— А че тут было-то?

Но по его роже было понятно: он прекрасно знает, что тут было.

Ехать домой не имело никакого смысла, я позвонила отцу из автомата за воротами и соврала, что жду партию товара, который должны были привезти еще вечером. Он спросил, ела ли я хоть что-нибудь. Всегда забывал, что еды у меня полна коробушка.

Я подремала сидя. А потом поставила пельмени на плитку.

Глава 9

ОСНОВНОЙ ИНСТИНКТ

Хозяин икры, дед Хаким, с какими-то молодыми восточными мужиками подрулил на рассвете. Он весело улыбался, когда я ему рассказывала, что произошло. Но глазки-щелочки при этом были такие лютые, что я этим абрекам не позавидовала. Старик похлопал меня по плечу и пообещал, что мои неприятности непременно загладит в ближайшем будущем, когда начнется осенняя путина— самое золотое браконьерское времечко.

— Будет немножечко икры еще лучше! Даже без предоплаты… Осетрина-мосетрина, балычок-молычок… Еще вчера в речке плавал! Возьмешь немножечко? С настоящей лепешкой, с коровьим маслицем и зеленым чаем — очень корощая еда!

Я его восторгов не разделяла и заявила, что дел с ним больше иметь не намерена, поскольку могут и башку отвинтить.

— Мы сами немножечко будем отвинчивать, Машя, — захохотал дед. — Все будет очень корошо?

Бочку с порченой икрой они зачем-то уволокли с собой. Может, на разборку?

Мне все это осточертело, я устала, как проклятая, не выспалась совершенно, да и спина болела, потому что не одному Никите досталось. Похоже, что работница я сегодня никакая.

Я плюнула на все, опустила навес на окно, заперлась в лавке, постелила лежанку и завалилась спать. Но заснуть, как ни смешно, не смогла. Все прокручивала то, что было уже вне ярмарки и без Катьки.

Когда я везла Никиту на перевязку, он поскрипывал зубами от боли, но в травмопункте ему вкололи обезболивающее, и по дороге домой, в Теплый Стан, где жили Трофимовы, он вдруг обмяк и задремал, время от времени приваливаясь тяжелым плечом ко мне.

Впервые в жизни меня кольнуло какое-то непривычное и странное сочувствие, какая-то дурацкая теплая жалость, как к больному ребенку. Я почти не дышала и не шевелилась, чтобы не сделать ему больно. Он был рядом, впритык ко мне, его твердое бедро и коленка то и дело касались моего бедра, и даже сквозь ткань юбки я ощущала горячую плоть, на которую совершенно неожиданно откликнулось мое тело. Сладко заныли, твердея, соски, и горячие пульсики пробудили самое тайное. Ничего похожего ни с моим гольф-парнишкой, ни тем более с Терлецким у меня и близко не было.

«Ну история… Вот только этого шоферюги мне до полного счастья, оказывается, и не хватало!» — еще пытаясь посмеиваться над собой, думала я. Но уже точно знала: именно его и не хватало.

В громадной шестнадцатиэтажке на одном из верхних этажей еще светились бессонные окна. Я вытащила Никиту из кабины, он пытался что-то мямлить, выражая благодарность, объяснял, как мне добраться от них до метро. Но я подставила плечо и решительно поволокла его к лифту.

Какие-то покуривавшие в подъезде пацаны, задрав головы, начали кричать, извещая кого-то там, наверху, что Трофимова подрезали. Так что, когда мы поднялись, у лифта на верхнем этаже уже толпились какие-то мужчины и женщины, а изо всех дверей, выходивших на площадку, выкатывались горланящие дети. Бледная, пухлощекая и сдобно-полненькая женщина в домашнем халате и топотушках на босу ногу вцепилась в Никиту:

— Опять во что-то вляпался, дурачок?

Оказалось, что это мать Никиты, Анна Семеновна, которую все называли «тетя Аня». Отец Никиты, Иван Иванович, стоял тут же. Это был неожиданно старый и сгорбленный здоровенный мужичище, состоявший в основном из мослов, с костистым рубленым, словно топором, лицом и очень внимательными глазами. К тому же он был глух, как тетеря, ходил со слуховым аппаратом. Мне с ходу объяснили, что Никита у них поскребыш, то есть последний, завершающий целую череду из шести братьев и сестер, большинство из которых живет тоже в этом доме.

Когда выяснилось, что Никита Трофимов в общем и целом жив, а повреждения носят поверхностный, не затрагивающий жизненных центров характер, его тут же уложили спать, заставив выпить стакан кагора, каковой был просто необходим для восстановления кровопотери. Но меня тетя Аня никуда не отпустила (что меня вполне устраивало), затащила в кухню, заставила пить чай и дотошно выспросила, что случилось на ярмарке, кто я, собственно говоря, такая, где и с кем живу, замужем ли и все такое прочее.

В итоге я не без тревоги установила, что Никиту семейство бережет и охраняет, как следовую полосу на границе. И мне не очень-то понравилась настырность и бесцеремонная дотошность этой женщины, явно не верившей в случайность нашего знакомства. Было видно, что она сильно насторожилась и как бы вскользь обмолвилась, что когда-то, до службы в морском десанте, у Никиты была девушка, которая его не дождалась и вышла замуж как раз за человека очень южной национальности, кажется карачаевца, очень ревнивого. Трофимова предположила, что покушение абреков на Никиту в моей лавке могло быть актом возмездия со стороны вышеупомянутого карачаевца, поскольку бывшая невеста поняла, что совершила роковую ошибку и забыть Никиту никак не может.

— Приходила эта дура, рыдала тут, каялась, — сказала она нехотя. — Они ж с Никиткой в один детский сад шлепали! Ошибка-то ошибкой, только уже второго родила… Вот и думай тут, не нарвался бы еще на какую-нибудь. Он же у меня еще балбес-балбесом.

В общем-то тетя Аня была для меня прозрачна, как ключевая вода. И то, что наша милая беседа была вежливым предупреждением совершенно неизвестной девахе, да еще торгашке — не лезь, не твое, мол! — Тоже было совершенно ясно. Но как раз этого Трофимовой-матери и не надо было бы делать. Сколько себя помню, еще с пацанок, любой запрет я воспринимаю как призыв сделать все наоборот. Когда в детстве тетка Полина строго предупреждала, что яблоки у соседей по даче трогать не положено, потому что это чужое, а своих яблок — обвал, то это приводило меня к ночным пиратским набегам на соседский сад. Мне доставляло неизъяснимое удовольствие упереть именно запретное. Пусть даже кислое до ломоты в скулах и мощного поноса в последующие дни.

«Ну это мы еще посмотрим, мамулечка!»— заводясь, думала я.

Назад, на ночную ярмарку, меня повез один из Трофимовых-зятьев. Между прочим, хотя и на стареньком, но еще очень приличном, вылизанном «форд-эскорте».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15