Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пробуждающая совесть (№2) - Опасное наследство

ModernLib.Net / Детская фантастика / Каабербол Лене / Опасное наследство - Чтение (стр. 8)
Автор: Каабербол Лене
Жанр: Детская фантастика
Серия: Пробуждающая совесть

 

 


Ее место? О чем это она? Я не спросила. Я подумала о Тависе и заставила себя смотреть в пол и молчать. Но хотя я лишь мельком успела увидеть лицо этой девочки, в чувствах ее ошибиться было никак нельзя. Ее темные глаза сверкали, а ее красивое лицо сердечком было бледным как мел от ненависти.

* * *

– Господин сказал, что, когда ты приведешь себя в порядок, тебе надобно спуститься вниз, в Мраморный зал, – сказала кухарка Марте, нерешительно глянув на меня.

Она, ясное дело, не очень понимала, что означало в моем случае «привести в порядок». Вымытая и чистая, да, но что она даст мне надеть? Шелковые юбки, как у Саши, либо что-нибудь попроще?

Сама Марте была опрятно одета в свежевыглаженное черное платье с черным же зашнурованным лифом поверх белой блузы. Накрахмаленная белая повязка стягивала ее каштановые волосы.

Я мерзла, закутанная в тонкую банную простыню, и надеялась, что Марте быстро сообразит, что делать. Чудесно было снова стать чистенькой, но каменный пол в поварне был ледяным, если встать на него голыми влажными ногами.

– Сперва вот это, – сказала она, указывая на стопку нижнего белья. Я неуверенно посмотрела на эту стопку.

Неужто все это? Неужто она думает, что я все это надену на себя только под платье?

Сначала длинные белые чулки, которые поддерживались сверху замысловатым скопищем пуговиц и ленточек. Затем пара маленьких коротких трусов. Потом пара доходящих почти до лодыжек длинных белых панталон с широкими оборками внизу. Три нижние юбки, одна другой пышнее. Не говоря уж о белом корсаже, что зашнуровывался на спине.

Это предстояло сделать Марте.

– Ведь росточка-то ты невысокого, – бормотала она, затягивая шнуры. – Да и с волосами твоими многого не добьешься.

Мои волосы были черными и густыми и, похоже, лучше выглядели бы в лошадиной гриве. Вместо того чтобы красиво спадать на плечи, они торчали во все стороны. Их нельзя было даже заплетать в косы. С тех пор, как местер Маунус сделал в прошлом году все возможное, чтобы я стала похожей на мальчика. Такая усеянная жемчугом лента, как у Саши, подошла бы мне, как золотая корона жабе.

– Погоди немного, – сказала она.

И я так и осталась там без башмаков, в одних чулках, и с голыми плечами и долго мерзла.

Когда Марте в конце концов вернулась, на руке в нее висело полосатое холстяное платье и белая блуза точь-в-точь такая же, как ее собственная.

– Примерь-ка, – сказала она, протягивая мне платье, – когда-то оно было… оно когда-то подходило девочке такой-же, как ты.

Она печально и ласково погладила полосатую ткань.

Что это за девочка, которая некогда носила эту одежду? Дочь Марте? Или, может статься, ее младшая сестра? Довольно трудно было понять, сколько лет Марте. Лицо и руки морщинистые и изнуренные, но у меня появилось ощущение, что суровая жизнь прочертила эти морщины, а совсем не годы. Во всяком случае, из-под повязки не торчали седые волосы.

Я надела блузу и платье поверх всего этого оборчатого белья. Блуза была из красивой мягкой ткани, вся в узеньких зеленых, розовых и серых полосках. Корсаж застегивался на серебряные крючки, напоминавшие цветочки. Платье показалось мне очень красивым.

– Благодарствую, – тихонько вымолвила я. Меня, правда, ни о чем не спрашивали, но поблагодарить, верно, дозволено.

– Тебе к лицу, – сказало она, бережно поправляя рукой шовчик на одном плече.

И мне вдруг показалось, что я необычайно приглянулась Марте…

* * *

Марте проводила меня в Мраморный зал, и я радовалась, что она была со мной. У меня не было ни малейшего желания снова предстать перед Вальдраку. Я помнила, как Саша сказала: «Я не знаю, чего ему от тебя надо». Не знала этого и я, но у меня начинались судороги в животе, когда думала об этом.

В большом мраморном камине горел огонь, а перед ним сидел Вальдраку, уютно откинувшись на спинку мягкого кресла. Он, видно, тоже искупался. Одежду мелкого торговца сменила бархатная куртка, отороченная мехом. На нем были черные короткие штаны и вышитые серые валяные сапоги с острыми носами. Он так переменился, стал незнакомым и важным. Никто не принял бы его ныне за мелкого торговца. Но одно осталось неизменным: тонкая металлическая цепь по-прежнему служила ему вместо пояса.

За его креслом стояла Саша в своем бирюзовом шелковом платье и расчесывала влажные темные волосы своего господина серебряным гребнем. Она кинула на меня единственный испепеляющий взгляд и сделала вид, будто я вообще не существую.

– Подойди, – велел Вальдраку.

Я невольно замешкалась. Лишь моим ногам потребовалось долгое время, чтобы повиноваться, и Марте пришлось легонько подтолкнуть меня в спину.

Вальдраку поднялся и оглядел меня.

– Замечательно, Марте! – сказал он. – Это то, что я хотел!

Марте присела и повернулась, чтобы уйти. Однако же на пороге замедлила шаг.

– Дина еще ничего не ела, господин! – произнесла она. – Мы не успели!

Вальдраку поднял бровь:

– Какая забота! Но тебе, Марте, нечего беспокоиться. Дину накормят, как только она заработает свой ужин.

Заработает? Какую работу он имеет в виду? Вальдраку повернулся ко мне:

– Понимаешь, здесь, в Дракане, мы все вместе трудимся. Большинство из нас работает в поте лица. Здесь нет места бесполезным прожигателям времени. Я, само собой разумеется, мог бы отправить тебя в ткацкую или в кузницу, но мне приходит в голову, что ты принесешь больше пользы по-другому. Саша, не попросишь ли ты Сандора пригласить сюда нашу домашнюю ткачиху?

– Да, господин!

Саша отложила гребень на маленький лакированный столик рядом с креслом. Там стояли остатки вечерней трапезы: обглоданный цыпленок и темно-алое вино на дне бокала. И тут же у меня свело живот. Может, и прежние судороги были от голода, а не от страха.

– Я послал грамоту своему кузену, Драконьему князю, – продолжал Вальдраку. – У него, пожалуй, другие расчеты на тебя, но он человек занятой, и мы не станем ждать от него немедленного ответа. А пока – ты моя! Время здесь может оказаться для тебя весьма благоприятным, вспомни хотя бы ту горницу, где тебя поселили. Никчемность, безделье я караю жестоко, но я щедрый господин для тех, кто мне верно служит. И может статься, я смогу замолвить за тебя доброе словечко моему кузену. С твоей стороны будет умно, коли ты станешь служить мне, Дина! И это пойдет на пользу твоему маленькому высокогорскому дружку, что сидит в подвале.

Для чего все эти уговоры? Чего ему от меня надо? И эти его уговоры показались мне страшнее угроз, на которые он был так падок.

– Ты хочешь что-то сказать, Дина? – Я покачала головой.

– Давай говори! Я разрешаю! – Я откашлялась:

– Для чего я вам, мессир Вальдраку? Никогда в жизни я не подумала бы величать его «господин», словно он был единственным господином в этом мире.

– У тебя есть нечто весьма редкое, у тебя есть несравненное оружие – твои глаза и твой голос, и тот, кто отказывается от этого оружия, не пустив его в ход, тот безнадежный олух.

Оружие? Вот как он это понимает! Матушка называла это «дар», и, хотя я некогда полагала его скорее проклятием, я чувствовала, что права она. Я не спросила, какие виды на меня у Дракана. Я боялась того, что я и сама могу хорошенько их вычислить.

Сандор вошел в зал вместе с одной из девочек-воробышков, по-прежнему одетой в серо-коричневое рабочее платье, но уже без головного платка. То была девочка с торчащими во все стороны каштановыми волосами. Я узнала ее, она показывала язык одному из мальчишек. Она казалась скованной, боязливой и вместе с тем дерзкой.

Сандор толкнул ее, и она присела пред Вальдраку, но присела ровно настолько, чтобы не казаться дерзкой.

– Подойди ближе, детка! – нетерпеливо произнес Вальдраку. – Как тебя зовут?

– Лайса!

Сандор снова толкнул ее локтем, и она пробормотала:

– Господин!

– Дурная слава идет о тебе, Лайса! Дошло до меня, что ты опаздываешь, поешь и небрежна в работе, и ты – всего-навсего ткачиха – не раз нагло вела себя с мастером!

– Я выполняю свою работу… господин!

И снова слово «господин» прозвучало с легким опозданием.

– Ну, это мы еще посмотрим. Покорная ли ты и работящая, или же ты и вправду скандалистка – это мы предоставим, пожалуй, решить Дине.

– Мне?

Слово сорвалось у меня с языка.

– Лайса! Посмотри Дине в глаза.

Так вот что он имел в виду под словом «оружие». Ему надо, чтоб я заставила немного дерзкую и наглую девчонку устыдиться, что она пела во время работы!

Лайса всего лишь смутилась с виду. Она ничуть не подозревала, что ждет ее, стоит мне сделать, как он велит.

Мне хотелось сказать, что дар Пробуждающей Совесть совсем не для того, но мановением руки он остановил меня:

– Вспомни, что я говорил о хороших и дурных слугах, Дина. – Он положил руку на опоясывающую его цепь. – Исполняй свой долг. Я охотнее вознагражу, нежели покараю!

Перед моими глазами возникла спина Тависа, испещренная кровавыми полосами, и я вспомнила, как он плакал в ту ночь.

– Глянь на меня, Лайса! – сказала я, и в моем голосе не было и намека на звучание голоса Пробуждающей Совесть.

Но она все же посмотрела на меня. Она ведь не знала, что лучше этого не делать.

Наши глаза встретились. Ее передернуло, и она быстро отвела взгляд в сторону. Но Вальдраку кивнул Сандору, тот положил свою тяжелую руку на ее затылок так, чтобы она не могла вертеть головой. Ее глаза блуждали из стороны в сторону, а потом она их прищурила.

– Выполняй свой долг, Дина! – тихо произнес Вальдраку, снова перебирая цепь руками.

«Прости меня, Лайса, – подумала я. – Прости. Но если я не сделаю этого, он изобьет цепью Та-виса».

– Глянь на меня, Лайса!

Стоило огромного напряжения сил обрести нужное звучание голоса. Обычно это приходило почти само собой, да только не в этот раз. Я чувствовала, как капли пота выступили у меня на лице и под мышками. Мой голос чуточку дрожал, а таким, как необходимо, не стал вовсе. Однако и этого было достаточно. И картины, и видения запестрели меж нами, картины того, что вспоминала Лайса…

– Иди прямо домой с остатком денег, Лайса, девочка моя…

Мать Лайсы ходила взад-вперед с плачущим и кричащим сосунком – младшим братиком Лайсы…

– Ну разве он не прелесть? – говорили все кругом.

Но она-то в нем ничего прелестного не видела. С одного конца извергал он рев и отрыжку, с другого – нечистоты. Где тут прелесть?

А мать, вечно усталая, не в силах была так много работать, и Лайса ходила постоянно голодная, а все из-за этого маленького грязнули.

– Иди прямо домой…

Но на базаре стояла женщина, которая пекла блины, политые густым золотистым сиропом. Лайса же была голодна, а запах блинов витал в воздухе, так что у нее слюнки текли.

«Только один, – думала Лайса. – Только попробовать».

И вот деньги кончились, а она не купила муку и сало. И тогда ничего другого не оставалось, как только выбросить кошелек и немного поцарапать коленки.

– Они пихнули меня так, что я упала, мама, да и удрали с деньгами!

Но ей все-таки досталась разок пощечина, так как мать была усталая, грязнуля ревел, а ее младшая сестренка хныкала от голода, а блины, будто тяжкий свинцовый ком, лежали в животе Лайсы…

Я закрыла глаза, и поток видений оборвался. Что-то билось и дрожало у меня в голове, и казалось, что меня вот-вот вырвет. Однако же Лайсе было еще хуже. Она рыдала так, словно ее хлестали кнутом, и обещала снова и снова быть послушной. Она-де никогда больше этого делать не станет. И Вальдраку, никакого понятия не имевший о том, что она говорила об украденных блинах и маленьких голодных детях, только улыбался и говорил, что это, дескать, хорошо и она может теперь идти.

Все еще плача, она, пятясь, словно не смея повернуться к нам спиной, вышла из зала. Она сунула руки под передник, и я хорошо знала, что они там делали. Скрытно, под тканью, она сложила указательные пальцы крестом – ведьмин знак, который должен уберечь от дурного глаза. Это ни капельки не помогало против такой, как я, но где ей было это знать!

Я видела, что ныне она куда больше боится меня, чем Вальдраку, и от этого меня тошнило еще хуже. Но что мне делать? Либо она, либо Тавис, а она, что ни говори, рыдала из-за того, что натворила. А коли Вальдраку еще раз ударит цепью Тависа, это будет из-за того, что натворила я.

Вальдраку ласково положил руку мне на голову и погладил мои волосы, мои невероятные волосы. Я охотней согласилась бы на паука в волосах, но не посмела стряхнуть его руку.

ДИНА

Подмастерье из кузницы

«Господин ждет тебя в Мраморном зале!»

То были слова, которые я возненавидела. Всякий раз, когда я их слышала, руки мои леденели, а живот схватывали судороги, превращая его – в маленький комок.

Прошло уже девятнадцать дней после того, как Вальдраку заставил меня испытать мой взгляд на Лайсе. Девятнадцать… я считала их крайне старательно. И в эти девятнадцать дней ежедневно, а порой два или три раза на дню находился тот или иной бедняга, вызвавший недовольство Вальдраку. Тогда меня призывали в Мраморный зал или же в кабинет хозяина, и, покуда Вальдраку жадно взирал на происходящее, я, хочешь не хочешь, заставляла беднягу плакать, мучиться от угрызений совести и молить о милости. Хозяину было одинаково безразлично, стыдились ли они того, что привело их в немилость, или же чего-то совсем другого. Для него важно было видеть, как они раболепствуют, и хнычут, и вымаливают дозволить им уйти. Тогда он улыбался, гладил меня по голове и бахвалился перед Сандором:

– Какие силы! Ну не бесподобно ли! Верно, Сандор? Малышка девчонка, а может одним взглядом принудить взрослых парняг упасть на колени! Поистине редкую птицу мы поймали!

Взрослых парняг теперь бывало не так уж и много. Большей частью приводили детей из ткацкой или из оружейной, которые, как Лайса, «небрежны в работе» или, по мнению Вальдраку, недостаточно расторопны или же недостаточно сильны. Однажды то были две женщины, которые жаловались, что один из станков в ткацкой сломался и на нем опасно работать. А еще как-то вечером – один избитый бродяга, которого Сандор нашел наверху возле оружейной, где несчастный пытался спрятаться в одном из дровяных сараев. Его они обозвали «лазутчиком и предателем», а Вальдраку ударил его той самой проклятой цепью, бил так, что вся спина бродяги была окровавлена. Но хотя он смотрел мне в глаза и слезы сбегали по жестоко изувеченному лицу, он твердил лишь чепуховые стишки и детские считалки. А потом он потерял сознание, так что Сандору пришлось его унести.

Кто на этот раз? Еще один бродяга? Я не спешила попасть в Мраморный зал и узнать, кто это.

– Все же поторопись, детка! Ты ведь знаешь – он ненавидит ждать!

Марте взволнованно подтолкнула меня в спину.

Я кивнула и все же пошла как можно медленней, как только посмела. Само собой, все это было бесполезно – даже иди я целый день по этому дому. Мраморный зал по-прежнему останется на своем месте, а Вальдраку будет сидеть в своем обычном кресле у камина, холодный и вместе с тем преисполненный ожиданий. А тот или иной бедолага, весь дрожа, станет ожидать встречи с прирученной ведьмой – Пробуждающей Совесть. Да, я хорошо знала, как все они меня называли. Даже стражники злобно кидали на меня взгляды, полные отвращения ко мне и восхищения Вальдраку, которому удалось приворожить такое чудовище, – «Ведьмочка господина!».

На этот раз был мальчик, на год или два старше меня. На нем был коричневый кожаный передник и черные рабочие штаны, а больше ничего. Подойдя к нему вплотную, я ощутила запах кузницы, терпкий запах пота, сажи и нагретого металла, а на его обнаженной верхней части тела виднелись черные полоски сажи и крохотные красные рубчики в тех местах, где прижгли его искры из кузнечного горна. Его темные волосы блестели и лоснились от пота, но он стоял прямее других, что были здесь до него.

– Это опасно, – произнес он, не спуская упрямого взгляда с Вальдраку. – Не будь это опасно, почему только нам, ничейным детям, выпадает такая доля? Четыре беды стряслись за последние три недели. Четыре! Один помер, а трое получили тяжкие увечья. Имрик… – Его голос слегка дрогнул. – Имрик никогда не сможет больше ходить по-настоящему.

Он вытянул одну руку вперед, ладонью вверх, но от этого не стал похож на нищего попрошайку, скорее он рассчитывал на удачную сделку или справедливый уговор.

– Я не отлыниваю, – сказал он. – Я охотно учусь ремеслу, и у меня получается. Я могу стать кузнецом, стоит только спросить об этом у мастера кузнечных дел. Но использовать нас так, будто мы ничего не стоим, будто все равно, что в месяц погибает несколько детей… это… это несправедливо, да, и это тоже… это тоже пустая трата сил. Мы достойны лучшего!

Но, коли он думал, что с Вальдраку можно вступить в уговор, он ошибался.

Вальдраку медленно поднялся. Осторожным движением стряхнул он несколько хлебных крошек, оставшихся от завтрака, с рукава своей бархатной куртки. Взглянув на протянутую руку мальчика, он с молниеносной быстротой, так быстро, что глазу почти не уследить, заставил свою цепь просвистеть в воздухе и ударил ладонь мальчугана.

– Я не заключаю сделок с рабами! Мальчик закричал от боли. Он посмотрел на свою руку, где из тонкой вспухшей полоски пробилась тонкая струйка крови. Потом, снова приподняв голову, поглядел на Вальдраку, и на какой-то краткий миг я испугалась, что он попытается его ударить, испугалась не того, что он причинит Вальдраку зло, а того, что станет с ним делать Вальдраку.

Но мальчуган овладел собой. Его глаза сверкали гневом и ненавистью, но он не пытался нанести ответный удар.

– Никакой я не раб! – процедил он и повернулся на пятках, чтоб уйти.

Но даже этого ему не позволили. Сандор преградил ему путь к двери.

– Не спеши, раб! – произнес Вальдраку. – Есть еще кое-что, чему мы вынуждены научить тебя. Покорности! Почитанию Пробуждающей Совесть!

Тут мальчик впервые заметил меня. Его темные глаза быстро оглядели меня и остановились на серебряных пуговицах корсажа. Мне захотелось, чтобы платье было не таким нарядным.

– Слышал о тебе! – сказал он. – Слышал о твоих ведьминых глазах! Но я не боюсь тебя. Мне нечего стыдиться!

Вальдраку улыбнулся медленно и злобно.

– Увидим! – сказал он. – Увидим!

Он был силен с виду, этот мальчик, уже широкоплечий, с могучими руками. Видно было, что через несколько лет он станет рослым мужчиной. И по-человечески он был также силен – сердцем и душой. Но это ему не могло помочь. Никакого оружия против меня у него не было.

Я поймала его взгляд и принудила его встретить мой. И начался поток картин, поток видений.

Повозка мелкого торговца громыхала по проселочной дороге. Ее тянули два мула. За повозкой тащились два босоногих мальчугана. Один, тот, что из кузницы, – сильный и здоровый, другой – поменьше, тщедушный и слабый. Им приходилось порой бежать рысью, чтобы не отстать от повозки.

Тщедушный то и дело всхлипывал. Слезы струились по его щекам.

– Прекрати-ка, Имрик! – сказал старший. – Не так уж все и худо!

Тщедушный заплакал еще горше.

– Нет, но… только у меня сильно болит нога. Тано, ты не можешь… не можешь… Всего-то ведь и надо – попросить прощения!..

– Нет!

Тано был зол и непреклонен.

– Да, но, Тано… если ты… всего-то и надо – попросить прощения. Тогда он наверняка дозволит нам сесть в повозку.

– Нет. Я ведь сказал! Не стану я этого шкурника просить прощения, у этого поганца!

Некоторое время они трусили рысью.

– Тано…

– Что теперь?

– Тано… я истекаю кровью. – Старший остановился:

– Давай-ка погляжу!

Тщедушный показал ему свою рану. Он порезался чем-то, возможно острым камнем, и вся пятка была в крови.

Тано выругался. Хотя он не был еще взрослым, кое-какие крепкие сочные ругательства он знал.

– Ладно, – сердито сказал он. – Я попрошу прощения.

Опустив ногу Имрика, он выпрямился.

– Но настанет день, когда, стало быть, удерем! И это будет скоро.

– Тано, я не посмею!

– Ясное дело, ты пойдешь со мной! – Тано обнял хрупкие плечи Имрика. – Я ведь забочусь о тебе! Разве я не говорил тебе об этом не меньше сотни раз!

– Да!

– Ну ладно! Может, не в моем обычае выполнять то, что обещано?

– Ты выполняешь…

– Ладно, ты увидишь… Говорю снова: я буду заботиться о тебе, приглядывать за тобой!

Мраморный зал медленно вернулся обратно. Я по-прежнему стояла перед мальчиком из кузницы. Теперь я знала – он Тано. Его темные глаза встретились с моими. Но в его глазах не застыли слезы признания своей вины. Он не валялся, скорчившись, на полу и не молил о прощении.

– Ну что, будет этому конец? – резко и нетерпеливо произнес где-то за нами Вальдраку. —

Выполняй свой долг, Дина! Или ты хочешь меня разозлить?

Нет, я не хотела его злить. Я видела, что случилось с Тависом, когда Вальдраку разозлился на меня.

– Глянь на меня, – сказала я Тано.

Теперь я постаралась увидеть то, что было спрятано на дне его памяти.

Воздух в кузнице был горячим, как кипяток, таким горячим, что закололо в легких. В жарком пламени побелело железо, а кузнечные мехи шипели без устали, потому что их приводили в движение не человеческие руки и не люди заставляли подниматься и опускаться огромные молоты, вверх-вниз, вверх-вниз, удар за ударом, в одном и том же ритме, пока эти удары не проникали в твою кровь, и ты слышал ее толчки в своих снах, хлоп – шлеп, хлоп – шлеп, и так без конца, все снова и снова: хлоп – шлеп, хлоп – шлеп. Ни один человек не мог бы работать так же, не зная усталости. Однако же речная вода струилась и не было ей конца, и сила воды приводила в движение и кузнечные мехи, и молоты в оружейной Драконы.

Для тонкой работы, придававшей мечам их конечный вид, нужны были руки кузнецов, их умение и сноровка. Поэтому кузнецов почитали, а за их труд платили. Да и с подмастерьями их обходились по-доброму, как повелось Но с юнцами без роду и племени, с такими как Имрик и Тано, у которых ни отца, ни матери не было, все обстояло совсем иначе. Чтобы таскать железо от горна к наковальне никакого особого умения и ловкости не требуется. Да и не нужно быть особо прилежным, чтобы удержать на месте железо, пока громадные головки молотов бьют и молотят, превращая железо в плос-186 кие заготовки. Нужно только, чтобы имелась кое-какая силенка и голова на плечах, чтобы не взваливать на себя слишком много: в темной оружейной нелегко пробраться от горна к наковальне. А если ты еще высок ростом, надо все время наклонять голову, чтобы ходить под приводным валом и зубчатыми колесами. А уж если ты широк в плечах, слишком толст или же просто неуклюж, машина хватает тебя и разрывает на части, как это случилось с Малле. Да и молот, что кует железо, не очень-то заботится о человеческой коже, о человеческих костях, крови, суставах и обо всем прочем в этом роде. Малле не успел даже вскрикнуть.

Имрик, вообще-то, был не очень силен. Но Тано и Имрик держались вместе, и Тано приглядывал за Имриком. Вплоть до того самого дня, когда…

– Прекрати, – закричал мальчуган.

В тот день, когда Тано пошел напиться из колодца, Имрику пришлось самому нести железо от горна к наковальне. Он проделывал это еще раньше множество раз, ведь Тано не всегда бывал рядом, чтобы помочь ему.

– Оставь меня! Оставь меня в покое! – снова закричал Тано.

Имрик обхватил железо большими клещами и сжал его что есть сил. Он поднял раскаленный добела железный стержень из огня и повернулся, чтобы…

– Ведь это не моя вина! – вскричал Тано. Повернулся, чтобы проскользнуть мимо приводного вала. Но как раз в этот миг…

– Я пытался добраться до него! Пытался! Но это было слишком далеко! – кричал в отчаянии Тано.

Как раз в этот миг клещи разомкнулись, и раскаленное добела железо упало вниз, а Имрику пришлосьотпрыгнуть в сторону, чтобы оно не задело его, но он споткнулся, и его нога…

Я прервалась. Я не хотела видеть до конца, что стряслось с ногой Имрика, когда ее защемило в машине. Тано, уже не прямой и статный, да и ничуть не строптивый, уже не стоял предо мной. Он упал на колени. Слезы струились по его закопченным щекам.

– Ведь я обещал заботиться о нем, – прошептал он. – Я обещал!

Опустив голову, он закрыл глаза руками, словно желая помешать мне снова глядеть на него. Но я стояла тихо, как мышка, и внезапно меня осенило: я поняла, что это был за фургон мелкого торговца и почему Имрик и Тано кончили как ничейные дети в оружейной Драканы. Низкорослый мелкий торговец! Тот, что торговал детьми! Он сказал, что за младшего ему заплатили пятнадцать марок серебром, а двадцать три – за крупного и сильного не по годам.

Словно прочитав мои мысли, Вальдраку вдруг заговорил с Тано.

– Я купил тебя, раб, – прошептал Вальдраку. – Купил и заплатил за тебя! Ты – моя собственность! Мой пес! И знаешь, ты даже не был особо дорогой покупкой. Я отдал намного больше за свою верховую лошадь, чем за тебя. Я отдал гораздо больше за свои сапоги!

Он коснулся носками своих серых расшитых валяных сапог плеч стоявшего на коленях мальчика и, толкнув его, повалил навзничь.

– Ну, теперь ты – сама кротость! Научился почитать господина? Ты теперь послушный раб, раб?

Сначала Тано не отвечал. Вальдраку пришлось еще раз пнуть его носками своих сапог.

– Ну?

– Да, – прошептал Тано. – Простите! Простите! Можем мы теперь снова забраться в повозку?

Вальдраку и Сандор переглянулись.

– Спятил! – пробормотал Сандор. – Малец вовсе ума лишился!

– Неважно, – сказал Вальдраку. – Трудиться у наковальни – большого ума не требуется. Отошли его обратно в оружейную, и так уже несколько часов пропало из-за его строптивости.

Положив руку мне на плечо, он другой рукой ласково взъерошил мои волосы.

– Хорошо, Дина! В какой-то миг мне показалось, будто ты собираешься разочаровать меня, но, разумеется, ты этого не сделала. Ты по-прежнему моя редкая пташка.

Я едва слушала его. Голова болела так ужасно, что мне казалось, я вот-вот рухну, и внезапно меня начало рвать, все снова и снова, до тех пор пока не осталось ничего, кроме горькой желчи. В разгар всей этой беды мелькнул крохотный проблеск утешения: меня вырвало на расшитые сапоги Вальдраку.

ДИНА

Каменная девочка

Я лежала меж наглаженных белых простыней, под зеленым шелковым стеганым одеялом и чувствовала себя несчастной. Никогда раньше не спала я в такой роскошной постели. Никогда раньше на мне не было такой ночной сорочки, такой нежной и белой и со столькими оборками, что я ощущала себя не / то тучкой, не то девочкой из снега.

Мельникова дочь Силла у нас дома в Березках позеленела бы от зависти. Если забыть о прическе, я, верно, походила на одну из тех, кого Роза называла «знатные», на девочку, у которой чего только нет, потому-то она и чувствует себя богатой и радуется жизни. Но на душе у меня кошки скребли. Там будто что-то свернулось в клубок и начало разлагаться.

Кхо-то легко постучался в дверь.

– Дина, ты проснулась?

У меня было желание натянуть шелковое одеяло на голову и сказать «нет». Но то была Марте, а Марте не обманешь!

– Да, – ответила я, чуточку запоздав с мыслью о том, что надо было сказать: «Войди». Не привыкла я вот так позволять и повелевать.

Марте толкнула дверь ногой. В руках у нее был поднос с завтраком.

– Тебе лучше? – спросила она.

Я чувствовала себя какой-то мерзкой тварью. Ощетинившейся тварью с чем-то слизистым и мерзким внутри.

– Мне хорошо!

Марте поглядела на меня бдительным оком. Это она уложила меня в постель вчера после того, как меня вырвало на сапоги Вальдраку. Мне было так дурно, что сама я стоять на ногах не могла.

– Как ты думаешь, можешь ты хоть немного поесть? – спросила она, отставив поднос на ночной столик рядом с кроватью. – Тебе бы сразу полегчало!

Я молчаливо покачала головой. Желания поесть у меня не было. И вообще никаких желаний не было.

– Я тут хлеб испекла к завтраку, – соблазняла она. – Он еще теплый. И с медом…

Это не хлебу я не могла сказать «нет». А только Марте. У нее был такой огорченный вид, и она походила на мою матушку, хотя единственное, в чем они и вправду были схожи, – это цвет волос. Взяв ломтик хлеба, я медленно жевала его.

Марте положила прохладную руку на мой лоб.

– Сдается мне, тебя чуток лихорадит, – заметила она. – Выпей-ка чаю, он с валерианой. И оставайся в постели сколько душе угодно. Господин сказал, что тебе, дескать, позволено нынче отдохнуть.

– А можно мне выйти ненадолго? – попросила я. – Здесь так душно!

Марте замешкалась:

– Господин-то не хотят, чтоб ты выходила из дому.

Я повесила голову. Заметив, что несколько тяжелых теплых слезинок выскользнули на щеки, я отерла их тыльной стороной руки. Наверно, неслыханная роскошь окружала в этой зеленой горнице, но мне чудилось, будто я вот-вот задохнусь среди этих толстых сверкающих зеленых ковров и занавесей, в этих подушках и кистях. Минуло уже двадцать дней с тех пор, как я в последний раз была за дверью дома, и мне было тяжко жить взаперти, даже если стены темницы обиты шелковыми обоями.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14