Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Второе предупреждение. Неполадки в русском доме

ModernLib.Net / Политика / Кара-Мурза Сергей Георгиевич / Второе предупреждение. Неполадки в русском доме - Чтение (стр. 14)
Автор: Кара-Мурза Сергей Георгиевич
Жанр: Политика

 

 


Еще ни одна страна, ни одно общество, в котором деторождение хорошо регулируется на уровне семьи, не переживало в мирное время такого кризиса» (с. 109-110).

Так что слом произошел у нас вследствие реформы, а не вследствие постепенного снижения рождаемости от «благополучной жизни», как на Западе. Результаты реформы известны — резкое обеднение большинства, разрушение важнейших систем жизнеобеспечения, острая нестабильность и страх перед социальными бедствиями. Все это важные факторы, и все же я бы сказал уклончивее: да, наша демографическая катастрофа вызвана реформой. Нельзя же закрывать глаза на то, что в результате развала СССР и реформ жители Узбекистана и Таджикистана обеднели гораздо сильнее, чем жители РФ, и больнее ударила по ним политическая нестабильность — а уровень рождаемости там заметно вырос. Почему же? Потому, что они не глотнули из «западного котла» то, что глотнули народы европейской части страны — или сумели эту дрянь выплюнуть. По ним и видно, что крайняя бедность и нехватка средств к жизни определяют не столько рождаемость, сколько выживаемость детей.

Так что не непосредственно социальными бедствиями реформы вызвана наша демографическая катастрофа, а тем, что реформа перенесла на нашу почву нечто такое, прямо не связанное с богатством или бедностью, что вызвало взрывное падение рождаемости. И этот взрывной, катастрофический характер означает «сжатие» во времени того процесса, который на Западе растянулся на полвека. Нас просто обязали пробежать, догоняя Запад, этот путь за десять лет.

Вот об этом «нечто» и поговорим.

Итак, демография регистрирует убыль коренного населения в развитых странах Запада по причине резкого сокращения рождаемости. В настоящее время рождаемость здесь снизилась до отметки 1,5 ребенка на женщину, а в Европе — до отметки 1,34. В некоторых странах Европы, в частности, в Италии уровень рождаемости 1,1. Уровень рождаемости, необходимый для простого воспроизводства населения, составляет 2,1 рождения на женщину.

В прессе можно прочитать такие прогнозы: «Европа исчезает как социо-культурный организм, к 2050 г. она сократится на 100 млн. человек» (без учета иммиграции — на 120 млн.). В США дело несколько лучше, но тенденция та же самая. Все страны Запада пытаются восполнить спад рождаемости «импортом людей» — допуском иммигрантов. Европейский рекорд держит Швейцария, где каждый пятый житель — иностранец. В ФРГ живет 10 млн. турок, но, по расчетам демографов ООН, к 2050 г. население страны сократится с 82 до 58,8 млн. человек. Всего в странах Западной Европы в 1999 г. родились около 4 млн. детей, причем 3 млн. — у иммигрантов.

Что же вызывает у людей удивление? Тот факт, что на Западе, в общем, достигнут высокий уровень личного благосостояния («потребления»). Казалось бы, заводи детей — ведь всех их можешь прокормить, обеспечить им хорошее образование, здравоохранение и прочие блага. Так нет, не рожают — а в это время в бедных странах семьи охотно производят новую жизнь, радуются детям, даже впроголодь, даже переживая горе смерти ребенка.

И становится чуть ли не общепризнанным вывод, что материальное благополучие подавляет материнский «инстинкт». Мол, бедному-то все равно, у него дети — единственная утеха. А перед женщиной современного Запада все дороги открыты — эмансипация, карьера, свободная любовь, сплошной постиндустриализм. И кажется даже благоразумным решением, что женщина стала откладывать материнство на более поздний возраст или даже вовсе отказываться от рождения детей. Как говорят, «западная семья сегодня — это 3 автомобиля и 1 ребенок».

Мне кажется, весь этот ход рассуждений неверен. Известно, например, что население богатых исламских стран (Саудовской Аравии и т.п.) вовсе не следует примеру Запада. Более того, и на самом Западе небольшое богатое меньшинство вовсе не собирается «вымирать» — многодетные семьи там обычное дело.

Утрата «материнского инстинкта» — болезнь именно среднего класса буржуазного общества. И болезнь эта является болезнью духа, прямо не предопределяемой уровнем материального благосостояния. Эта болезнь среднего класса является «заразной», в ходе вестернизации она распространяется и среди тех слоев населения бедных стран, которые возомнили себя средним классом и приняли его мировоззренческие установки — даже если по западным меркам их можно было бы причислить к бедноте.

В декабре 2000 г. я был в Уругвае на совещании экспертов ООН, и как раз в те дни там произошло событие, которое очень взволновало общество. Уругвай — небольшая страна, оазис благополучия в Латинской Америке. Там почти изжита бедность, чем гордятся и либералы, и социал-демократы, по очереди меняющиеся у власти. И вдруг был опубликован доклад, согласно которому более 50% детей в Уругвае проживали ниже уровня бедности. Это всех просто потрясло, возникли жаркие дебаты. Выяснилось, что рождаемость в семьях среднего класса упала настолько, что основная масса детей оказалась в семьях бедного меньшинства. Благополучная («европейская») часть населения Уругвая вымирает, а бедная часть быстро растет — при отсутствии экономического кризиса.

Средний класс — основа буржуазного общества, генератор и носитель «духа капитализма». Очень богатое меньшинство давно приобрело характер замкнутого сословия, почти аристократии, оно утратило «буржуазность» и протестантскую этику. Что же характерно для мироощущения среднего класса? Для нашей темы самая важная его черта — пессимизм. На Западе даже говорят антропологический пессимизм, и в этом определении много смысла. Это — неверие в человека, в его благое предназначение, в его причастность Добру.

Ницше сказал западному обывателю: «Бог умер! Вы его убийцы, но дело в том, что вы даже не отдаете себе в этом отчета». Причины этого пессимизма многообразны, но на Западе в момент становления буржуазного общества они ударили по человеку одновременно — чего не произошло в других культурах. На мышление человека Запада наложилось несколько «волн страха»: страх перед Страшным судом и адом раннего Средневековья, страх перед чумой XIV века, а затем «страх Лютера» времен Реформации и последующий за ним страх, вызванный разрушением общины. На источник этого «страха индивида» указывает психолог Э.Фромм: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом».

Разрушение общины совпало на Западе со сменой картины мира. За двадцать тысяч лет цивилизации человек остался существом с сильным космическим чувством, с ощущением себя в центpе Вселенной как pодного дома. Он воспpинимал Пpиpоду как целое, а себя — как часть Пpиpоды. Все было наполнено смыслом, все связано невидимыми стpунами. Наш поэт-философ Державин так определил место человека в Космосе:

Частица целой я вселенной,

Поставлен, мнится мне, в почтенной

Средине естества…

Я связь миров повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна божества;

Научная pеволюция pазpушила этот обpаз: миp пpедстал как бездушная машина Ньютона, а человек — как чуждый и даже вpаждебный Пpиpоде субъект. Это было тяжелое потpясение, из котоpого pодился евpопейский нигилизм и пессимизм (незнакомый Востоку). Когда читаешь Ницше и Шопенгауэpа, поpажаешься: откуда столько гpусти? Шопенгауэp сpавнивал человечество с плесенным налетом на одной из планет одного из бесчисленных миpов Вселенной. Эту мысль пpодолжил Ницше: «В каком-то забpошенном уголке Вселенной, изливающей сияние бесчисленных солнечных систем, существовало однажды небесное тело, на котоpом pазумное животное изобpело познание. Это была самая напыщенная и самая лживая минута „всемиpной истоpии“ — но только минута. Чеpез несколько мгновений пpиpода замоpозила это небесное тело и pазумные животные должны были погибнуть».

Реформация не только разъединила людей и превратила человека в атом (индивида), но в своем радикальном выражении (кальвинизм), прямо отняла у людей веру в спасение души — для вечного блаженства предназначены лишь «избранные». Вот фундаментальное утверждение кальвинистов (1609 г.): «Хотя и говорят, что Бог послал Сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была Его цель: Он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных».

Макс Вебер в своем главном труде «Протестантская этика и дух капитализма» пишет: «Это учение в своей патетической бесчеловечности должно было иметь для поколений, покорившихся его грандиозной последовательности, прежде всего один результат: ощущение неслыханного дотоле внутреннего одиночества отдельного индивида… Вместе с тем эта отъединенность является одним из корней того лишенного каких-либо иллюзий пессимистически окрашенного индивидуализма, который мы наблюдем по сей день в «национальном характере» и в институтах народов с пуританским прошлым» (М., 1990, с. 142, 144).

Понятно, что решение родить ребенка — это акт любви, желания человеческой близости, веры в счастливое будущее этого ребенка и в спасение его души. «Пессимистически окрашенный индивидуализм» сильнейшим образом подавлял этот порыв, и как только во второй половине ХХ века появились простые и эффективные противозачаточные средства, число рождений пошло на убыль.

Этот индивидуализм был и прямо направлен против семьи. Вот, в изложении Вебера такое место из самой распространенной книги пуритан: «В ней описывается, как некий „христианин“, осознав, что он находится в „городе, осужденном на гибель“, услышал голос, призывающий его немедля совершить паломничество в град небесный. Жена и дети цеплялись за него, но он мчался, зажав уши, не разбирая дороги и восклицая: „Life, eternal life!“… И только после того, как паломник почувствовал себя в безопасности, у него возникла мысль, что неплохо бы соединиться со своей семьей» (с. 145).

Нам трудно понять, но в спорах с католиками протестанты отстаивали тезис об изначальной порочности детей, и это сказалось на светской социальной практике. Шотландские пуритане даже не допускали к крещению детей тех, кто «отвергнут Богом» (например, пьяниц). Даже в ХХ веке приютских детей Амстердама вели по праздникам в церковь в шутовском двуцветном наряде. Как пишет Вебер, это «назидательное зрелище… служило во славу Божью именно в той мере, в какой оно должно было оскорблять „человеческое“ чувство».

Трудно нам понять, что кальвинизм с его учением о предопределенности (делении людей на избранных и отверженных) привел, как говорят, к внутреннему освобождению индивида от «естественных» уз. Вебер пишет о знаменитом письме герцогини Ренаты д’Эсте Кальвину, где она признается, что возненавидела бы отца или мужа, если бы узнала, что они принадлежат к числу отверженных. Но, поскольку узнать это невозможно, приходится подозревать и отца, и мужа, и будущих детей.

Мы видим, что этот пессимистический духовный фон жизни на Западе стараются подавить различными способами. Иногда этому способствуют периоды процветания, иногда, наоборот, кризисы и даже бедствия типа войн. Иногда массу людей увлекают приступы фанатизма, как во времена фашизма, в благополучное время — сексуальные революции или приступы потребительской лихорадки. Но за все этим Э.Фромм видит нарастающую некрофилию — так он называет то проявление антропологического пессимизма, которое выражается в неприязни к живым структурам, к зарождению и пестованию жизни. И напротив, тягу к разрушению или хотя бы к зрелищу и вообще образу разрушения, что красноречиво отразилось в культуре (кино, телевидение, музыка, мода).

Известно, что православное общинное мироощущение было жизнерадостным. Оно было устремлено к Граду Китежу и было наполнено верой в лучшее будущее. И дело тут не в классовых корнях — очень важно наблюдение А.В.Чаянова: в русском крестьянстве совершенно не было мальтузианства, запрета на «размножение бедных», а в сознании крестьянства Франции оно было очень сильно. Еще более жизнерадостным было космическое чувство советского человека — мы именно обладали «уверенностью в завтрашнем дне», что никак не сводилось к сытости.

Исследователь фашизма Л.Люкс пишет по этому поводу: «Коммунисты не поняли европейского пессимизма, они считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии… Теоретики Коминтерна закрывали глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен пессимизмом почти в такой же мере, как и все другие слои общества. Ошибочная оценка европейского пессимизма большевистской идеологией коренилась как в марксистской, так и в национально-русской традиции».

На короткий период и в сознании народов Центральной Европы, втянутых в орбиту «советского лагеря», были ослаблены страхи и возобладал антропологический оптимизм. Инерция его велика, ее не могут подавить даже «рыночные реформы» и демонтаж структур солидарного общества. С 1988 года по 1999 год в 24 странах мира проходило так называемое «Обследование рождаемости и семьи в странах, входящих в зону Европейской экономической комиссии». Вот вывод: «Распределение женщин по числу рожденных детей показало заметные различия в репродуктивном поведении всех изучаемых возрастных когорт между странами с традиционно рыночной экономикой и бывшими „социалистическими“ странами Восточной Европы».

Но там, где население радикально вырвали из «полусоветского» состояния и вернули в лоно «среднего класса», в отношении к рождению детей произошла духовная катастрофа. Это показал опыт ГДР. Ежегодно в бывшую ГДР в виде помощи “осси” вкладывается по 100 млрд. марок. Вот счастье! Но в 1994 г. был опубликован важный доклад: за четыре года после поглощения ГДР рождаемость на этих землях упала более чем вдвое! Как сказано в сообщении агентства “Эфе”, излагающем данные доклада, “социальная нестабильность и отсутствие будущего привели к головокружительному росту добровольной стерилизации восточных немок — более чем на 2000% за четыре года”.

Формулировка неверна — социальная стабильность и сытость как раз были обеспечены этими миллиардами марок. Вернулся западный страх, страх перед бытием, антропологический пессимизм. Именно глотнув этого страха и этого пессимизма, перестали рожать и русские женщины — реформаторам на время удалось подавить в нашей молодежи веру в будущее.

Если мы соберемся с силами и стряхнем с себя это наваждение, жизнь снова зацветет на нашей земле. Первый удар мы выдержали, духовное выздоровление начинается. Укрепимся духом — наладим и хозяйство. И все прогнозы ЦРУ о глубоком вымирании русского народа пойдут насмарку.

Не прячьте глаза!

Судя и по разговорам, и по опросам населения, к началу второго срока В.В.Путина у людей сложилось устойчивое ощущение, что новой властной команде не удалось вывести страну из той ловушки, в которую ее загнали Горбачев с Ельциным. Мы сделали круг и остались в той же яме, а теперь погружаемся в нее все глубже. Высокие цены на нефть скрашивают наше положение, но выхода из него не дают — нефть перекачивается за рубеж и своего хозяйства не оживляет. Прибыль за нее тоже рассасывается по тайным заграничным счетам. Количество нефти, оставляемой в стране для собственного производства и быта, продолжает сокращаться. Это симптом общей болезни экономики, но симптом тяжелый.

Ясно, что давно назрела потребность в том, чтобы послушать альтернативные проекты выхода из кризиса, глядя их авторам в лицо и имея возможность задать жесткие вопросы. Такой возможности нам не давали — правительство категорически отказывается от публичного обсуждения его программ (вспомним хотя бы скандальную историю с «программой Грефа» или с пакетом программ по «социальной реформе»), а предвыборным дебатам был навязан такой формат, что они превратились в фарс. Не говоря уж о том, что и президент, и «партия власти» вообще отказались в этих дебатах участвовать.

Маленький шажок к гласному обсуждению программ сделало информационное агентство «Росбалт». Оно организовало цикл дебатов по общей теме «Проекты для России». Кто-то делает доклад, десяток приглашенных экспертов его обсуждают, а в зале сидят представители прессы. Пока что допущен чисто журналистский формат — попробуй изложи проект для России за 15 минут. Но главное — прецедент, лиха беда начало.

Презентация первого проекта состоялась 16 декабря 2004 г. Секретарь по идеологии федерального политсовета СПС Л.Гозман сделал доклад «Либеральный империализм». Такую замечательную роль предлагают русским соратники Немцова и Березовского — быть для Запада «передовым отрядом империалистов» в Азии, таскать для них каштаны из огня, а то и служить пушечным мясом.

Второй доклад предложили сделать мне, и я условно назвал его «Новый советский проект». Дебаты состоялись 3 февраля, я постарался втиснуть в краткое выступление главный смысл. Большие системы, из которых складывается жизнеустройство народа, вырастают исторически. В советское время эти главные системы (производство, армия, здравоохранение, ЖКХ и пр.) обрели такой вид, при котором страна была надежно защищена от главных опасностей, а народ от главных источников массовых страданий. Народ мог жить и прирастать — в трудных условиях холодной войны.

Это было большим достижением, было сделано много блестящих находок и открытий. Сам советский подход к созданию больших систем — замечательный продукт долгой истории России. И сказывается он на всем, куда ни кинь взгляд — от Единой энергетической системы или теплоснабжения до автомата Калашникова или детского сада. Вот этот подход нам нельзя потерять. После нынешнего кризиса мы неизбежно восстановим эти системы — в главном, а не в мелочах. Но, взяв главное, мы эти системы изменим так, чтобы они соответствовали новой обстановке и новым потребностям. Порожденные вынужденным «казарменным» бытом 30-50-х годов стеснения и неудобства возрождать нет нужды (если Чубайс и Греф нас не разорят настолько, что снова начнем с сохи и лучины). Поэтому проект будет и советским, и новым.

Но здесь я хочу сказать не о проекте, а о комментариях и вопросах, которые он вызвал. Меня удивило, что доклад восприняла благосклонно даже пресса, представленная почти исключительно молодыми журналистами. Начиная свое антисоветское выступление, Л.Гозман с горечью заметил, что он, похоже, в этом зале оказывается единственным принципиальным противником советского строя.

Объясняя причины своего отрицания советского строя, Л.Гозман помянул трагические моменты нашей истории — ГУЛАГ, жертвы войны. Уроки последних 15 лет пошли для него насмарку. Та же безумная риторика времен Горбачева. А ведь антисталинская кампания конца 80-х годов была недобросовестной. В ней не было ни мудрости, ни разумной критики, сложные проблемы так оглуплялись, что мы отвыкли ставить вопросы хотя бы самим себе.

Но это особый разговор, здесь не будем его вести. Скажу только, что пора определенно поставить на проблеме репрессий точку, положить ее в архив до лучших времен и не позволять демагогам спекулировать на крови 30-х годов. Нам надо выбираться из ямы, созданной в наши дни при нашем участии, а в этом деле возбужденные споры о 37-м годе нам не помогут. Хватит поддаваться на эти провокации! Кстати, при обсуждении доклада никто на них и не поддался.

А вот два другие довода Л.Гозмана вызвали отклик, о них и поговорим. Во-первых, он обвинил советскую власть в том, что СССР производил оружие — «зачем эти никому не нужные танки и ракеты!» Во-вторых, СССР надо было ликвидировать, потому что на Западе жили богаче — там было больше бытовых удобств. На мой взгляд, оба довода или по-детски наивны, или предельно глупы, или скрывают ненависть дезертира. И к советской системе они отношения не имеют, такие доводы были в России у дезертиров во все времена. Еще Менделеев говорил, что России приходится жить «военным бытом». Приходится! Никто по доброй воле не станет таким бытом жить.

После доклада и дебатов ко мне подошли многие из журналистов и высказали свои сомнения. Их сомнения очень поучительны, о них и хочу сказать. Они отразили то, что накрепко вбито в головы интеллигентной молодежи. Надо же об этом говорить!

Звучал вопрос: «действительно, зачем СССР было так много танков?» Конечно, частично это недоумение можно списать на то, что четыре поколения молодежи прожили в условиях военного паритета с Западом, в иллюзии полной безопасности. Мы, пережившие войну, радовались танкам и ракетам. Мы знали, каково было нашим летчикам над Уралом в бессильной ярости слушать в открытом эфире, как над ними издеваются, с ломаным русским матом, пилоты американских самолетов. Наша техника не могла их достать — и мы ликовали, когда в 1960 г. над Свердловском (!) наконец-то ссадили ракетой Пауэрса. Этого молодежь не знает и почувствовать не может. Но проблема глубже — молодежь утратила навык жестких рассуждений!

Вот, образованные молодые люди полагают, что иметь 60 тыс. танков для СССР было не нужно, это было следствием абсурда советской системы. Но критерия для такой оценки у них получить не удается. Но ведь из чего-то должен исходить разумный человек, отличая добро и зло. 60 тысяч танков плохо — а сколько хорошо? При этом попытки военных объяснить, исходя из каких критериев исходило военное планирование, никакого интереса не вызывают. Военным не верят, а Гозману верят! Разве это не странно?

Давайте все же вспомним эти объяснения. Генерал-полковник А.Данилевич, бывший зам. начальника Генштаба РФ, отвечавший за военное планирование, пишет в большой статье в журнале “Проблемы прогнозирования” (1996 г., № 2): “Спрашивают, зачем нам было нужно почти 64 тысячи танков? Мы исходили из того, какой может быть новая война, рассчитывали возможный объем потерь, которые оказались бы несравнимыми с потерями во второй мировой войне. Сравнивали потенциалы восполнения потерь, с одной стороны — США и НАТО, и с другой — СССР и ОВД. Оказывалось, что американцы во время войны могли бы не только восполнять потери, но и наращивать состав вооруженных сил. К концу первого года войны они имели бы возможность выпускать вдвое больше танков. Наша же промышленность, как показывают расчеты возможных потерь (вычислялись с помощью ЭВМ, проверялись на полигонах), не только не могла бы наращивать состав вооружения, но была бы не в состоянии даже поддерживать существовавший уровень. И через год войны соотношение составило бы 1:5 не в нашу пользу. Мы же не хотели повторения ситуации 1941 года. Как можно было выйти из сложившегося положения? Создавая повышенные запасы вооружения, т.е. такие, которые превосходили бы их количество, требуемое в начале войны, и позволяли бы в ходе ее продолжать снабжать ими армию в необходимых размерах”.

Кроме того, бронетанковые силы служили и фактором сдерживания НАТО, средством предотвращения войны. А.Данилевич поясняет: “Американцы считали, что благодаря танкам мы способны пройти всю Европу до Ла-Манша за десять дней, и это сдерживало их”. На мой взгляд, оба эти суждения являются разумными. Возможно, они ошибочны, но эта ошибка отнюдь не очевидна. Чтобы ее выявить, требуется привлечь фактические данные и логические аргументы как минимум такой же силы. Но ведь никто этого не делал и на дефекты в логике военных не указывал. Их доводы просто игнорировали. Этот дефект мышления — признак большой национальной беды.

Теперь о том, что в СССР было меньше комфорта, чем на Западе. Честно скажу, я не ожидал, что это до сих пор непонятно молодым интеллигентам. Откуда следовало, что если мы сломаем советское хозяйство, у нас станет больше бытовых удобств? Это не вытекало ни из каких разумных предположений. Ну ладно, в 1991-1992 гг. люди увлеклись — нить в прошлое порву, то да сё! Но теперь-то, когда скоро уж 20 лет реформе стукнет, нельзя же не протереть глаза. Эта песенка про удобство и богатство Запада, которые к нам должны были свалиться после приватизации, сегодня выглядит просто нелепой. Даже не верится, что это всерьез.

Почему же умным и образованным людям отказывает и логика, и мера? Я не мог читать лекцию, отвечал отрывочно. Говорю: одно только отопление средней квартиры реально стоит около 2 тыс. долларов в год — посчитайте накопленную за века разницу в богатстве только по этой статье расходов. Молодой человек парирует: зато в США кондиционеры охлаждают воздух, так на так выходит. Это поразительно! Кондиционер создает перепад температур в 4-5 градусов, и обычно в одной комнате, а у нас надо отапливать весь дом, включая подъезды, и обеспечивать перепад температур в 30-40 градусов. На глаз видно огромную разницу в затратах энергии. К тому же кондиционеры в США появились в 60-е годы и есть далеко не у всех, а в России топили всегда и все. Это оплачивалось за счет других видов комфорта. Но мысленно взвесить эту разницу людям почему-то трудно.

Историки давно выявили главные различия в условиях хозяйства и быта Запада и России, дали и количественные выкладки. Главные различия — в климате, в пространстве, в доступе к «чужому труду». Но ведь эти различия очевидны, не надо даже копаться в книгах. Почему же их не видят новые поколения?

Сравним условия земледелия и урожайность зерновых. Это ведь главный источник богатства России до ХIХ века. В хороших хозяйствах во Франции с 1319 по 1327 г. пшеница давала урожаи от 12 до 17 ц/га (средний урожай сам-восемь). В имениях Тевтонского ордена в Пруссии урожайность пшеницы с 1550 по 1695 г. была 8,7 ц/га. В России на пороге ХIХ века урожай был сам-2,4! В четыре раза ниже, чем в Западной Европе. Надо вдуматься и понять, что эта разница, из которой и складывалось “собственное” богатство Запада (то есть полученное не в колониях, а на своей земле), накапливалась год за годом в течение тысячи лет и даже больше. Величина этой разницы колоссальна, она с трудом поддается измерению.

Отчего же разница? Оттого, что на Западе в ХVIII веке производили до семи вспашек в год. Это улучшало структуру почвы и избавляло ее от сорняков. Главными условиями для этого был мягкий климат и стальной плуг, введенный в оборот в ХIV веке (следствие накопленного богатства). Академик Л.В. Милов пишет простые, жесткие вещи: “Беспашенный период, когда в поле нельзя вести никакие работы, длится в средней полосе России семь месяцев. В Англии “беспашенный” период охватывал всего два месяца (декабрь и январь)… В Парижском регионе затраты труда на десятину поля под пшеницу составляли около 70 человеко-дней. В условиях российского Нечерноземья земледелец мог затратить на обработку земли в расчете на десятину всего 22-23 дня (а барщинный крестьянин — вдвое меньше)».

Запад уже в ХIV веке стал переходить к многопольным севооборотам, а у нас и во времена Столыпина это было невозможно, а половина крестьян в 1910 г. вообще пахала деревянной сохой. Наверстать разрыв смогли только в советской системе — а ее сломали. Что имеем? Крах сельского хозяйства — в 2003 г. балансовая прибыль всех сельскохозяйственных предприятий РФ составила 10,97 млрд. руб., а накопленные за годы реформы долги 346,7 млрд. руб.! Опять к сохе, о фермерах уж и забыли.

Наконец, как выразился историк Фернан Бродель, “капитализм вовсе не мог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда”. Комфорт жителя из «золотого миллиарда» обеспечен трудом трех рабочих на периферии, получающих плату за такой же труд в 15 раз меньшую, чем в метрополии. Чего тут можно не понять? Советский тип хозяйства для нас эффективнее западного, ибо СССР «мог развиваться без услужливой помощи чужого труда». Раз источники этой услужливой помощи для нас закрыты, не о чем и говорить. Точнее, надо честно признать: хотите такого же комфорта, как на Западе — вырывайте кусок из глотки у стариков, грабьте своих слабых соотечественников. Другого источника у вас нет. И нечего глаза прятать, именно этим наша «продвинутая» часть общества в РФ и занимается.

Такие вот простые дилеммы, от которых молодежь хочет увернуться. Но это уже неприлично.

Промышленная политика — утопии и результаты

В лексиконе реформ есть ритуальное словосочетание — «промышленная политика». Все кивают на то, что она «нужна», скептики говорят, что «ее нет». Термин, имевший ранее ясное и ограниченное значение, превратился в клише, которое должно было маскировать реальность и устранять из гласной части политики определенность и рациональность.

Уже сам тезис, что в 90-е годы «не было промышленной политики», выпадает из рациональности. Не может такого быть, поскольку в РФ промышленность существовала. А отношение власти к существующим объектам всегда есть политика. Вспомним, по аналогии, что преступлением может быть как действие, так и бездействие.

Более того, 90-е годы были периодом самой активной промышленной политики в истории России, что доказывается беспрецедентным изменением динамики объективных показателей (по данным ЮНИДО, в 90-е годы сходную форму динамики имела промышленность трех стран в мире — Ирака, Югославии и РФ; в первых двух произошло воздействие на промышленность извне, а в РФ — политики своего государства). Достаточно вспомнить, что только за 1991-1994 г. объем промышленного производства снизился в 2 раза, и причиной этого были политические решения. Результатом промышленной политики стали и структурные изменения — за 90-е годы продукция гражданского машиностроения сократилась в 6 раз.

Начиная с 2001 г. и поныне говорится о новой промышленной политике. Неявно проводится мысль, что прежняя была плохой и ее надо менять. В докладе бывшего главы Экономического управления Администрации Президента РФ А.В.Данилова-Данильяна «Основы новой промышленной политики России» (27 мая 2004 г.) даже сказано: «Термин “промышленная политика” многими воспринимается плохо. Виной тому — крайне неудачное наполнение этого термина конкретными мерами в начале и в середине 90-х годов… Если реализуются неразумные меры, то это дискредитирует любую политику».

Тезис о «неудачной» политике и «неразумных» мерах кочует из доклада в доклад, но ему нигде не дано обоснования. В чем неудача? Каковы были цели реформы? В чем результат противоречит целям? Напротив, из слов идеологов реформы следует, что «сделано великое дело» — демонтирована промышленность СССР. Отказ от рефлексии, от холодного структурного анализа политики 90-х годов ведет к методологической беспомощности в выработке новой политики. Именно под углом зрения методологии рассмотрим главные положения нового подхода.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23