Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Наследницы

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Кауи Вера / Наследницы - Чтение (стр. 13)
Автор: Кауи Вера
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Ни он, ни она никогда в жизни не ощущали подобного взрыва страсти. Но у всего, что достигает вершины, остается лишь одна дорога — вниз, и поэтому каждая их новая встреча была для них неожиданным подарком. На этом, собственно говоря, и держался их брак, как цинично полагала Доминик. Их отношения были больше похожи на затянувшийся роман, чем на супружество, их встречи — в городах, в которых они оба случайно оказывались, — носили отпечаток чего-то тайного, запретного, как украденные любовниками полчаса, когда ревнивый муж и сварливая жена напрасно ждут в вестибюле гостиницы.

Проживи они вместе хотя бы некоторое время, и непрочное основание их союза разлетелось бы на куски, потому что обоим нужен был если не риск, то хотя бы иллюзия риска. Эта связь была больше похожа на адюльтер. Потому что настоящим мужем Доминик был «Деспардс», а женой Блэза — требовательной и ревнивой — Корпорация Чандлеров. Они встречались тайком от законных партнеров, и эти свидания были, словно жгучим перцем, приправлены риском, что их могут выследить.

— Вообще-то мне сейчас следовало бы сидеть за столом переговоров в Гонолулу… — говорил Блэз. Или Доминик мурлыкала:

— Считается, что в данный момент я лечу в Женеву.

Ты стоишь мне денег и времени, мой прекрасный дикарь.

— Всегда любил прогуливать, — отвечал Блэз.

И они расставались, освеженные друг другом, до тех пор, пока один из них снова не принимался разыскивать другого, и междугородный звонок всегда кончался новой встречей в новой постели. У них не было дома. В Париже они пользовались домом на авеню Фош, в Лондоне жилым этажом «Деспардс», если Чарльз отсутствовал, или отелем. В Гонконге в их распоряжении была квартира Доминик, а в Нью-Йорке три комнаты на сороковом этаже Чандлер-тауэрс. А гостиницы есть во всех городах мира.

Они нигде не бывали вместе. Их никогда не видели ни в ночных клубах, ни в дискотеках, ни на международных приемах или дружеских вечеринках. Они встречались только для того, чтобы заниматься любовью — больше их ничто не объединяло. Но это был секс такого высочайшего класса, что его оказывалось достаточно для продолжения отношений.

Блэз предложил Доминик выйти за него замуж в первом приступе помешательства, когда от одной мысли о том, что кто-то другой может обладать ею, у него темнело в глазах. Доминик приняла предложение, потому что он был Блэзом Чандлером. Став его женой, она получала доступ в мир международного бизнеса, что открывало новые горизонты в торговле антиквариатом. Некоторое время Блэз пребывал в заблуждении, что страстно влюблен, влюблен на всю жизнь, и только когда кипящая лава стала покрываться коркой и твердеть, он понял, что в его чувстве реальным было лишь желание. Но Доминик была настолько хороша в постели, что и теперь разлука с ней вызывала ощущение щемящей тоски и напряжения, от которого он мог избавиться только одним способом. Два года он не смотрел на других женщин — Доминик давала ему такое безмерное удовлетворение, что, когда приходила пора, он снова тянулся только к ней. Он ясно понимал, насколько сексуальна его жена — то, что было для него удовольствием, для нее было потребностью. Жизни без секса для нее не существовало, и в тех случаях, когда он не отвечал на ее призыв — отчасти из-за неотложных дел, отчасти для того, чтобы сохранить хоть какую-то независимость, — она искала удовлетворения с другими.

Но то, что она всегда к нему возвращалась, для него служило доказательством собственного превосходства в этой области. Он никогда не позволял себе думать иначе. Кроме того, существовали и дополнительные мотивы, подстегивающие любого человека: зависть мужчин и ненависть женщин. Доминик дю Вивье была бестселлером, а издательские права принадлежали ему.

И теперь Доминик, мурлыкая, как ластящаяся кошка, дразнила его, слегка покусывала мелкими белыми зубками. Она всегда называла его «мой прекрасный дикарь», и в обнаженном виде он был именно таким. Меднокожее тело атлета на самой вершине физического совершенства.

Где бы ему ни приходилось бывать, Блэз Чандлер всегда занимался спортом. Он наслаждался, тренируя свое тело, а Доминик наслаждалась результатами. Она скользнула на него, вобрала его в себя, и началась безумная скачка. Ее черные волосы колыхались в такт движению, она то склонялась над Блэзом, так что ее соски скользили по его груди, то откидывалась назад, делая круговые движения, а ее маленькие, совершенной формы груди упруго вздрагивали. Доминик знала, как продлить наслаждение — по тому, как пальцы Блэза сжимали ее тонкую талию, по движениям языка, ищущего ее твердые соски, она чувствовала, насколько он близок к оргазму, и умело удерживала его на грани.

Она любила ощущение власти, ощущение подъема, которое давали ей эти минуты. Перестав сдерживаться, она погнала его, как жокей, ведущий к победе чистокровного скакуна, и когда они вместе пересекли финишную черту невыносимо острого оргазма, раздался ее победный крик. Тело ее вновь и вновь сотрясали судороги наслаждения. Наконец она соскользнула с его блестящего от пота тела и упала, бессильно раскинув руки и ноги, на смятую, покрытую пятнами простыню, в третий раз истощив запас желания.

И только позднее она спросила сонным голосом, словно бы без всякого интереса:

— Есть у тебя какие-нибудь новости о крошке Деспард?

— Эта крошка на голову выше тебя, — ответил Блэз, зная, что жена ни в коем случае не должна заметить или почувствовать его внезапной настороженности. За два года, проведенных с Доминик дю Вивье, он узнал ее гораздо лучше, чем ей того бы хотелось. Он знал, что под безразличием скрывается жгучий интерес. Ее мозг, как и тело, никогда не испытывал полного удовлетворения.

Он зевнул и сказал:

— В последний раз, когда я ее видел, она чувствовала себя неплохо.

— А когда это было?

— Представь себе, вчера.

Доминик рывком села, ее маленькие груди упруго вздрогнули.

, — Она здесь, в Нью-Йорке?

— Была.

— И что делала? Она приезжала в «Деспардс»? Почему я об этом не знаю? Она сказала тебе, зачем приезжала? Где ты с ней виделся? У нее что, здесь клиенты? Что тебе удалось выяснить?

— Ничего, потому что я ни о чем ее не спрашивал, — солгал Блэз. — Знаю только, что она приехала на встречу с клиентом.

Доминик снова легла.

— С клиентом, — тихо засмеялась она. — Могу себе представить…

Что-то в ее бархатном мурлыкающем голосе подсказало Блэзу, что она не только может себе представить, а знает наверняка. Под внешней невозмутимостью Блэза скрывалась интуиция, которая действовала как радар, и этот радар уже давно засек частоту тайных мыслей Доминик. Он знал, например, как тешило ее самолюбие обладание им: его именем, его телом, страстью, деньгами. Она была так уверена в своей власти, что, если бы он изменил ей, это не имело бы никакого значения. В главном он принадлежал ей и будет принадлежать до тех пор, пока она этого хочет. Доминик была создана, чтобы подчинять себе других, и в то же время она любила играть с огнем, балансировать на острие ножа. Это возбуждало и подстегивало ее. Блэз был уверен, что теперь она затеяла игру в кошки-мышки с Кейт Деспард.

Он знал также, что она постарается вовлечь в эту игру и его, чтобы придать ей дополнительную остроту и заодно проверить, насколько он предан.

— Где ты ее встретил? — лениво спросила она.

— На Пятой авеню, — снова солгал Блэз, чтобы навести ее на след и посмотреть, возьмет ли она его.

Доминик провела пальцем по выпуклым мышцам его груди.

— Интересно, к кому она приехала…

— Ты можешь узнать это у Герцогини, — предложил Блэз, зная, что Агата Чандлер — единственный человек, к которому Доминик никогда и ни за чем не обратится.

— У Герцогини?

— Я возил Кейт к ней на ленч. У Кейт оказалось свободное время, а у Герцогини бездна любопытства. — По тому, как вспыхнули сапфировые глаза, он понял, что добился нужного эффекта. — Между прочим, — продолжал он, чтобы добить ее окончательно, — они обе отправились на уик-энд в Колорадо.

— Что?

— Вылетели сразу после ленча, — с готовностью уточнил Блэз.

— Твоя бабка на все готова, лишь бы мне насолить.

— А ты не помнишь, сколько раз она тебя приглашала?

— Только потому, что знала, что я откажусь. — Доминик откинула одеяло и соскользнула с измятой простыни. — Удивительно, что у этой особы есть свободное время, хотя это, наверное, свидетельствует о том, что ее встреча прошла удачно. По всем сведениям, лондонский «Деспардс» жаждет заполучить новую клиентуру.

— От кого у тебя эти сведения? — лениво бросил Блэз.

Доминик рассмеялась низким грудным смехом.

— О, нет, мой дикарь. Не думай, что тебе удастся что-нибудь из меня вытянуть. Займись-ка чем-нибудь другим.

— Но я только и делаю, что занимаюсь другим, и, как мне кажется, совсем неплохо.

Придя в восторг от этой шутки, Доминик порывисто склонилась над ним. Ее волосы упали к нему на грудь. :

— Совсем неплохо! Не могу пожаловаться.

Она ушла в ванную, и он услышал шум воды. Но он знал, что разговор не окончен. Доминик всегда неуклонно шла к цели, и ничто не могло заставить ее свернуть в сторону.

И действительно, она вышла из ванной, завернувшись в полотенце, как в сари, села за туалетный столик, взглянула на себя в зеркало, приблизив к нему лицо, и тут же спросила:

— Все равно, хотелось бы знать, к кому она приезжала. Она не так проста, эта особа, и я ей не доверяю. Надо быть идиотом, чтобы доверять англичанам. Нам предстоит борьба не на жизнь, а на смерть. Я так ей и сказала при встрече.

— Я думаю, до нее дошло, — сказал Блэз.

Доминик потянулась к баночке с кремом и стала втирать его в шею.

— Я слышала, что недавно Рольф Хобарт купил у нее замечательную лошадь эпохи Тан.

— Ну и что? — В голосе Блэза прозвучала скука, Доминик вздохнула и укоризненно покачала головой.

— Если бы я сказала «Хобарт Энтерпрайзис», ты бы сразу навострил уши.

— Это другое дело. Это бизнес.

— А то, чем я занимаюсь, не бизнес? Между прочим, я недавно узнала, что Рольф Хобарт интересуется Востоком.

— Да?

Доминик бросила взгляд на мужа через зеркало. Он лежал, заложив руки за голову, похожий на большого сытого кота. И вполне благожелательно встретил ее взгляд. Она раздраженно передернула плечами и, поняв, что он не собирается поддерживать игру, бросила:

— Вот потому я и не могу положиться на твою информацию, когда дело касается моих клиентов.

— Если ты до сих пор не поняла, что коллекционирование чего бы то ни было, кроме ценных бумаг, не представляет для меня интереса, значит, не поймешь никогда, — пожал плечами Блэз. — Но я хочу предупредить тебя, что я не собираюсь помогать тебе в военных действиях против Кейт Деспард Помни, у меня функции наблюдателя.

Чувственные губы Доминик слегка скривились.

— А я и не рассчитывала, что ты будешь сражаться за меня.

— Ну, и слава Богу.

— Но если у тебя функции наблюдателя, надеюсь, ты не станешь превышать свои полномочия?

— Ты же знаешь, я терпеть не могу вмешиваться в чужие дела.

— Ладно… — мягко произнесла Доминик. — Тогда наблюдай.

— Насколько я понимаю, Чарльз имел в виду нечто определенное, — заметил Блэз.

— Я не позволю, чтобы его сентиментальные порывы влияли на мои шансы. — Ее глаза вдруг вспыхнули, как два сапфира. Это было предупреждением. — Хотелось бы мне знать, почему папа назначил душеприказчиком именно тебя, — произнесла Доминик, наблюдая за ним в зеркало. — Как-никак ты мой муж и в первую очередь должен блюсти мои интересы.

«Так же, как и ты мои», — подумал Блэз.

— И все же я не могу понять, почему ты согласился выполнять эти функции. Ведь по закону ты не обязан это делать, не так ли? Мог бы и отказаться.

— Мог бы, конечно, но обычно это ведет к бесконечным осложнениям. А вдруг бы дело дошло до суда? Тебе тогда пришлось бы туго.

— Так ты принял это предложение, чтобы облегчить мне задачу?

— Отчасти. И потому, что такова была воля Чарльза.

— Что возвращает нас к началу разговора — почему именно ты?

— Потому, что он мне доверял, — ответил Блэз.

— В чем доверял?

«Он попросил меня присматривать за тобой, — подумал Блэз. — Он знал, что я не хочу, чтобы тебе достался „Деспардс“, и дал мне понять, что тоже этого не хочет.

Но он боялся сделать тебе больно. И я как раз предназначен для того, чтобы ты не слишком сильно ушиблась о землю».

— Постарайся быть справедливой, — сказал он.

Синие глаза вспыхнули, как неоновая реклама.

— Я что-то не вижу справедливости по отношению к себе, — мягко возразила она.

Блэз ничего не ответил. Он продолжал лежать с таким видом, будто знает все на свете, и это приводило ее в ярость. Может быть, именно поэтому я до сих пор остаюсь с ним, вдруг подумала Доминик. Была особая прелесть в том, чтобы попробовать довести этого человека до точки, где старомодные идеалы порядочности, честности и справедливости, которые в него вбила эта бабка-скво, вдруг оказались бы ненужными. До сих пор ей это не удавалось, но она не прекращала попыток. Что-то в ней требовало подвергать всех и вся проверке на прочность, шла ли речь о людях или вещах. Если они ломались, она выбрасывала их прочь.

Теперь она поняла, что в ее руках оказался идеальный объект для ее опытов. Хваленая непредвзятость Блэза.

Она ни на секунду не верила в то, что Чарльз просил его следить за собственной дочерью. Нет, именно за падчерицей. Доминик всегда подозревала, что, несмотря на внешние проявления привязанности, отчим любил ее не за то, чем она была, а вопреки этому. Именно поэтому он не завещал ей «Деспардс», тем самым как бы сказав: «Извини Доминик, ты старалась, как могла, и я тобой восхищаюсь, но я тебе не доверяю. Я люблю тебя, но не могу закрывать глаза на то, что ты из себя представляешь, и вовсе не того я хотел бы для „Деспардс“. Вряд ли ты станешь вести себя честно и порядочно, поэтому я и прошу Блэза не спускать с тебя глаз».

Да, желчно подумала она. Вот в чем его доверие…

И тут же рассмеялась, потому что, хотя родной отец научил ее относиться к этому понятию с презрением, Блэзу она все-таки доверяла. В этом мире нельзя доверять никому, кроме себя. Каждый идет своим путем, именно так поступала и она сама. После детства, проведенного с отцом, который больше всего на свете заботился о своем комфорте, и матерью, относившейся к ней как к подкидышу, ей все-таки удалось получить все, что она хотела — или почти все, — не прилагая особых усилий. И только неожиданное препятствие замедлило ее продвижение к вершине. Но это временная остановка. А то, что Чарльз Деспард в конце концов сумел ускользнуть из расставленных ею сетей, лишний раз доказывает, что люди недостойны доверия. «Люди — это пешки в игре жизни, — учил ее отец. — Используй их, манипулируй ими, но помни, что они опасны. Никогда не допускай их в свой внутренний мир, потому что в один прекрасный день они взорвут его.

Смотри, наблюдай, пользуйся случаем, но не позволяй завладеть собой никому и ничему».

Доминик не отдавала себе отчета в том, что она превратилась в бесчувственное существо, неспособное любить никого, кроме себя, да ее это и не заботило. Она знала только, что ей нужна власть, нужно место, где до нее никто не мог бы дотянуться. Только тогда она почувствует себя в безопасности.


— Теперь я понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите, что здесь рай земной, — сказала Кейт, когда они с Джедом не спеша возвращались к дому. — Эта страна так чиста и нетронута: ни дыма, ни пыли.

Все вокруг было белым, лишь на верхушках сосен и елей проглядывала темная зелень, слегка дрожали на ветру тонкие ветки осин.

— Зато в Денвере всего этого теперь хоть отбавляй.

Раньше люди приезжали сюда лечить легкие. А теперь они ездят в Аризону.

Вот по-настоящему хороший человек, думала Кейт, а его отношение к ее занятиям должно послужить ей уроком. Он никак не мог взять в толк, почему некоторые люди готовы платить сотни тысяч долларов за китайскую безделушку. Или стул. Или картину. Хорошая лошадь — это понятно, здесь лошадь действительно ценилась на вес золота, особенно сейчас, в снежную погоду, когда без нее не управиться со скотом даже с помощью вертолета. Он сам выложил три сотни долларов за Хэнка, но как можно платить целое состояние за блюдо или вазу, в голове у него не укладывалось. И Кейт вдруг поняла, как трудно ей привести разумные доводы в защиту того, что было смыслом ее жизни.

Сейчас, находясь рядом с Джедом, она чувствовала, что ее мир действительно нуждается в защите, особенно когда попыталась объяснить, что значит заниматься коллекционированием. Отрицание Джеда было совсем другого рода, чем отсутствие интереса, характерное, скажем, для Блэза Чандлера. Тот понимал искусство, даже если его интересы и лежали в совсем иной области. Джед даже не пытался понять: жесткая конкуренция, жажда обладания, азарт — все это казалось ему верхом глупости, и Кейт показалось, будто Джед распахнул окно и впустил в тепличную атмосферу комнаты, где она жила, порыв холодного ветра со Скалистых гор. Ей вдруг открылась истинная причина ее панического броска в Нью-Йорк: репутация «Деспардс» значила много, но еще важнее, как она со стыдом поняла, была ее собственная. Она хотела спасти себя как эксперта, спасти крохотную частицу той истинной Кейт, на которую смотрел Джед чистым и острым взглядом. Этот взгляд поставил все на свои места.

Мир состоит из множества миров, но каждый человек видит свой узкий, ограниченный мирок. Теперь Кейт поняла, что это не правильно. Существуют миры, в которых лошади эпохи Тан, вазы эпохи Мин, старые мастера и георгианское серебро не значат ровным счетом ничего, потому что они не являются необходимыми вещами. Джед принадлежал именно к такому миру..

Ее беда, как поняла она теперь, именно в том, что она никогда не знала и не пыталась узнать иные миры. В мире, в котором она родилась, значение имело только искусство. После школы, где ее любимым предметом всегда было искусствоведение, она отправилась в колледж, и люди, которых она допускала в свой крошечный, ею созданный мирок, принадлежали только к миру искусства. Потом год за границей, во Флоренции, застывшем произведении искусства. И вот теперь — «Деспардс». Она совсем забыла или даже не знала, что где-то лежит другой, большой мир. Упорное безразличие Джеда показало ей, как велик этот мир и как мал ее. Он считал, что то, чем она занимается, может еще сойти для женщины, но для мужчины…

По крайней мере, для настоящего мужчины.

Как бы то ни было, поездка оказалась поучительной не только в этом смысле. Когда она глядела на горы, то казалась себе совсем маленькой. Она поняла, что всегда носила с собой лупу оценщика, которая мешала разглядеть лес за деревьями, и в результате первая же нависавшая ветка выбила ее из седла. Поддельная лошадь не могла изменить ничью жизнь, разве что ее собственную и тех, кто вращался в ее узком мирке.

Она сделалась в буквальном смысле слова одержимой «Деспардс», не думала ни о чем другом. А если ты теряешь связь с реальным миром, для тебя все кончено.

А ведь отец говорил ей об этом. Он был широким и щедрым человеком, любил людей, любил общаться. Застенчивость она унаследовала от матери, которую всегда приводила в ужас мысль о большом обществе. Все последнее время Кейт делала над собой огромные усилия, но все равно предпочитала обеды в узком кругу, со старыми друзьями. Хотя сейчас она с беспощадной ясностью осознала, что настоящих друзей у нее никогда не было. После предательства отца она поставила барьер между собой и людьми, и пробиться через него было трудно. Только дважды в жизни она допускала мужчин в свой внутренний мир, и оба раза эти отношения не приносили ей ничего, кроме разочарования. С девушками из колледжа она дружила, пока они учились, потом они перестали видеться, или, как с чувством вины поняла сейчас Кейт, она сама не искала с ними встреч. До сих пор в ее жизни главное место занимал Ролло, которого она наделила чертами выдающейся личности, почти гиганта. Но теперь, глядя на него с высоты Скалистых гор, она видела, что и он вряд ли значительнее других.

Что такое есть в этом воздухе, с интересом думала она, что заставляет человека так ясно видеть? Но что бы это ни было, она испытывала облегчение и благодарность. Впервые ей казалось, что Судьба приняла ее сторону в Игре Жизни.


Блэз и сам толком не понимал, что заставило его сесть на первый же самолет в Денвер вместо того, чтобы лететь в Йоханнесбург. Но как только за его женой закрылась дверь, и он вернулся в спальню, увидел смятую постель, почувствовал одуряющий запах секса и духов Доминик и вспомнил, что большую часть из тех десяти часов, которые они провели вместе, они занимались так называемой любовью, только в их случае любовь не имела к этому никакого отношения. И что-то внутри его восстало. Это был секс — жадный, грубый, животный секс, опустошивший его и оставивший чувство раздражения. Вдруг ему захотелось свежего воздуха и открытого пространства.

Он позвонил в транспортное отделение Корпорации и выяснил, что из Ньюарка вылетает грузовой самолет, который доставит его в Денвер к шести утра. Потом он встал под душ и принялся яростно тереться губкой, словно желая смыть с себя даже воспоминание о Доминик, а когда оделся, на нем были джинсы, фланелевая рубашка и старая летная куртка, привезенная еще из Вьетнама. В этой одежде он чувствовал себя совсем другим человеком. Порой ему этого хотелось, и этому настроению всегда сопутствовало желание вернуться в Колорадо.

Он не стал звонить Герцогине — она любила приятные сюрпризы.

Самолет приземлился в Денвере в 6.05. Там Блэз пересел на вертолет и полетел в Аспен, чтобы забрать почту для ранчо. Когда он летел над горнолыжными трассами, чистыми и белыми после ночного снегопада, ему пришла в голову блестящая идея. Снег был великолепен — нигде в мире нет такого снега, как в Скалистых горах, которые огромным барьером отгораживают материк от штормов, идущих с западного побережья. С вертолета было видно, что условия для спуска идеальны: , лыжи будут рассекать снег, не встречая сильного сопротивления, и в то же время не увязать в глубоких местах.

— Что это на тебя нашло? — спросил Уолт Верной, наблюдая, как Блэз переодевается в лыжный костюм, который он только что приобрел в его магазине.

— Мне вдруг смертельно захотелось прокатиться, — признался Блэз.

— Должно быть, ты малость обалдел от своего Нью-Йорка и всех этих мест, по которым мотаешься.

— Точно. Именно так я себя и чувствую.

— Ну, снегу сейчас навалом, так что катайся где хочешь.

— Думаю попробовать спуститься с Аспена.

У Уолта поднялись брови.

— Дружище, а ты помнишь, что время бежит и никто из нас не молодеет?

Но Блэзу было просто необходимо дать выход физической силе, направить ее на что-то другое, а не на женское тело. Хотелось скорости и риска, вдохновения и очищения, которые ему всегда давали лыжи, хотелось ощущать, как в лицо дует ветер, слышать, как шуршит снег под лыжами, когда несешься по склону со скоростью шестьдесят миль в час. Слезая с подъемника, он увидел, что не первый на горе — там уже появилось несколько одержимых лыжников, которые хотели воспользоваться преимуществом раннего часа. Он набрал полную грудь воздуха и почувствовал, как кровь быстрее потекла по жилам. Я застоялся, подумал он, надо выбираться сюда чаще. Он проверил крепления, поудобнее взял под мышки палки и оценил взглядом склон, казавшийся не таким уж крутым из-за большой длины. Внизу трасса становилась более пологой и расширялась на уровне долины, поросшей соснами.

— Первым хотите? — раздался за его спиной звонкий женский голос. Девушка оказалась юной блондинкой и явно не могла понять, что делает такой, с ее точки зрения, немолодой человек на почти вертикальном склоне в две с половиной тысячи футов длиной.

— Прошу, — произнес Блэз, давая ей дорогу.

Она еще раз окинула его удивленным взглядом, пожала плечами и движением, которое, казалось, не стоило ей ни малейшего усилия, оттолкнулась левой лыжей.

Правая сомкнулась с ней, как смыкаются лезвия ножниц, и девушка устремилась вниз. Он с наслаждением набрал в легкие воздуха и ринулся вслед за ней. Она была настоящим асом и выделывала крутые виражи, оставлявшие в снегу легкий, как прикосновение пера, след, который он повторял почти с предельной точностью. Он чувствовал, как растворяются в полете душа и тело. Какая-то часть сознания контролировала движение, в то время как другая наслаждалась красотой, пьянящим воздухом, белизной снега, ароматом сосен. И все это время бедра и колени работали в безупречной слаженности. Девушка все еще была впереди, он видел, как она на миг обернулась, а потом зажала палки под мышками и сильнее согнула колени.

«Дурочка несчастная!» — Мелькнуло у него в голове, но она оказалась неуязвимой в своем мастерстве и в конце вертикали развернулась по безупречной параллели, и в лицо ему презрительно полетела снежная пыль. Девушка оперлась на палки, разглядывая его с откровенным интересом, и проговорила:

— Ничего не скажешь, кататься вы умеете. Профессионал?

— Да, но не в лыжах, — ответил Блэз.

— Хотите еще разок?

— Извините, в другой раз. Нет времени.

Она пожала плечами.

— Вечно мне не везет. — И направилась к подъемнику.

В половине девятого вертолет закружился над ранчо, постепенно снижая высоту, и Блэз счастливо вздохнул.

Он снова был дома.

Родился он в Париже и жил во Франции до девяти лет, когда погибли его мать и очередной отчим. Но Блэз считал себя американцем, несмотря на то, что отец у него был француз. Он стал тем, чем был, благодаря бабке, которая искоренила в нем европейский дух и сделала его истинным сыном американского Запада. Даже сейчас вид долины наполнял его гордостью и успокаивал. Он поездил по всему свету, два года провел во Вьетнаме, но долина Ревущего Потока оставалась для него самым красивым местом в мире. Несмотря на то, что он провел бессонную ночь, несмотря на знакомую боль в паху, саднящие следы женских ногтей на спине, он по-детски улыбался, представляя себе лицо Агаты. Она никогда не стеснялась в выражениях, и это качество Блэз полюбил с того момента, когда он, испуганный девятилетний мальчуган, только что потерявший мать, увидел ее впервые. Он посмотрел на пожилую даму в неописуемом драгоценном уборе, на ее орлиный профиль, и решил, что перед ним королева.

И думал так до тех пор, пока не узнал, что она герцогиня.

— Мальчик, ты знаешь, кто я такая? — спросила она, склонившись над ним.

— Bien sur. Вы моя grandmere Americainenote 3.

— Говори по-английски, когда обращаешься ко мне.

— Хорошо, бабушка.

— Мне наплевать, что тебе говорила твоя мать, и наплевать на то, что отец твой был французом. Чандлеры американцы, слышишь? — Она обошла вокруг него, с отвращением разглядывая его европейскую одежду и прическу. — Первым делом ты у нас станешь похож на американца. Верхом ездишь?

— Да, бабушка.

— Но пари держу, что не так, как у нас на Западе.

Небось катаешься на этаком плоском кусочке кожи, величиной с тарелку. Мы научим тебя ездить как положено.

Тебе известно, что такое Дикий Запад?

— Да. Это место, где живут ковбои и индейцы.

— Верно. Вот это Минни, она индианка. — Она устремила на него пронзительный взгляд черных глаз. — Я тоже. И ты. Ты на одну восьмую индеец.

Он вытаращил глаза от восторга и замирающим голосом спросил:

— А какого племени?

— Шошонов.

Он снова и снова в упоении повторял про себя это слово. Он почти индеец! Шошон!

А раньше ему говорили, что его американская бабушка просто невежественная дикарка. Он привык к содроганию в голосе матери, когда она о ней упоминала. Теперь он понял: мать стыдилась того, что в ее жилах течет индейская кровь. А он никак не мог понять почему. Ему очень понравилась бабушка. Она была, по его мнению, настоящей дамой, герцогиней. С тех пор он всегда думал о ней как о герцогине и не называл по-другому. И вскоре французское детство было забыто.

Блэз почти никогда не виделся ни со своей сводной сестрой, которую считал глупой и жадной, ни со сводным братом, о котором было известно, что тот просто дурачок.

Однако бабка всегда блюла их интересы — потому что в жилах этих людей текла ее кровь, хотя они навещали ее, только когда им нужны были деньги. Никто из многочисленных знакомых его сводного брата и не подозревал, что бабка у него наполовину индианка, «полукровка», как они бы выразились. Отец его сводной сестры, аргентинец, помешанный на чистоте своей испанской крови, словно начисто забыл то обстоятельство, что, в сущности, некоторые из его предков были такими же индейцами, как и бабка его жены. А Блэз гордился тем, что он индеец, настоящий американец, потомок тех, кто встречал «Мэйфлауер» на берегу.

И теперь, когда вертолет пролетел над рекой и впереди показался розовый дом, стоящий посреди неподходящего по стилю строго распланированного итальянского сада, Блэз ощутил прилив гордости. Пусть все твердят о недостатке вкуса — это его дом. Вдруг он заметил внизу коня, который на полном галопе несся к живой изгороди, и, узнав его, пробормотал: «Какого черта!», скорее удивленно, чем раздраженно. Генерал отличался не слишком уравновешенным нравом, и чужим его не давали. Это был очень крупный вороной жеребец, а если он закусывал удила, то остановить его было непросто. А сейчас кто-то направлял его прямо на изгородь. Но конь легко перемахнул через нее, высоко поджав задние ноги. Когда он приземлился, с головы всадника слетела шляпа, и изумленному взгляду Блэза предстали когда-то огненно-рыжие, а теперь каштановые волосы Кейт Деспард. Вертолет опустился ниже — лошади привыкли к нему, — и Блэз увидел, что девушка собрала Генерала, который загарцевал, словно говоря всем своим видом: «Ну, разве я не молодец!», а она, прикрыв ладонью глаза от солнца, поглядела вверх. Когда машина спустилась еще ниже, так что теперь Кейт наверняка могла разглядеть его в кабине, она просияла улыбкой и приветливо помахала рукой. Потом он потерял ее из виду — вертолет повернул к посадочной площадке за домом.

Когда Блэз нырнул во влажную жару оранжереи, Кейт была уже там, но по радостному, изумленному виду Герцогини Блэз понял, что сюрприз все равно состоялся, и, обнимая бабушку, взглядом выразил Кейт свою признательность.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35