Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Алекс Делавэр (№12) - Выживает сильнейший

ModernLib.Net / Триллеры / Келлерман Джонатан / Выживает сильнейший - Чтение (стр. 13)
Автор: Келлерман Джонатан
Жанр: Триллеры
Серия: Алекс Делавэр

 

 


От Стерджиса – его личное дело в Управлении полиции полно жалоб и взысканий – можно было в любое мгновение ждать какой-нибудь неконтролируемой вспышки. Но пока все обошлось без фейерверка.

Делавэр сохранял полное спокойствие, только глаза его находились в постоянном движении.

Истинный психоаналитик. И он вступалнесколько раз в разговор.

Интересовался акцентом, расспрашивал о семье.

Как будто беседовал с пациентом, пришедшим на консультацию. После первого ранения, когда Даниэла поместили в центр реабилитации «Рехаб», ему пришлось некоторое время общаться с психотерапевтами, и впечатление от этого осталось более благоприятное, нежели можно было предположить. Годами позже, уже в процессе работы, он еще несколько раз прибегал к их услугам, а в деле Мясника доктор Бен Давид оказал ему весьма серьезную помощь.

Но все это уже в прошлом.

Пытливый, оценивающий взгляд синих глаз – вовсе не холодных, какими они наверняка могут быть.

У детектива глаза зеленые, и блестят почти болезненно. Интересно, что испытывает подозреваемый, когда Стерджис смотрит на него в упор?

Двое таких разных людей, и все же у них приличный опыт работы в одной упряжке, да еще с очень неплохими показателями.

Друзья, если верить информации.

Приверженец однополой любви и обыкновенный гетеросексуал.

Интересно.

До него Даниэл знал только одного полисмена-гея, и то не слишком хорошо. Тот занимался центральным регионом страны. Ничего женственного в нем не было, никаких специфических ужимок – но он ни разу не был женат, не общался с женщинами, а сослуживцы, знавшие его еще по армии, рассказывали, что как-то ночью он отправился на пляж в обществе другого мужчины.

Полицейский из него был так себе, не лучше, но и не хуже других. Никто особенно его не допекал, но коллеги все же заметно сторонились. Даниэл понимал, что карьеры тому не сделать.

Как и Стерджису.

Подобные аспекты жизни человека для Даниэла были весьма абстрактными, лишенными какой-либо морально-нравственной или религиозной подоплеки.

Свои отношения с Богом Даниэл считал делом глубоко личным, а поэтому его нисколько не беспокоило поведение окружающих, если только оно не ущемляло его собственную свободу или свободу его семьи.

Семья... В Иерусалиме сейчас утро, но еще слишком рано, чтобы тревожить Лауру телефонным звонком. Как многие люди искусства, она вела преимущественно ночной образ жизни, долгие годы борясь со своими, внутренними часами, чтобы выкроить время для воспитания детей и общения с мужем. Теперь, когда дети уже подросли, Лаура берет реванш: до рассвета набрасывает эскизы, пишет, читает, потом спит и поднимается с постели только к восьми-девяти вечера.

И при этом мучается комплексом вины: иногда Даниэлу с трудом удается убедить ее в том, что он с удовольствием сам приготовит себе кофе.

Поджав колени, Даниэл закрыл глаза и представил себе белокурые волосы, мягко обрамлявшие прекрасное лицо спящей жены. Последний раз он поцеловал ее уже на ходу, торопясь в штаб-квартиру.

Ох... Я чувствую себя такой лентяйкой, милый. Мне же нужно приготовить для тебя завтрак.

Я никогда не завтракаю.

Ну – все равно, помочь тебе собраться.

Она потянула к себе его голову для поцелуя и тут же оттолкнула ее.

Я так и не почистила зубы, изо рта пахнет.

Я люблю твой запах.

Губы прижаты к губам, ее рот уступает, поддается, язык касается языка.

Открыв глаза, Даниэл обвел взглядом пустую комнату.

Квартира в Иерусалиме выглядит совсем иначе, там буйство красок – картины Лауры, яркие бантики, рисунки ее друзей.

Друзей-художников, с которыми так редко удавалось перекинуться словом.

Кисть, обмакнутая в кровь...

Что бы о такой живописи сказала Лаура?

Кроме самых общих фактов, он никогда ей ничего не рассказывал.

И это прекрасно себя оправдало за двадцать лет их совместной жизни.

Двадцать лет. По сегодняшним меркам – вечность.

Растворить свое "я" в чужом, слить два в одно.

Сделать должное.

Хорошо бы знать, что в этом деле является должным.

Глава 28

Утром по дороге в университет я вспомнил, что звонка от Хелены так и не было.

Ладно, самоубийство можно на время отложить в сторону. Работы и так хватает.

Я включил компьютер и проверил все доступные базы данных. Нашел достаточно информации, но в ней евгеника никоим образом не соприкасалась с убийством.

В библиотеке, набрав кипу журналов, попробовал отыскать «Утечку мозгов», числившуюся под рубрикой «Оценка интеллекта». Из трех имевшихся в фонде экземпляров на полке остался один, зажатый сборниками психологических тестов. На соседнем стеллаже я заметил тонкую брошюру под названием «Наука наизнанку: правда об „Утечке мозгов“» и прихватил ее тоже. Уселся в тихий угол, принялся листать страницы в надежде увидеть хоть какое-то упоминание о DVLL.

Ничего.

Не нашел я и ни одной статьи, в которой бы евгеника оказалась связанной с серийными убийствами. Но то, что я узнавал из мелькавших перед глазами строк, заставляло продолжать переворачивать страницы.

Потому что идея пестовать одних и лишать жизни других во имя блага всего общества брала свое начало вовсе не в Третьем рейхе с его программой борьбы за чистоту расы.

И не погибла вместе с ним.

* * *

Мысль об искусственном отборе человеческих существ с целью создания совершенной расы привлекала умы интеллектуальной элиты на протяжении столетий, но лишь в конце девятнадцатого века она получила в Европе и Америке респектабельные научные одежды – благодаря усилиям весьма уважаемой фигуры английского психолога и антрополога Фрэнсиса Гальтона.

Сам лишенный возможности иметь детей, Гальтон свято верил в то, что в конечном счете выжить смогут лишь этнически самые сильные личности. Такие качества, как интеллект, энергичность, прилежание в труде, считал он, являются не более чем самыми общими параметрами индивидуума, подобными росту или цвету волос, в основе которых лежат фундаментальные законы наследственности. Для того, чтобы сделать общество лучше, государству следует собирать и хранить детальную информацию по умственным, физическим и этническим особенностям каждого гражданина, причем личности с наивысшими показателями должны быть материально заинтересованы в продолжении рода, а их противоположности – поощряться за безбрачие. В 1883 году Гальтон с целью краткого описания данного процесса ввел в научный обиход термин евгеника,по-гречески означавший «хорошее рождение».

Примитивные теории Гальтона были основательно подорваны трудами Грегора Менделя, австрийского монаха, занимавшегося селекцией растений и обнаружившего, что одни наследственные черты из поколения в поколение склонны к повторению и доминированию, другие же затухают и сходят на нет. Дальнейшие исследования доказали, что и самые дефектные гены передаются потомству от абсолютно здоровых, по сути, родителей.

Даже овощи не хотели соответствовать предложенной Гальтоном модели.

Однако то, что Менделю удалось проследить механизм наследственности, прибавило прыти последователям Гальтона, и евгеника стремительно стала укреплять свои позиции. В 20-30-е годы нашего века чуть ли не каждый занимавшийся генетикой ученый полагал, что умственно отсталых людей и других «дегенератов» необходимо активно удерживать от процесса производства себе подобных.

По обеим сторонам Атлантики подобные взгляды начали проникать в общество еще раньше: уже в 1917 году профессор Ист, занимавшийся генетикой в Гарвардском университете, яростно доказывал, что необходимо решительно сокращать количество «дефективной эмбриональной плазмы» путем введения для определенной части населения раздельного проживания и стерилизации.

Одним из основных поклонников Иста был человек, которого я в своей собственной области считал светочем.

Меня учили тому, что Генри Г. Годдард, преподаватель колледжа из города Вайнленд, Нью-Джерси, являлся пионером психологического тестирования. Но я никогда не знал, что мой кумир видел причину слабоумия в одном-единственном испорченном гене и с энтузиазмом вызвался начать программу интеллектуального тестирования тысяч прибывающих на остров Эллис[4]иммигрантов с целью выбраковки неугодного генетического материала.

Необычное открытие Годдарда – примерно 80% итальянцев, венгров, русских и евреев оказались умственно отсталыми – было без тени сомнения воспринято как факт довольно широким кругом интеллектуалов и законодателей, и в 1924 году конгресс США принял специальный акт, значительно сокращавший въезд выходцев из восточно– и южно-европейских стран. Акт обрел силу закона после подписания президентом Калвином Кулиджем, заявившим: «Америка должна оставаться американской. Самой биологией доказано, что смешение с другими представителями ведет нордическую расу к вырождению».

Ноги у колосса были из глины.

У Годдарда нашлось немало сторонников. В одной из сносок я обнаружил ссылку на статью другого гиганта – Льюиса Термана из Стэнфордского университета, разработчика специальной методики тестирования детей, которая помогала выявить причины трудностей в учебе. Но на этом Терман не остановился, провозгласив в качестве основной цели «сокращение воспроизводства слабоумных», что в дальнейшем должно привести к «уменьшению экономически необоснованных затрат». По Терману, интеллектуальная недостаточность была «обычным делом в испано-индейских и мексиканских семьях Юго-Запада США, а также среди чернокожего населения. Их отсталость представляется общим признаком расы... дети этих групп должны обучаться в отдельных классах... Им не под силу понятие абстракции, но они часто становятся отличными рабочими... с точки зрения евгеники, своим необычайно быстрым размножением они ставят перед обществом серьезную проблему».

Но главным радетелем евгеники в США был профессор чикагского университета Чарлз Давенпорт, веривший в то, что проститутки выбирают свою профессию из-за доминантного гена «внутреннего эротизма».

Будущее белой Америки Давенпорт предлагал обеспечить путем кастрации мужской половины неполноценных этнических групп.

Кастрация, подчеркивал он, невазорезекция[5], поскольку последняя, лишая способности к продолжению рода, способствует распространению сексуальной распущенности.

Взгляды Давенпорта оказали влияние на законотворчество, выходящее далеко за рамки регулирования притока иммигрантов, их приняли на вооружение многие организации, занимавшиеся вопросами социальной защиты населения, включая первых ласточек движения по планированию семьи. Термин «окончательное решение» впервые прозвучал в стенах Национальной ассоциации благотворительных обществ в 1920 году, а за период с 1911 по 1937 год законы о стерилизации были приняты в тридцати двух штатах Америки, в Германии, Канапе, Норвегии, Швеции, Финляндии, Исландии и Дании.

Наиболее деятельным из добровольных санитаров от генетики стал американский штат Калифорния, где еще в 1909 году в соответствии с указанием властей о принудительной стерилизации тех пациентов больниц, которые были признаны «сексуально или морально извращенными, ненормальными или умственно отсталыми», в операционных весело зазвенели скальпели. Четырьмя годами позже местный закон расширил категорию, включив в нее не находящихся на стационарном лечении лиц, страдающих «заметными отклонениями от нормального умственного развития».

Эта политика достигла своего пика в 1927 году, когда в Вирджинии по решению Верховного Суда США, подписанному судьей Оливером Уэнделлом Холмсом, была насильственно стерилизована Кэрри Бак – молодая одинокая мать. В своем вердикте Холмс не только предписывал осуществить процедуру, он восхвалял ее как «победу разума и компетенции»; понятие принудительной вакцинации, говорил судья, достаточно широко, чтобы включить в себя и перерезание фаллопиевых труб. Трех поколений недоумков нам вполне достаточно...

Ребенок Кэрри Бак – «третье поколение недоумков» – вырос в блестяще одаренного студента. Саму Кэрри в конце концов выпустили на волю из лечебницы для слабоумных и эпилептиков, и остаток своих дней она прожила, выйдя замуж за шерифа крошечного городка. Позже было признано, что никакой умственно отсталой она не являлась.

Но решение Холмса подстегнуло темпы стерилизации, и к началу семидесятых по всей стране были прооперированы более шестидесяти тысяч человек, в основном – пациенты государственных больниц.

Дело Кэрри Бак послужило прецедентом для нацистов. В 1933 году был принят соответствующий закон, и в течение последующих двенадцати месяцев стерилизации подверглись пятьдесят шесть тысяч немецких «пациентов». К 1945 году под эгидой свастики их количество перевалило за два миллиона. Как писал в «Майн кампф» Гитлер, «право на свободу личности отходит на задний план перед долгом сохранить расу. Требование лишить неполноценных членов общества возможности повторять себя в столь же неполноценном потомстве – требование абсолютно разумное и правомочное. При систематическом и неуклонном выполнении оно представляет собой один из наиболее гуманных актов человечества».

После второй мировой войны начался постепенный откат, вызванный, с одной стороны, отвращением к бесчеловечности нацизма, а с другой – обыкновенной нехваткой хирургов. Кривая «евгенической» стерилизации поползла вниз, и хотя сама практика сохранялась еще на протяжении десятилетий, абсурдные, в свете научных фактов, законы потихоньку отменялись.

Однако об идее не забыли.

Она оказалась живучей.

Но по сравнению с нынешними озарениями отдельных умов и стерилизация представляется банальностью.

Мне показалось, что я провалился в яму с нечистотами.

Исполненные сочувствия предложения оказать помощь в самоубийстве, обращенные к тем, кто разуверился в смысле жизни.

Сообщение из Голландии, узаконившей добровольный уход из жизни при содействии врача: примерно в трети случаев эвтаназия – «убийство из жалости» – осуществлялась без согласия пациента.

Австралийский врач, занимающийся вопросами «биоэтики», заявляет, что религия не является более фундаментом для морально-нравственных критериев, а концепция абсолютной ценности человеческой жизни потеряла всякую актуальность. Своим коллегам он советует цифровыми показателями определять «качество жизни» своих пациентов и оказывать им медицинскую помощь дозированно, в объемах, пропорциональных набранным очкам.

Личности увечные, умственно неполноценные, пожилые, немощные оказываются в самом низу его таблицы, и отношение к ним будет соответственное. В случаях появления на свет младенцев с ярко выраженными аномалиями развития родителям должен предоставляться двадцативосьмидневный срок, в течение которого они могут принять решение усыпить ребенка, «жизнь которого началась так неудачно».

Любой человек, признанный несоответствующим объективному критерию «личность: рациональное мышление и самосознание», имеет право быть умерщвленным без всякого страха перед смертью. Гуманно.

Истинно нежное удушение.

Британская национальная страховая компания не так давно выступила с инициативой осуществления бесплатных абортов для будущих матерей, которые носят в себе генетически неполноценных младенцев – отказавшись от обычного двадцатичетырехнедельного срока и предлагая проводить процедуру непосредственно перед родами.

Опять же в Англии – партия «Зеленых» на своей ежегодной конференции выступила с целью сохранения планеты за 25-процентное сокращение населения страны, заставив тем самым вспомнить о приверженности нацистов к антиурбанистическим идеалам защиты окружающей среды и девственной природы.

Но впереди всех оказалось правительство Китая, уже долгое время на практике осуществляющее жесткий контроль за рождаемостью посредством принудительных абортов, стерилизации и просто доведением младенцев до голодной смерти в государственных детских учреждениях.

В США часто слышимые призывы пересмотреть политику финансирования здравоохранения ставят перед обществом вопрос: а стоит ли бросать деньги на ветер, бездумно тратя их на помощь серьезно больным и генетически неполноценным людям?

В «Ю.С. Ньюс энд уорлд рипорт» я наткнулся на статью, где рассказывалось о том, как тридцатичетырехлетняя женщина с синдромом Дауна боролась за право на операцию сердца и легких, от которой зависела ее жизнь. Медицинский центр Стэнфордского университета отказал ей, поскольку «мы считаем, что пациенты с синдромом Дауна являются неподходящими кандидатурами для подобных операций». То же самое прозвучало и в Калифорнийском университете в Сан-Диего, где женщину посчитали неспособной соблюсти соответствующий медицинский режим. Личный врач больной не согласился с этим, и под давлением прессы обе лечебницы были вынуждены пересмотреть свои позиции. Но как быть с другими, теми, кто не попал в поле зрения общества?

Я вспомнил о случае, произошедшем у меня на глазах несколько лет назад в отделении раковых заболеваний Центра педиатрии. Четырнадцатилетнему мальчику был поставлен диагноз острой лейкемии – болезни, вполне поддающейся лечению, с хорошими перспективами на ремиссию. Проблема состояла в том, что у пациента наблюдалась еще и задержка умственного развития, из-за чего несколько практикантов выразили свое недовольство по поводу бессмысленной траты их драгоценного времени.

Моя попытка говорить с ними ни к чему путному не привела – я же не был их коллегой, лечащим врачом, я не применял химио и радиотерапию, следовательно, не могпонять сути спора. Страстно преданный своему делу старичок-профессор произнес целую речь о Гиппократе и его клятве, о морали и нравственности, чем заставил их смолкнуть. Но затаенное, высказываемое шепотом недовольство осталось.

Какими же врачами станут эти практиканты?

Что избрали они для себя в качестве критерия?

Качество жизни.

Мне приходилось работать с тысячами детишек, у которых были врожденные патологии и дефекты, умственная отсталость, трудности в учебе, хронические и неизлечимые заболевания.

Большинство испытывало обыкновенные человеческие эмоции, в том числе и радость.

Помню восьмилетнюю девочку, жертву талицомида, препарата, регулировавшего протекание беременности, но нередко приводящего к необратимым изменениям плода. Родилась без рук, с вывернутыми, недоразвитыми ступнями. Но как сияли ее глаза, какое счастье жить в них светилось.

Вот качество жизни, которое и не снилось многим высокомерным идиотам из числа тех, кого я знал.

Но в принципе это не так уж и важно, поскольку кто я такой, чтобы судить?

Последователи евгеники утверждают, что уровень общественного прогресса можно измерить, исходя из достижений отдельных, наиболее одаренных личностей, и, в какой-то мере, это так. Однако какая польза от прогресса, если он приводит к бездушию, жестокости, холодным рассуждениям о заслугах, к угасанию искры Божьей в каждом из нас?

Кто тогда станет новыми богами? Этики? Генетики?

Ученые тысячами вступали в нацистскую партию.

Политики?

Одержимые самыми низменными пороками чиновники?

Кто, после того как мир будет очищен от первой группы «дегенератов», станет следующим в хромосомном регистре?

Слабохарактерные? Безобидные? Скучные? Некрасивые?

Пугающая перспектива. Я испытывал отвращение и стыд за то, что психология уже пошла однажды по этому пути.

От расистского пойла, выплеснутого в общество Терманом и Годдардом, мутило. А ведь оба имени произносились среди моих коллег не иначе как с почтением.

Подобно ребенку, внезапно обнаружившему, что его родители – преступники, я ощутил леденящую пустоту в желудке.

Проведя бесчисленное количество тестов, я гордился тем, что знал возможности и недостатки каждой из методик.

Осуществляемое должным образом тестирование представляло собой инструмент бесценный.Но гниль, обнаруженная в сердцевине райского плода, заставила меня задуматься над тем, что еще,несмотря на всю эрудированность в собственной сфере, я мог упустить.

Я просидел в библиотеке пять часов. Приблизилось время обеда, но аппетита у меня не было никакого. Раскрыл «Утечку мозгов».

Суть книги явственно проступила на первых же страницах.

Материальный успех, высокая мораль, счастливый брак, здоровые дети – все это определялось величиной предполагаемого врожденного фактора интеллектуальности, существование которого подвергается сомнению на протяжении десятилетий.

Автор полагал его наличие бесспорным.

Вкрадчивый, льстивый язык: книга адресована читателю думающему и в высшей степени интеллигентному.

Постижение истины через ассоциации. Поцелуй авансом.

Может быть, именно это – плюс попытка успокоить мятущееся от страха перед социальными проблемами сознание верхушки среднего класса – и объясняло популярность издания.

Ни о какой науке тут не могло идти и речи, поскольку на каждой странице я находил ложные предпосылки, неточные цитаты, ссылки на авторитеты, которые при ближайшем рассмотрении не подтверждали, а, наоборот, опровергали автора.

Обещания проиллюстрировать выводы цифрами оказались лишь обещаниями. Современное переосмысление Гальтоновской теории одного гена.

Чушь столетней давности – кто сейчас мог написать эту бессмыслицу?

В биографии автора на последней странице обложки я нашел имя: Артур Холдэйн, занимающийся «общественными науками» доктор философии.

Сотрудник института Лумиса в Нью-Йорке.

Этим информация исчерпывалась.

Суперобложка отсутствовала, значит, не было и фотографии автора.

Отвратительное чтиво.

Отвратительные времена.

Что нового удалось мне узнать?

Сердце ныло, в глазах ощущалась резь.

Что я сообщу Майло и Шарави?

Весть об устойчивом спросе на псевдонаучную писанину?

Но какое отношение это будет иметь к убийству троих детей?

Хищник, крадущийся за стадом, выслеживающий свою жертву...

С дипломом и репутацией ученого?

Ну, раз отдельные человеческие существа не заслуживают права на жизнь...

Нет, он не убийца.

Он – всего лишь вольноопределяющийся биоэтик.

Глава 29

С меня было достаточно.

До «Науки наизнанку» я так и не добрался, поэтому прихватил ее с собой.

На ответчике ждало сообщение: домашний номер Майло и имя – доктор Ричард Силверман.

Рик жил с Майло уже долгие годы, однако разговаривать с ним мне приходилось нечасто. Он больше предпочитал слушать. Сдержанный, аккуратный, в отличной физической форме, со вкусом одетый, он являл собой разительный контраст по отношению к Майло; многие воспринимали их как весьма необычную пару. Я знал, что оба умны, полны тяги к действию, весьма самокритичны, глубоко страдают от своей сексуальной ориентации. Обоим пришлось потратить немало времени, прежде чем они смогли отыскать свою нишу – как независимые личности и в качестве пары. Работа обоих так или иначе была связана с кровью – будучи главным хирургом отделения интенсивной терапии госпиталя «Сидарс», Рик проводил в операционной многие часы. Оставаясь вместе, оба большей частью молчали.

– Спасибо за звонок, Алекс. Как дела?

– Отлично. У тебя?

– То же самое. Слушай, я хотел спросить про Хелену Дал. Ничего конфиденциального, а так просто. Что у нее там?

– В последнее время у меня от нее никаких вестей, Рик.

– Понятно.

– Какие-нибудь проблемы?

– Ну, – протянул он, – вчера она уволилась. Без всяких объяснений. Естественно – то, что произошло, любого может выбить из колеи.

– Да, испытание не из легких.

– Я раз встречался с Ноланом. Не через нее. Он пришел по поводу огнестрельного ранения. Про сестру не сказал ни слова, а мне было не до табличек с именами на груди. Потом кто-то просветил меня.

– А Хелены на дежурстве не было?

– Именно в ту ночь – нет.

– Что-нибудь странного в его поведении ты не заметил?

– Нет. Крупный молодой парень, уверенный в себе, как будто только сошел с рекламного плаката – именно такие призывают вступать в полицию. Я был поражен, что он ни разу так и не спросил про Хелену, хотя, с другой стороны, может, он знал, что ее в то время нет на дежурстве. Зато она, услышав о приходе брата, страшно удивилась. Но не хочу лезть в чужие дела. Увидишь ее – передай от меня привет.

– Непременно.

– И Майло тоже. – Рик рассмеялся. – Ты встречаешься с ним чаще, чем я. Дело с ребятишками его совсем достало. Нет, он не болтает и не жалуется. Только начал говорить во сне.

Половина третьего. По DVLL так и не нашел ни единой зацепки. Робин после полудня куда-то подалась, и пустой дом казался слишком огромным для меня. Скучный день.

Мысли о Хелене и Нолане я отправил на задворки, но звонок Рика вновь заставил меня вернуться к ним.

Что послужило ей причиной для такого решительного, если не окончательного, разрыва?

Обнаруженные в гараже Нолана семейные фотографии? Воспоминания, пересилившие все остальное?

На работе Хелена была компетентным специалистом и сильной женщиной, но дома-то ее ждало одиночество.

Такое же, как и брата, в чем она не отдавала себе отчета.

Уход из жизни Нолана заставил ее задуматься, как закончит свои дни она сама? По какой еще нехоженой тропе пойдет?

Склонность к депрессии как фамильная черта. Не пропущено ли тут что-нибудь важное?

Я набрал ее домашний номер. Пока в трубке звучали гудки, мне лезло в голову самое мрачное.

Значит, Нолан приходил в отделение, ни разу не поинтересовавшись сестрой.

Даже в детстве у нас были разные интересы. Мы даже не дрались – он не замечал меня, я – его. Наверное, это не совсем нормально?

При относительно спокойном и ровном ритме жизни подобная дистанция имела шансы сойти за корректность. Но в случае серьезных потрясений она же могла привести к жесточайшему комплексу вины.

Родителей нет в живых, муж покинул и перебрался в Северную Каролину.

Каждодневная работа в госпитале, героические будни. И возвращение домой, к... Чему?

Отказал самый надежный двигатель?

Делать мне было совершенно нечего, и я решил доехать до ее дома.

Вполне может статься, что она будет валяться в халате на кушетке, поедая что-нибудь вкусненькое перед экраном телевизора, где в это время крутят «мыльную оперу». Или же поставит меня в дурацкое положение, придя в ярость от незваного гостя.

Ничего. Это я переживу.

У меня ушло три четверти часа на дорогу до противоположного конца Вэлли и еще десять минут, чтобы разыскать в Вудленд-Хиллз ее дом.

Он представлял собой небольшое желтое здание, лишенное признаков какого бы то ни было архитектурного стиля, стоявшее на широкой, залитой зноем улице, по обеим сторонам которой тянулись старые, с сочной листвой деревья. На ветвях сидели голуби, регулярно ронявшие на тротуар белесоватые сгустки. Даже на значительном удалении от главной автострады воздух был густым от выхлопных газов и запаха бензина.

Заросший сухой травой газон перед домом требовал стрижки. У крыльца разбросаны крупные, бесформенные кустики маргариток. Дверь гаража закрыта, «мустанга» нигде не видно. Почтовый ящик пуст. На звонок и последующий стук в дверь я не получил никакого ответа.

У соседнего дома стояли две машины: белый микроавтобус и маленькая белая «акура». Я направился к ним. Керамическая табличка с распятием под кнопкой звонка походила на самодельную и извещала, что здесь живет семейство Миллеров. В окне негромко жужжал кондиционер.

Я позвонил.

– Да? – послышался за дверью мужской голос.

– Доктор Алекс Делавэр. Я друг вашей соседки, Хелены Дал. Она что-то давно не появляется, и мы немного беспокоимся.

– М-м... одну секунду.

Дверь приоткрылась, и мне в лицо ударил поток прохладного воздуха. На пороге стояла супружеская пара, обоим где-то под тридцать. Он – высокий, бородатый, с обожженным под солнцем носом, в красной гавайской рубашке, голубых шортах и босиком. В руке – запотевшая банка «спрайта».

Женщина рядом была стройной, с довольно широкими плечами, привлекательным лицом и пушистыми светлыми волосами, взбитыми на макушке. В черные шорты небрежно заправлена голубая майка. Длинные красивые ногти покрыты жемчужным лаком.

– Кто же это беспокоится о Хелене? – спросил мужчина.

– Ее друзья и коллеги, с которыми она работает в госпитале «Сидарс».

Молчание.

– Хелена бросила работу, никому не объяснив почему. Ее сейчас нет в городе?

Он неохотно кивнул, по-прежнему не произнеся ни слова. Сквозь открытую дверь виднелась заново обставленная гостиная.

– Нам просто хотелось узнать, как у Хелены дела. Вы слышали про ее брата?

Новый кивок.

– Здесь он не появлялся. Во всяком случае, мы его не видели, хотя переехали сюда два года назад.

– Но они оба выросли тут, – с акцентом южанки добавила женщина. – Это дом их родителей. Хелена говорила, что брат работает в полиции. Странно, почему он так поступил?

– Вы не знаете, где она сейчас может быть?

– Сказала, что отправляется в отпуск, – ответил мужчина, сделав глоток из банки и предложив ее жене, на что та лишь покачала головой.

– А не упомянула куда?

– Нет.

– Когда она уехала?

– Как, вы сказали, вас зовут?

Я повторил и протянул им свою визитку и удостоверение консультанта полиции.

– Вы и полисмен тоже?

– Иногда я работаю с полицией, но к Нолану Далу это не имеет никакого отношения.

Мужчина почувствовал себя свободнее.

– Я тоже некоторым образом связан с ними. Преподаю в школе вождения, совсем недавно открыл собственное дело. А вы точно не занимаетесь расследованием его смерти – для выплаты страховки или еще что-то в этом роде?

– Совершенно точно. Меня волнует только Хелена.

– Ну, она уехала немножко отдохнуть. Так, во всяком случае, она сама говорила. Неужели ее можно винить за это?

Я отрицательно качнул головой.

– Бедняжка, – проронила женщина.

– Грег Миллер, а это – моя супруга Кэти. – Мужчина протянул мне руку.

– Приятно познакомиться.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27