Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Средневековая Европа. 400-1500 годы

ModernLib.Net / История / Кенигсбергер Гельмут / Средневековая Европа. 400-1500 годы - Чтение (стр. 22)
Автор: Кенигсбергер Гельмут
Жанр: История

 

 


Когда Ричард II (1377–1399) поссорился с могущественной группой английских вельмож, обе стороны пытались победить друг друга с помощью парламента; именно благодаря парламенту узурпатора Генриха IV (1399–1413) признали легитимным правителем после того, как он низложил Ричарда II. В XV в. любая попытка править без парламента, в чем недруги обвиняли Ричарда II, была обречена на провал.

Тем не менее подобное правление еще не означало парламентское правление в подлинном смысле слова. После поражения во Франции Генриха VI, который, как и его дед Карл VI Французский, страдал припадками безумия, центральная власть в Англии рухнула. Местные бароны сражались за свои частные интересы, объединившись в аморфные группировки вокруг Ланкастерской и Йоркской ветвей дома Плантагенетов; эти династии в свою очередь боролись друг с другом за контроль над центральной властью. В этом соперничестве, получившем название войны Алой и Белой Розы (1453–1471), парламент, где преобладали крупные магнаты, не мог играть никакой позитивной роли. Центральная власть и власть закона были восстановлены энергичными королями – представителем Йорков Эдуардом IV (1461–1483) и представителем Ланкастеров Генрихом VII Тюдором (1485–1509). Лишь после этого парламент вновь приобрел важное значение в английской политике.

Во Франции, как и в Англии, короли нуждались в дополнительных налогах для ведения войны; так же, как в Англии, они находили более удобным вводить налоги с согласия тех, кто пользовался властью на местах, – аристократии, духовенства и городов. Для этой цели ассамблеи трех сословий собирались на различных уровнях – местном, провинциальном, региональном, например, на юге Франции – в Лангедоке или в центральных и северных провинциях. В особых случаях созывались Генеральные штаты, представлявшие все королевство. Но французское королевство было гораздо обширнее и сложнее по составу, чем английское. Сознание общности интересов особенно сильно проявлялось в провинциях: во многих из них собрания трех сословий созывались регулярно. В масштабах Франции, однако, общие интересы воплощала скорее монархия, личность самого короля, нежели общенациональный представительный орган. Поэтому короли, руководствуясь прежде всего соображениями практического удобства, а не продуманным планом, стали отдавать предпочтение провинциальным ассамблеям перед Генеральными штатами – плохо посещавшимся и строптивым собранием. Следуя практическим нуждам, особенно необходимости покрывать текущие военные расходы, они предпочитали сначала вводить налоги и лишь затем испрашивать их одобрения. В конце концов и королевские юристы, и общественное мнение молчаливо признали право короля ради неотложных государственных нужд облагать подданных новыми поборами, даже и без этого формального одобрения.

Такое положение вряд ли сложилось бы, если бы Франция не вела длительной войны с Англией или проиграла эту войну. И уже во второй половине XV в. вдумчивый наблюдатель, каким был сэр Джон Фортескью, мог констатировать различие между властью французского и английского короля: первый издавал законы и вводил налоги, хотя и не совсем по своему усмотрению, но во всяком случае достаточно свободно; второй не имел такой возможности. Пользуясь аристотелевским методом рассуждения, Фортескью обобщил это различие и вывел из него теорию двух типов правления. В различных формах эта теория сохранила свое значение в политической мысли Европы вплоть до наших дней.

Налогообложение, сословное представительство и революция в Нидерландах

В Нидерландах герцогам Бургундским приходилось в еще большей степени (по сравнению с Англией и Францией) согласовывать с местными собраниями свои военные действия во Франции. В многочисленных нидерландских герцогствах и графствах, каждое со своими старинными традициями и местным патриотизмом, бургундцев считали чужестранцами. Сознание общности всех провинций рождалось в Нидерландах очень медленно; поэтому политика герцогов, которые стремились централизовать администрацию, финансы и судопроизводство, встречала серьезное сопротивление. Но с еще большим сопротивлением столкнулись требования Карла Смелого увеличить военные налоги. После гибели Карла в битве со швейцарцами (1477) Генеральные штаты по инициативе и при поддержке города Гент арестовали и казнили многих бургундских чиновников, заключили договор с Людовиком XI, уступив Франции ряд бургундских земель, и вынудили молодую герцогиню Марию даровать Нидерландам «великую привилегию», оставлявшую контроль за политической властью в руках провинциальных штатов.

Это была настоящая политическая революция, ибо впервые в одной из западноевропейских стран представительный орган получил реальный контроль за исполнительной властью.

Правда, такое положение пока не могло сохраняться долго хотя бы потому, что практические механизмы парламентского правления еще не были разработаны. Членам собрания Генеральных штатов, депутатам приходилось (в отличие от членов английского парламента) запрашивать право на решение конкретных вопросов у своих выборщиков – провинциальных штатов, а также у городских советов. Никто в те времена не представлял, каким образом такое собрание может эффективно проводить дипломатическую, военную или финансовую политику в условиях быстрой смены обстановки. В подобной ситуации мужу Марии, Максимилиану Австрийскому, в конце концов удалось восстановить в Нидерландах герцогскую власть, хотя прошло немало лет, пока был ликвидирован конфликт с Фландрией и прекратилась открытая гражданская воина, начавшаяся после того, как граждане Брюгге и Гента фактически захватили Максимилиана. Проблема отношения между верховными правителями и штатами в Нидерландах была решена лишь столетие спустя.

Испания

По сравнению с драматическими событиями в Северо-Западной Европе политическая история Иберийского полуострова в XIV–XV вв. развивалась относительно спокойно. Героическая эпоха Реконкисты (освобождение Испании от мавров) ушла в прошлое, хотя сам процесс еще не закончился, поскольку в руках мавров оставалась Гранада. Правителей Арагона (Арагон, Валенсия и Каталония) интересовали лишь торговля и завоевания в средиземноморском регионе. Завоевания шли весьма успешно под власть Арагона подпали Сицилия и Сардиния, а на некоторое время – и «разбойничье» герцогство Афинское (1325–1388), и Неаполитанское королевство (1434–1454).

Итальянская политика Арагонского дома сводилась к прямой борьбе с Анжуйским правящим домом Неаполя, в результате Арагон оказался в состоянии вражды с Францией – вражды, которую в силу обстоятельств унаследовало и объединенное Испанское королевство.

На самом Иберийском полуострове христианские королевства оспаривали друг у друга династические привилегии и время от времени погружались в пучину гражданских войн, когда влиятельные группы светских и духовных вельмож начинали междоусобную борьбу за власть в королевстве Во время одной из таких войн в Кастилии в 1460-х годах партия, выступавшая против короля Генриха IV, решила усилить свою позицию, устроив брак сестры Генриха, Изабеллы, с Фердинандом, сыном короля Арагона (1469). Из этого незапланированного и в некотором смысле случайного союза выросло объединение королевств Арагон и Кастилия, знаменовавшее собой появление новой Испании. Победа Фердинанда и Изабеллы в последней стадии гражданских войн подготовила еще более естественный союз между Кастилией и Португалией, которую Генрих IV предназначал для своей дочери. Испания вступила на путь, превративший ее в мировую державу и вместе с тем вовлекший в двухсотлетние войны с Францией из-за так называемого арагонского наследства; и то, и другое имело огромное значение и для Европы, и для всего мира.

Священная Римская империя

История Священной Римской империи оказалась гораздо менее яркой. Императоров избирали семь крупнейших князей Германии, называемых курфюрстами: архиепископы Майнцский, Кельнский и Трирский, пфальцграф (чьи владения располагались на среднем Рейне), герцог Саксонский, маркграф Бранденбургский и король Чехии. Три архиепископа были, несомненно, самыми богатыми и влиятельными духовными лицами Германии. Однако долгое время оставалось загадкой, почему остальные должности избирателей монополизировали, по крайней мере не позже середины XIV в., всего лишь четыре светские династии. Не так давно было выдвинуто весьма правдоподобное предположение, что изначально эти династии происходили по мужской линии от сестер Оттона Великого, то есть продолжали род создавших Священную Римскую империю Саксонских императоров (см. гл. 2), прервавшийся в 1002 г.[105] Ни один из императоров XIV–XV вв. не имел достаточно возможностей, чтобы восстановить эффективную центральную власть. В большинстве своем они даже и не пытались это делать, удовлетворяясь территориальными прибавлениями к наследственным владениям. Такова была политическая стратегия занимавших германский престол династий Люксембургов (1346–1437) и Австрийских Габсбургов (начиная с 1438). В своей политике императоры мало чем отличались от прочих немецких князей, следствием чего стала нескончаемая череда усобиц, разделов, захватов и наследовании земель. У немецких историков принято сожалеть об этом периоде истории Германии и ее политическом бессилии, которое резко контрастирует с величием Салической династии и Гогенштауфенов. Но династические войны немецких князей и все бесчинства баронов-разбойников вряд ли произвели такое опустошение и причинили такой вред простому народу, как Столетняя война во Франции.

Центральная, Восточная и Северная Европа

К востоку от Священной Римской империи политическая обстановка оставалась в высшей степени неопределенной: здесь простирались обширные, малозаселенные равнинные земли – леса и луга, пересеченные широкими судоходными реками; лишь гряда Карпатских гор представляла собой естественную, впрочем, вполне преодолимую, преграду к северу от Венгрии. В XIII в. монголы (татары) с востока, а немецкие рыцари Тевтонского ордена (первоначально это был орден крестоносцев, подобный тамплиерам) с запада захватили значительные части этих земель. В XIV в. татар вытеснили в Южную Россию, а в XV в. Тевтонский орден потерпел поражение, и от всех его владений остались Восточная Пруссия и Ливония.

Вместе с тем продолжалось мирное переселение: немецкие крестьяне двигались по течению Дуная и осваивали Венгрию и Трансильванию, другие немецкие и фламандские поселенцы основывали в Польше города с немецкими законами и обычаями.

В Трансильвании и западных польских землях переселенцы проживали сравнительно большими колониями, что позволяло им сохранять родной язык и национальное самосознание; дальше к востоку переселенцев было меньше и они обычно ассимилировались с коренным славянским населением.

Народом, никогда не поддававшимся полной ассимиляции, были евреи. Погромы, которыми сопровождалась эпидемия Черной смерти в Германии, заставили около трехсот еврейских общин переселиться на восток. Они сохранили средневерхненемецкий язык, на основе которого впоследствии развился идиш, – точно так же, как испанские евреи, изгнанные из Испании в 1492 г., сохранили в Константинополе средневековое кастильское наречие. В XIV в. немецких евреев благосклонно приняла Польша, и они многое сделали для экономического и культурного развития страны.

В этих условиях совершенно естественным было возникновение обширных и многонациональных королевств Чехии, Венгрии и Польши, а также стремление их правящих династий объединить в одних руках две или даже все три короны – через брачные союзы или в порядке престолонаследия. Не удивительно и то, что здесь иногда ощущалось вмешательство и абсолютно посторонних сил. Самым необычным союзом стало объединение Польши, Венгрии и Неаполя (между 1370 и 1382 г.) под властью французской Анжуйской династии.

Однако все подобные унии существовали лишь в течение одного или двух поколений, за единственным исключением – унии Польши и огромного Великого княжества Литовского (1385); его границы в отдельные периоды простирались от Балтийского моря до Черного, а в этническом, языковом и религиозном отношениях оно было даже более разнородным, чем Польша или Венгрия.

Во всех этих королевствах главенствующую политическую силу составляли земельная аристократия и высшее духовенство. Города были мелкими, и для сохранения своей династической политики короли нуждались в поддержке крупной аристократии. Взамен землевладельцы получали освобождение от налогов и монопольное право на некоторые государственные должности. В Польше крупные и мелкие дворяне входили в две палаты провинциальных и национального собраний, созывавшиеся по крайней мере раз в году и присвоившие себе со времен польско-литовской унии право избрания королей. Привилегии и влияние венгерской знати были почти такими же.

Скандинавия

В отличие от Восточной Европы Северная Европа была сравнительно надежна защищена от внешних вторжений. Но и здесь в городах главную роль играли немецкие купцы и поселенцы, а правящие династии также стремились к объединению всех трех королевств: Норвегии, Швеции и Дании, что в итоге зафиксировала Кальмарская уния (1397). На деле это объединение вряд ли было чем-то большим, нежели союзы центральноевропейских государств. Дания и Норвегия хотя долгое время и сохраняли унию, но существовали как самостоятельные государства. Союз со Швецией вообще никогда не был прочным и в XVI в. привел к жестоким гражданским войнам. В Скандинавии точно так же, как и на востоке Центральной Европы, главной питательной средой королевских амбиций оставалось дворянство.

Возвышение Москвы

Когда монголы заняли русские степи, многие крестьяне вынуждены были бежать на север и северо-восток – в малонаселенные лесные районы Центральной России. Местные князья охотно принимали новых поселенцев, но особых льгот им не давали. Тогда, по-видимому, это не имело принципиального значения: земли хватало для всех. Но с течением времени крестьяне оказались беззащитными перед произволом землевладельцев, которые все больше превращались в сословие служилых людей при князьях. Эти служилые дворяне хранили верность князю, но не были связаны с той местностью, где находились пожалованные им земли. В силу данного обстоятельства в России так и не развилась та устойчивая региональная солидарность, которая объединяла сеньоров и их вассалов в Латинской Европе. Кроме того, русские города оставались мелкими и управлялись непосредственно князьями или их наместниками. За исключением Новгорода, ни один русский город не смог создать автономную городскую общину, объединенную самосознанием и местным патриотизмом, что было характерно для остальной Европы. Весьма показательно, что дома в России выходили окнами не на улицу, как в западных городах, а во двор и отделялись от остальных забором или оградой. При отсутствии регионального самосознания, закрепленного во многих поколениях, и традиций автономных городских корпораций у русских не было возможностей создать представительные собрания, способные, как на Западе, защищать местные и сословные привилегии против усиливающейся княжеской власти.

Те центрально-русские княжества, которые не были заняты монголами и стремились откупиться от них регулярной данью и формальным признанием верховенства хана, извлекали выгоду из монгольского присутствия в Южной и Восточной Руси, нередко используя захватчиков в борьбе со своими соперниками. Одним из таких княжеств было княжество Московское, удобно расположенное на речных торговых путях от Балтийского к Черному и Каспийскому морям и окруженное густыми лесами – источником ценных мехов, одного из главных товаров в русской торговле; сравнительная уединенность спасала ее от многочисленных монгольских набегов. Все это давало Москве естественные преимущества перед другими русскими княжествами.

Вместе с тем возвышение Москвы отнюдь нельзя считать чем-то заранее предрешенным: здесь нужна была удача в сочетании с той взвешенной и последовательной политикой, которую вели способные московские князья из рода Рюриковичей. Им удалось получить титул великих князей, а когда великий князь Дмитрий Донской одержал первую победу над монголами в открытом сражении (1380), престиж Москвы еще более укрепился. Монголы сумели лишь частично отомстить за это поражение, напав на Москву два года спустя; но ореол монгольской непобедимости был развеян навсегда.

В последние 40 лет XIV в. мусульманский вождь тюркского происхождения Тимур (Тамерлан) создал последнюю великую империю кочевников. Из Центральной Азии, где находился Самарканд, столица Тимура, его армии достигли Монголии на востоке и средиземноморского побережья на западе. В 1389 и повторно в 1395 гг. Тимур предпринял разрушительные походы против Золотой Орды. После этого сила монголов пошла на убыль; Крымское и Казанское ханства отделились от Сарая. А великие князья Московские получили возможность сталкивать отдельные монгольские ханства друг с другом.

Столь же важной причиной успеха Москвы была тесная связь местной православной церкви с патриархом Константинопольским, главой Греческой православной церкви. Русская церковь заимствовала у Византии идею гармоничного единения церкви и государства. Правда, государство было неизмеримо более сильным партнером, и предполагаемая гармония равных обернулась на деле господством государства над церковью. Поэтому конфликты верности и борьба между церковью и государством, имевшие огромное значение в истории Латинской Европы, почти совершенно отсутствовали в России. В то же самое время Русская церковь начала утверждать свою независимость от Константинополя. Она отказалась признать унию Греческой и Латинской церквей, выработанную на Флорентийском соборе 1439 г., а в 1459 г., спустя шесть лет после падения Константинополя, синод русских епископов в Москве постановил, что митрополит Московский не нуждается более в утверждении патриархом Константинопольским. Русская церковь фактически стала независимой от Константинополя, хотя формально эта независимость была закреплена только в 1589 г., когда митрополит Московский принял сан патриарха.

Иван III Великий

Во второй половине XV в. главенство Москвы стало признаваться во всей христианской Руси. Иван III (1462–1505), которого называют Иваном Великим, провозгласил себя «милостью Божьей великим князем всея Руси». Когда император Фридрих III предложил ему королевскую корону, Иван ответил: «Мы божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы. Молим Бога, чтобы нам и детям нашим дал до века так быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим».[106] Иван требовал титула императора, на что Фридрих не согласился. Иван проводил политику полного подчинения себе прочих русских князей. К числу самых значительных его успехов относится присоединение Новгорода в 1478 г. – город утратил самостоятельность и управлялся отныне великокняжеским наместником. Почти семьдесят знатных новгородских фамилий были выселены из города и получили новые поместья в удаленных местах. Для великого князя Московского присоединение Новгорода с его богатой торговлей и обширными территориальными владениями означало принципиальное усиление своего положения, богатства и влияния. Но было ли падение единственного независимого города-государства выгодно для Руси в целом – это весьма спорный вопрос. С Новгородом исчез последний противовес московской автократии, которая не встречала серьезного противодействия вплоть до XX в. и в конечном счете сменилась другой автократией еще худшего свойства.

Авиньонское пленение пап

Люди XIV в. не отдавали себе отчета в том, что, как это ясно нам, понтификат Бонифация VIII был неудачным и одновременно поворотным эпизодом в истории средневекового папства. Внешне авиньонские папы располагали большей властью, чем когда бы то ни было: их высказывания по вопросам веры и вероучения пользовались авторитетом, они устанавливали налоги на духовенство, контролировали финансы, утверждали епископов и аббатов по всему христианскому миру и отзывали дела из местных церковных судов для рассмотрения в курии. Располагая «полнотой власти», «правом связывать и освобождать» (в том числе и от обетов), папы могли игнорировать, что с успехом и делали, те обещания, которые они давали перед своим избранием. Абсолютизм личной власти вряд ли мог иметь более широкие пределы.

Но за такое положение приходилось дорого платить. И папские налоги на духовенство, и назначение на церковные должности необходимо было согласовывать с местными властями. Короли и князья находили такое сотрудничество выгодным, поскольку они выговаривали в свою пользу значительную часть церковных налогов и все больше влияли на назначение местного духовенства. Естественно, что и духовенство больше связывало свои карьерные расчеты с местными владетельными особами, чем с папами. В середине XIV в. герцог Австрийский открыто заявлял: «В моих землях я сам буду папой»; вскоре эти слова стали повторять и другие правители.

В то самое время как папство максимально расширило и международную организацию церкви, и административный аппарат центрального управления, фундамент этой организации управления начал размываться. Церковь превратилась во всеохватывающую международную организацию еще тогда, когда помимо духовенства лишь единицы были грамотными, а само духовенство – немногочисленным. Благодаря целому ряду пап – блестящих политиков и организаторов – папство умело использовало эту ситуацию, равно как и относительную слабость светских властей для установления не только духовного, но и административного контроля надо всей церковью. В течение многих столетий люди привыкли видеть в этой международной организации, – явлении, безусловно временном, хотя и долговечном, – воплощение духовного единства всего христианского мира.

Европа, однако, становилась богаче и могла теперь содержать гораздо более многочисленное духовенство, не считая образованных мирян. Ныне европейские государства и их правители не испытывали особой нужды в церкви как единой международной организации; скорее, они были заинтересованы в создании национальных университетов для подготовки теологов, юристов и врачей. Теперь уже не нужно было действовать с такой оглядкой на Рим, как раньше. Местному духовенству папская власть представлялась лишним бременем, а для мирян она была чем-то далеким, не имеющим прямого отношения к их духовным нуждам. Спасти единство Латинской церкви могли только решительные чисто религиозные и организационные реформы.

Историки нередко порицают Бонифация VIII, Иннокентия III и даже Григория VII за то, что они направили развитие церкви по ложному пути. Подобные упреки между тем основаны на непонимании самой природы тех религиозных, моральных и политических проблем, с которыми сталкивались папы, и возможных способов их решения. Ни сами папы, ни их современники не могли предвидеть того, что рост благосостояния, распространение светского образования и усиление национальных государств подорвут экономические, культурные и политические основания той величественной постройки, которую они возводили.

Разумеется, в XIV в. никто еще не был способен увидеть проблему под таким углом зрения, но необходимость в реформах ощущалась повсюду и выражалась все более отчетливо. Свое крайнее выражение эти настроения нашли в Великой схизме.

Великая схизма и соборное движение

В 1376 г. папа вернулся в Рим. На конклаве 1378 г. кардиналы под влиянием римской толпы избрали папой итальянца Урбана VI. Многие французские кардиналы, которые составляли большинство коллегии, были недовольны тем, что впервые за многие годы папой избран не француз. Но гораздо существенней была проблема папских полномочий. Коллегия кардиналов стремилась ограничить власть папы и приобрести контроль над его действиями. Урбан VI был человеком авторитарным и бесцеремонным. Реформу церкви, о которой говорили повсюду, он полагал начинать с коллегии кардиналов. Кардиналы не имели легитимных средств воспрепятствовать папе, но абсолютизм власти, который и прежде не слишком способствовал авторитету папства, теперь обернулся почти фатальной слабостью. Через несколько месяцев после избрания Урбана VI французские кардиналы и их сторонники объявили его низложенным и избрали папой француза Климента VII, который вернул свою резиденцию в Авиньон.

Так в Европе возник конфликт верности: Франция и ее союзники – Шотландия, Неаполь и некоторые испанские королевства – поддерживали авиньонских пап; противники Франции, в первую очередь Англия, североитальянские государства и большинство немецких князей сохранили верность Риму. Некоторые владетельные особы, например герцог Бургундский, примыкали то к одному, то к другому лагерю в зависимости от обстоятельств. Эти предпочтения диктовались исключительно политическими соображениями, и местное духовенство за единичными исключениями (например, Парижский университет) с готовностью поддерживало решения светских владык. Теологи Сорбонны в Париже считали нужным созвать собор, который представлял бы всю церковь, мог бы восстановить ее единство и реформировать «сверху донизу». С этой целью они предложили целую «конституционную» теорию, которая шла гораздо дальше легитимного права коллегии кардиналов противостоять папской автократии. Соперничавшие папы не выдвигали ничего подобного этой широкой программе; но поскольку конца расколу не было видно, все больше и больше влиятельных представителей церкви и светских правителей склонялось к позиции парижских теологов. Наконец, в значительной мере по инициативе Франции кардиналы из соперничавших партий решили действовать и созвали в Пизе Вселенский собор (1409).

В этот момент трагедия обернулась фарсом: собор избрал нового папу и низложил двух прежних: и авиньонского, и римского. Они отказались признать свое низложение, и Европа обрела трех пап. Наконец, в Констанце под покровительством императора Сигизмунда был созван новый собор.

Констанцский собор (1414–1418) положил конец схизме. Все три папы были низложены. Знаменитый историк XVIII в. Эдуард Гиббон так описывал процесс против одного из них, Иоанна XXIII: «Самые скандальные обвинения не были оглашены; наместника Христова обвиняли всего лишь в разбое, убийствах, грабеже, содомии и кровосмешении…»[107] На этот раз низложения не прошли даром. Чтобы предотвратить новые расколы или другие скандальные ситуации, участники Констанцского собора провозгласили первенство Вселенского собора перед папством и постановили регулярно собирать такие соборы. Новым папой на Соборе был избран Мартин V.

Обновление папства и церковный универсализм

Последствия раскола были преодолены, и перед католической церковью открылись возможности как организационных, так и духовных реформ. Зная о том, что через сто лет протестантская Реформация разрушит единство Западной церкви, мы ясно понимаем, что тогда у церкви оставался последний шанс, но современникам событий это не было столь же очевидно. Институт регулярно созываемых Вселенских соборов должен был превратить папство в подобие представительной монархии, а это в свою очередь, как полагали, возродит заинтересованность национальных и местных церквей и их духовенства в едином управлении универсальной Церковью. Многие вполне отдавали себе отчет в сходстве между соборами и представительными собраниями светских государств. Но даже те, кто лучше всех видели положение вещей, рассматривали соборное движение прежде всего как практическое средство предотвратить новые скандалы, подобные схизме. Со своей стороны, папы Мартин V и Евгений IV (1431–1447) считали себя восстановителями папского авторитета, способного противостоять новым и беспрецедентным требованиям «соборной партии». История церковных соборов, созывавшихся в Базеле, Ферраре и Флоренции (1431–1449), стала поэтому историей борьбы с папами за власть. Однако состав Соборов был чересчур разнородным. Радикальное низшее духовенство выступало против консервативных прелатов, а почти все делегации всецело зависели от своих королей и голосовали в соответствии с национально-политическими интересами. Немало выдающихся мыслителей эпохи, например Николай Кузанский, которые поначалу выступали убежденными сторонниками соборного движения, были разочарованы его ограниченностью и отсутствием консолидации и стали апологетами папского абсолютизма.

Папы, напротив, действовали целеустремленно и умело, за что были вознаграждены впечатляющими успехами. Вместе со своим союзником, германским императором, им удалось сдержать и разгромить гуситское движение. В 1439 г. на Флорентийском соборе они добились воссоединения с Греческой православной церковью, за которым последовали воссоединения с другими Восточными церквами. Православным народам, впрочем, этот союз с папством принес больше вреда, чем пользы, и соглашения расторгли, как только стало ясно, что от Запада не приходится ждать помощи против турок-османов. Но в Европе эти союзы продолжали считать величайшим триумфом папства.

К середине XV в. папство одержало победу, но это была мнимая победа. Европейские королевства сохранили контроль, которого они добились в XIV в. над местными церковными организациями, по-прежнему мало зависевшими от Рима. В следующем столетии национальное духовенство займет ту теологическую позицию, которую предпишет им тот или иной местный правитель. Сами папы во многом утратили интерес к идее Вселенской церкви и предпочитали действовать как итальянские князья, защищая собственные семейные интересы. Таким образом, церковь как универсальная организация, возглавляемая автократическим главой – папой, какой она была еще в XV в., постепенно изживала себя.

Многим это было понятно, но лишь в известных пределах. Короли, а также их советники не видели особого вреда в том, чтобы игнорировать пап или даже выступать против них; они не осознавали, что такие действия могут подорвать единство церкви. Тысячелетняя история приучила христиан считать Католическую церковь вечной институцией. Им вряд ли приходило в голову, что церковь, по крайней мере та, которая им известна, – это явление историческое; подобных мыслей не было даже у протестантов в XVI в. Людей, как и прежде, продолжали волновать проблемы моральной реформы духовенства и пастырской деятельности церкви. Но и в этой сфере и папство, и церковь как универсальная организация проявили свою несостоятельность.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27