Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бульвар под ливнем (Музыканты)

ModernLib.Net / Коршунов Михаил / Бульвар под ливнем (Музыканты) - Чтение (стр. 14)
Автор: Коршунов Михаил
Жанр:

 

 


      Вдруг остановилась, совершенно серьезно сказала Иванчику и Сереже, что приглашает их на свадьбу, которая произойдет через три недели; свадьба ее и этого молодого человека - Санди показала на Ладю.
      Иванчик взял у Санди руку и поцеловал. То же самое проделал и Сережа.
      Санди взглянула на них. Она знала, как себя вести в подобных ситуациях: основы сценического движения, недавно сдавала зачет по этому предмету. Автор учебника - И. Э. Кох. Ладя не без удовольствия разыгрывал какую-нибудь из глав учебника, тем более он рекомендуется и для консерватории тоже. "Хороший тон в визите" (гость последовательно передает прислуге трость, головной убор, пальто или шубу, кашне и в последнюю очередь снимает перчатки), "Школа обращения с цилиндром" (исходное положение - цилиндр на голове), "Обязанности и поведение домашней прислуги в XVII черточка XIX веках" (построение - шеренгами).
      - Да, господа, конешно, - сказала Санди, демонстрируя "пластику русской барышни". - Это будут приключения мои и его. Кстати, кто такая Фермата?
      - Fermata - это значит остановка, пауза, - сказал Ладя.
      - Не понимаю.
      - Знак в нотах, который обозначает, что нота или пауза должна длиться больше нормального времени.
      - Все хорошее должно длиться очень долго, - сказала Санди.
      - Только надо знать, что хорошее, а что плохое, - сказал Сережа. Постоянство величин. Иногда жизнь теряет устойчивость и разумность.
      - Да, - сказала Санди.
      - Теория относительности, - сказал Сережа, - в ее полной относительности.
      - Это верно, - кивнула Санди. Она сделалась очень серьезной.
      Казалось, вот-вот они заговорят об Андрее и о Рите. Санди видела Андрея всего один раз - и то издали, но подробно знала о нем от Лади. Давно. Еще тогда, когда Ладя работал в цирке-шапито. Они поспорили - какая разница между другом детства и одноклассником. Санди считала, что все одноклассники постепенно становятся друзьями детства. Ладя рассказывал об Андрее Косареве как о своем однокласснике и объяснил, что не знает, станут ли они друзьями детства. Санди не понимала, почему это невозможно. Ладя показал на скрипку, которая лежала на борту манежа. Ладя только что играл, а Санди слушала.
      - А что, он тоже хорошо играет? - спросила Санди.
      - Да, - сказал Ладя. - Он всегда хорошо играл.
      - Покажи, как он играет! - воскликнула Санди. - Я зажгу пушку.
      Она сбегала наверх, зажгла пушку, направила ее сильный луч на Ладьку. А Ладька стоял и думал, как бы Андрей играл, если бы оказался в цирке на арене и стоял бы на стареньком тренировочном ковре, засыпанном опилками, которые наносили на тапочках гимнасты.
      Ладька попробует сыграть так, как играет Андрей, и в этом ему поможет Санди. Она вернулась и села на один из цветных бочонков, с которыми работают антиподы, подобрала колени, положила на них руки и смотрела на Ладю. Он будет играть ей очень серьезно, не так, как только что играл, баловался. Но тут вдруг кто-то погасил пушку, весело крикнул: "Представление окончено!" - и быстро убежал.
      - Когда-нибудь я послушаю твоего Андрея, - сказала Санди.
      Около входа в "Краснопресненское" метро "гроссы" попрощались с Ладей и Санди: им дальше на метро.
      Ладя и Санди доехали до Никитских ворот, до знакомой Ладе с детства остановки "Музыкант", перешли на другой конец площади к Суворовскому бульвару и пересели на пятнадцатый троллейбус до Трубной площади.
      Через скамейку впереди сидели двое ребят, о чем-то спорили. Потом один повернулся к Санди и Ладе. Другой пытался его успокоить.
      - Да не знают они. Откуда им знать?
      - Вы спортом увлекаетесь? - спросил Ладю тот, который повернулся.
      - Увлекаемся, - сказал Ладя.
      - Каким видом?
      - Автомобилями.
      - Это не вид спорта.
      - А что же это, по-вашему?
      - Транспорт.
      - Транспорт вот, - сказал Ладька. - Троллейбус. А что вы знаете о "Циклопе" Арфонса? О Крэгэ Бридлове и его "Зеленом чудовище"?
      - Он сам недавно гонял на "Тутмосе", - сказала Санди. - Реактивный катамаран.
      - Катамаран - это лодка с балансиром, - серьезно сказал Ладя.
      - Прости, пожалуйста. Я забыла.
      - Я вас прощаю, - сказал Ладя Санди.
      - Поговорите с ним, и все выяснится. "Тутмос", сверхзвуковой автомобиль - герметическая кабина, стабилизаторы, двадцать тысяч лошадиных сил. Монстр.
      - Она шутит, - сказал Ладя. - Она клоун.
      - Сам клоун, - сказали ребята и отвернулись.
      Санди громко засмеялась.
      Они проехали вдоль бульвара. На Трубной площади вышли и отправились в сторону кинотеатра "Форум". Здесь, в новых домах, жила Санди. Была середина октября, и было еще тепло. Лежали сухие листья. Они напомнили Ладе виноградник в Ялте. Только были совершенно темными, ночными и уже старыми, пересохшими. Листья лежали на всех московских бульварах.
      Санди шла рядом, молчала. Потом спросила:
      - Я тебе нравилась уже тогда, капельку хотя бы?
      - В Ялте?
      - Как ты догадался, что в Ялте?
      - Не знаю. Почувствовал.
      Санди взяла его под руку, слегка подпрыгнула, чтобы попасть с ним в шаг.
      - Ты мне еще раньше понравилась. Капельку, - сказал Ладя.
      - Не сочиняй. Тебе понравился трейлер.
      - Может быть, но только в какой-то степени, меньше капельки.
      - Хочешь, я еще что-нибудь исполню из "Ферматы"?
      - Мне надоел синий тритон.
      - Ты хитрый.
      - Я сама простота, верю всем твоим фокусам. Я один. Во всем мире.
      - Ладя!
      - Да?
      - Ты очень хороший человек.
      - Потому что верю твоим фокусам?
      - Потому что любишь меня.
      - Тебе правда от этого хорошо?
      - Мне даже мама сказала, что я теперь очень серьезная, и в училище сказали. Пригласили в комитет комсомола и сказали, что я теряю жанровое лицо. А ты это замечаешь?
      - Санди, ты что-то задумала?
      - Я задумала полюбить тебя надолго. - Она высвободила свою руку и остановилась. Свет уличного фонаря падал ей на лицо и сделал ее бледной, как будто бы она снова испачкала лицо магнезией.
      - Сандик, ты что? - испугался Ладя.
      - Я хочу, чтобы ты поверил, что все это серьезно. Так серьезно...
      - Я верю, Сандик. - Ладя никогда не видел Санди такой и растерялся.
      Санди прислонилась к уличному фонарю, положила ладони на щеки, как это часто делала, и стояла - маленький грустный Пьеро. Ладя подумал, что вот только сейчас он смог бы сыграть на скрипке так, как играл Андрей, потому что он бы сейчас играл о своей собственной, удивительной, первой, а потому и навсегда единственной любви. Эта новая сила, которую Ладя не испытывал еще ни разу так глубоко, даже к памяти своей матери, и эту силу ему подарила Санди. А сама она стоит под фонарем, держит лицо в ладонях и не верит, как она будет ему нужна в каждую, даже самую маленькую единицу времени его жизни.
      - Санди, - сказал Ладя. - Ты меня слышишь?
      - Я тебя даже вижу, - сказала Санди и опустила руки. И вдруг пуговицы на ее пальто засветились огоньками, четыре маленькие звездочки.
      Ладька растерянно уставился на эти звездочки.
      - Не пугайся, - сказала Санди. - Лампочки, а батарейки в карманах. Теперь я должна открывать тебе мои секреты, и ты будешь знать их один во всем мире.
      Мимо прошли девушки, с удивлением взглянули на пуговицы Санди. Долго оглядывались. Напротив на тротуаре застыла девочка в белых пластиковых сапожках и в красной кепочке из вельвета и смотрела. Около нее остановилось несколько прохожих.
      - Завтра во всем городе будут гореть пуговицы, - сказал Ладя, взял Санди под руку, и они пошли.
      - Ты должен его найти, - вдруг сказала Санди.
      - Андрей? Почему ты об этом заговорила?
      - Я об этом думала.
      - Я тоже, - сказал Ладя.
      - Может быть, он уже твой друг детства, а не просто одноклассник?
      - Может быть, - сказал Ладя.
      - Ты знал ту девочку?
      - Видел.
      - Говорят, она была очень красивая.
      - Это правда.
      - Что случилось, что она так вот... неожиданно... - Санди не договорила.
      - Больное сердце, Кира Викторовна сказала.
      - А что такое в музыке кон брио? Ты мне говорил.
      - Ярко, как пламя. Почему ты спросила?
      - Подумала об этой девочке.
      - Кон сэнтимэнто - нежно. Пэзантэ - как будто идешь с грузом.
      - С каким грузом?
      - В музыке.
      - Скажи что-нибудь еще.
      - Что сказать?
      - Что хочешь. Но теперь без музыки.
      - Издеваешься?
      - Мужчина никогда прежде сам не брал девушку под руку. - Санди выпустила его руку и отошла в сторону. - После того как мужчина предлагал девушке свою руку, она делала небольшой шаг к нему, поворачивалась левым боком и накладывала пальцы левой руки на обшлаг его мундира. - Санди все это проделала.
      - Издеваешься, да? - Ладя сказал это с интонацией актрисы Мироновой.
      - Парное упражнение. И я радуюсь, а не издеваюсь, - жизни, людям, тебе и мне! Кон сэнтимэнто.
      - А что такое радость? - спросил Ладя. - Ты знаешь?
      - Знаю.
      - Нет, вообще.
      - И вообще и в частности. У меня внутри начинают бегать и лопаться пузырьки, как в открытой бутылке нарзана. И я все могу, все получается смешно.
      - А сейчас?
      - Что?
      - Где пузырьки?
      - Ах, тебе мало за сегодняшний день! - Санди вдруг сняла свою шапку, связанную из мохера, и приставила ее к подбородку, как бороду. Вырвала из шапки несколько шерстинок и прицепила над губой, как тонкие усы.
      Ладька даже икнул с испугу: это не была сейчас Санди, его невеста, это было семнадцатое столетие - "Мужская осанка и походка". Ладька смеялся, икал и опять смеялся. Санди церемонно раскланялась и сказала:
      - Мы принимаем по четфергам. Моя дочь будет рада вас видеть. Между прочим, с носовым платком следует обращаться в двадцатом столетии совершенно так же, как и во всех предыдущих столетиях.
      Когда Ладька перестал смеяться, Санди не было. В переулке было пусто, горели фонари и шуршали листья. А Ладька держал в руках носовой платок, который он вынул из кармана, и так и не знал, как с ним обращаться.
      Ладе открыла двери тетя Лиза. Она еще не спала, смотрела передачу по телевизору.
      - Кинопанорама, - сказала тетя Лиза. - Ужин собрала тебе. Варенье еще имеется, стоит в буфете.
      Ладька поглядел на себя в зеркало. Дождался, когда тетя Лиза уселась к телевизору смотреть "Кинопанораму", взял с полочки ее старую шерстяную шапку. Приставил к подбородку. Не смешно. Ничего не смешно, когда нет Санди Ладя положил шапку. А ведь был в России известный итальянский скрипач Мира шутом. При царице Анне Иоанновне. Его шутовской титул гласил: "Претендент на самоедское королевство, олений вице-губернатор, тотчасский комендант Гохланда, экспектант зодиакального Козерога, русский первый дурак... известный скрипач и славный трус ордена св. Бенедикта".
      Санди это специально откуда-то выписала для Лади. Даже сделала рисунок Мира - толстый человек, необычайно кучерявый, держит смычок, а к концу смычка привязан бубенчик.
      Ладя прошел к себе в комнату. Есть ему не хотелось. Он зажег настольную лампу. На стене засветились клинки мечей, щит, большая кольчуга. Брат нашел все это в Казанском Поволжье, где он копает сейчас "Древнюю Русь". Мечи он травит специальным составом, и тогда на них проступает клеймо мастера или княжеские знаки. Так считает брат. Он водил Ладю в Третьяковскую галерею, чтобы Ладя внимательно посмотрел древнюю икону Дмитрия Солунского. Святой держит на коленях полуобнаженный меч, и, если присмотреться повнимательнее, на клинке можно различить стертые временем римскую двойку и два соединенных концами полумесяца. Знаки сходны с меткой на спинке трона Дмитрия Солунского на той же иконе. Брат доказывал, что это знаки князя Всеволода Большое Гнездо. Это же доказывал и один академик.
      Ладька любил эти клинки. Походы, битвы, великие князья; варяги, печенеги, татары, поляне, древляне. И кто там еще.
      Скоро приедет брат и сдаст все в музей.
      Ладька ударил по щиту, и он зазвенел глухо и тревожно, будто в него попала стрела.
      Когда Ладька сдавал вступительный экзамен по специальности, играл перед приемной комиссией и профессором Мигдалом, Андрея в консерватории не было: он готовился в дорогу в Югославию. Был конкурсантом международного конкурса. Ладя был абитуриентом. Всего лишь. Дистанция. Если чисто формально. А творчески? Что Ладя показал Мигдалу? Как он ему тогда играл и всей комиссии? Он только видел, как Валентин Янович прикрыл ладонью левое ухо. Валентин Янович не смотрел на Ладю, а Ладя смотрел на него, и не потому, что самые важные слова в комиссии принадлежали Валентину Яновичу знаменитому профессору, а просто Ладя был взволнован, что его слушает именно скрипач, а не профессор. Ладька не думал о том, как бы не заболтать пассаж, или что вдруг смычок потеряет устойчивость, или неясными будут акценты; он не показывал себя, а рассказывал о себе.
      Последнее время Ладька играл без подушечки и мостика, скрипку держал на плече естественно. Смычок натягивал незначительно, чтобы ощущать вес руки. Таким ненатянутым, слабым смычком играл Сарасате. Но Ладька не думал в тот день: ослаблен ли у него смычок, как у Сарасате, или, наоборот, натянут, как у Крейслера. Он рассказывал на скрипке о себе все, что с ним было, - свое детство и все, что было потом, - хотя играл он Моцарта, отрывок из концерта Хачатуряна и Равеля "Цыганку".
      Скрипка лежала просто на плече, и Ладя чувствовал дыхание верхней и нижней дек, дыхание смычка и свою с ним слитность. Ладя целиком принадлежал своей интуиции, слухом направлял каждый звук и все движения. Он стремился воссоздать, а не удачно разместить готовые музыкальные детали; он не хотел, чтобы смелость уступила место погоне за безопасностью. Он не хотел безопасности, он хотел в тот момент музыки для себя и для этого скрипача, который слушал его, прикрыв левое ухо, и едва заметно шевелил тяжелой головой.
      Когда Ладька кончил играть, в аудитории была тишина, никто не сделал никакого движения. Профессор так и продолжал держать закрытым левое ухо.
      Ладька вышел.
      На следующий день Кира Викторовна под секретом сказала Ладе, какую запись сделал в протоколе лично Валентин Янович: "Исключительная индивидуальная приспособленность к инструменту".
      - А еще, - добавила Кира Викторовна, - в разговоре со мной он сказал, что постарается привязать тебя к струнам навсегда! Понял, мой милый?
      Ладька следил, что писала консерваторская газета об Андрее, о его выступлениях в Югославии, думал, каким Андрей вернется с конкурса, что в нем изменится. Ладя слишком хорошо знал Андрея, знал его давнюю мечту, которая теперь исполнилась, и так блестяще. У Андрея настоящая "культура звука". Об этом писала газета, перепечатывая выдержки из югославских газет. Он "интерпретатор и полностью совпадает с духовными устремлениями композитора". А потом было написано даже так, что "только на основе необыкновенной, изумительной сосредоточенности можно добиться предельного овладения всеми участвующими в игре на скрипке мышцами и нервами и приобрести техническую уверенность, которая затем почти уже не нуждается в шлифовке". О большем и не помечтаешь. Андрей, конечно, вернется совсем другим. Каждый бы на его месте как-то изменился, это не зависит от человека, с этим, очевидно, нельзя справиться. Ладька бы тоже не справился - он так думал, он готовился встретиться с новым Андреем. Они будут учиться у одного и того же профессора, им опять предстоит быть вместе.
      И они встретились... Это было на Тверском бульваре, в павильоне, где продаются горячие пельмени и где обычно собираются те, кто приносит с собой выпивку.
      Ладька шел в консерваторию по бульвару и увидел Андрея в этом павильоне. Он не знал, что Андрей уже вернулся, и никто этого не знал. Это было утро после той ночи, когда Андрей ушел из дому.
      Андрей сидел в стороне от всех, на столе ничего, правда, не было никаких бутылок, стаканов. Андрей просто сидел. Ладька все-таки не поверил, что это Андрей, и вошел в павильон. Да, это был Андрей. Руки положил на стол и смотрел перед собой. Совершенно неподвижный, бледный, губы плотно сомкнуты. Ладя смотрел на него, он стоял совсем близко, но Андрей его не замечал. Он ничего не замечал вокруг себя и не хотел. Ладя это понял. Еще он понял, что случилось что-то страшное и что Андрей никого не хочет видеть, потому и сидит в этом странном павильоне с утра. Один. И нельзя его трогать, о чем-то спрашивать. Надо узнать у других, что случилось. И раз он сидит здесь, недалеко от школы и от консерватории, значит, в школе или в консерватории знают, что случилось.
      На следующий день Ладя узнал, что случилось. Сказала ему Чибис. Она теперь тоже занимается в консерватории - на вечернем отделении.
      Ладя пошел вместе с Чибисом на четвертый этаж, где были органные классы. Чибис должна была познакомиться с инструментами, на которых она еще не играла. Таков порядок в консерватории.
      Об Андрее больше не говорили. Ладя посчитал неудобным говорить с Олей об Андрее.
      - Над чем ты сейчас работаешь? - спросил Ладя.
      - Так... - неопределенно сказала Оля. - Больше думаю, решаю для себя.
      - Но ты же пишешь музыку.
      - Пытаюсь.
      - Что пишешь?
      - Я не знаю, что это будет.
      - Но все-таки, - не отставал Ладя. Ему на самом деле было интересно, над чем работает Оля.
      - "Слово о полку Игореве".
      - Сонатный цикл, сюита?
      - Пока фрагменты.
      На следующий день Ладя вновь встретился с Чибисом, сказал ей:
      - Пошли ко мне, покажу тебе вещи, может быть, получишь настроение для своих фрагментов, - настоящие русские мечи.
      - Опять что-то придумываешь? - улыбнулась Оля.
      - Придумываю? - Ладя схватил ее за руку. - Идем!
      Оля долго стояла перед мечами, щитом и кольчугой. Когда все это висит в музее, то и остается в чем-то музейным, официальным, а тут Ладька снял со стены меч и протянул его Оле.
      - Подержи попробуй.
      Оля взяла меч двумя руками. Рукоятка с набалдашником и перекладиной, широкое массивное лезвие. Оно было расчищено, и Оля могла разобрать клеймо из уставных кирилловских букв.
      - "Коваль Люгота" или "Люгоша", - сказала Оля. - Это значит "Кузнец Люгота" или "Люгоша". И вот еще написано: "Прут битвы" и "Огонь раны".
      - Меч сделан не позже двенадцатого века, - сказал Ладя. - Мне брат объяснил.
      - "Слово о полку Игореве" тоже написано в двенадцатом веке, так предполагают. - Оля попыталась приподнять меч.
      - Откуда ты знаешь древнерусский? - удивился Ладя.
      - Я читаю летописи.
      - Ну ты даешь! - только и мог сказать в восхищении Ладька.
      - Я хочу знать, когда в Древней Руси появился орган.
      - Ты что? - удивился Ладя. - Органы в Древней Руси?
      - Это был народный инструмент варган, переносный, совсем маленький, как шарманка. На нем играли на гуляньях, на свадьбах.
      - Чудно.
      - "Орган - сосуд гудебный, - сказала Оля, - бо в теле яко в сосуде живет". Написано в Азбуковнике и Алфавите. С органом боролась церковь, как она боролась со скоморохами. - Оля приподняла меч и поводила им из стороны в сторону.
      Ладька смотрел на Олю и думал, как она незаметно и спокойно ушла далеко от всех, самостоятельно и интересно. Оля осторожно положила меч на ковер, и он теперь лежал у ее ног.
      - А потом органы появились и в царских "потешных хоромах", были украшены узорами и знаками, как этот меч. Играли на них посадские люди и крепостные крестьяне, приписанные к Оружейной палате. Они были нашими первыми русскими органистами.
      Ладька поднял с ковра меч и повесил на прежнее место рядом со щитом и кольчугой.
      - Я знаю, почему пропал Андрей, - вдруг сказала Чибис.
      - Почему?
      - Он должен побыть один. Он боится снова взять скрипку, и я его понимаю. - Оля помолчала. - Он сейчас совсем не доверяет себе.
      Ладька опять ударил по щиту, и щит опять зазвенел глухо и тревожно.
      ГЛАВА ШЕСТАЯ
      Андрей жил в этой комнате, отгороженной фанерой от части коридора, в "банановой роще" - тахта, стол-рама, вместо стульев подушка на полу, сковородка-часы, только отклеились некоторые цифры, вырезанные из бумаги, в углу - стопка книг и журналов. Андрей подобрал себе "Юность" за весь год и начал подряд читать.
      Андрею было хорошо в старом деревянном доме на тихой московской улице. Ему нравилась бесшумная мать Вити Овчинникова и сестры Вити, старшая девочка Витя и младшая девочка Витя. Андрей позвонил из автомата своей матери и сказал, чтобы она его не искала, домой он пока не вернется. Ему надо пожить одному. Ее он просит только об одном - отнести в Госколлекцию Страдивари. Потом он встретился с Петром Петровичем и взял у него взаймы денег. Петр Петрович был рад, что мог хоть чем-то быть полезным Андрею в эти дни. Принес он ему и чемодан с необходимыми вещами. Передала мать. Среди вещей лежали ноты и зачетная книжка.
      Андрей позвонил Валентину Яновичу. Этот звонок он откладывал до последнего: боялся звонить, не хотел обидеть профессора просто по-человечески, что вот пропал и не является.
      - Это не разговор для телефона, - сказал Валентин Янович. - Но вы должны быть там, где сейчас лучше для вас.
      - Мне лучше не в консерватории, - сказал Андрей. - Я потом приду в консерваторию.
      - Понимаю и не настаиваю. Но вы, пожалуйста, не забывайте, что должны уметь приносить пользу другим раньше, чем самому себе. Талант принадлежит государству, это собственность государства. Пожалуйста, Андрей, очень прошу вас помнить об этом даже сейчас.
      Андрей знал, что ему могли говорить хвалебные слова, может быть, восторженные, но он их уже не стоил, он им не соответствовал.
      Совсем недавно ему казалось, что он держит скрипку, и висок его повернут к солнцу, только к солнцу, и что это навсегда.
      Он лишился всего сразу. Ладька снова впереди, без усилий, без поражений, совсем как прежде, в детстве. Легко пришел туда, где Андрей не удержался, тут же потерял все. Андрей хотел победителем встретить Ладьку, а встретит побежденным. Его победили обстоятельства, а Ладьке никаких обстоятельств для победы не нужно. Он просто жил. Андрей все время что-то преодолевал, за что-то боролся. Добивался, а не просто жил. Постоянные усилия, пока не взмокнешь и не повалишься, и обязательно на последнем отрезке прямой. А если и придешь первым, то определить это можно будет только с помощью фотофиниша, а не так, когда ленточка рвется у тебя одного на груди и трибуны вскакивают в едином порыве восторга перед победителем.
      Андрей вдруг начинал ненавидеть Риту, что она была, что она существовала, что она встретилась ему на пути! Что она отняла у него все, и его самого, теперь он один, а ее нет. Она не имела права так поступать, она не имела права не жалеть себя, не беречь, жить такой жизнью, какой она жила. Она обманывала себя и обманывала его, не говоря, как она серьезно больна. Опасно больна. Поступила в институт, наверное, по чужой медицинской справке.
      Рита постоянно присутствовала в этой комнате. Горела ее любимая лампочка в номерном знаке. Она сидела на тахте, подвернув под себя ноги, держала маленькую чашку с колониальным чаем. Внизу у тахты стояли туфли. Ноги она закрыла широкой юбкой. И чтобы присутствовали все свойственные этой комнате вещи, настроение, а вверху на крыше висел бы скворечник. "Чаепитие с хозяйством".
      Когда Андрей пришел к матери Вити Овчинникова и попросил разрешения побыть в этой комнате, мать Вити не удивилась. Она просто сказала, что это замечательно, а потом уговорила Андрея остаться на то время, пока ему будет здесь хорошо.
      Андрей остался и был благодарен за то, что Витина мать не задавала никаких вопросов. Его встретили старшая девочка Витя и младшая девочка Витя, как они встречали Риту, когда она сюда приходила. Ни о чем не спросили, а только улыбнулись, и младшая сказала: "Я вас помню". Младшая училась уже в седьмом классе, старшая - в десятом. Младшая носила челку, подрезанную над самыми бровями, посредине челка распадалась, и был узенький просвет. Он как будто остался от недавнего детства, как бывает белая метка у маленьких лосят. У старшей была тяжелая коса и карие глаза с бронзовыми искрами. Она уже серьезно занималась изучением английского языка и собиралась после десятого класса поступить на курсы бортпроводниц. Купила пластмассовую посуду, которой пользуются в самолетах, и училась с нею управляться. Заставляла всех в доме есть из такой посуды. Андрей тоже ел. Старшая Витя говорила, что все движения у нее должны сделаться автоматическими.
      Андрею казалось, что во многом она пытается подражать Рите, в особенности в походке. На улице это было отчетливо заметно. У нее была почти такая же авиационная сумка, и она почти так же накидывала ее ремешок на плечо. Голову она держала высоко, как Рита. И руками почти не размахивала, когда шла.
      Андрей легче чувствовал себя с младшей. Младшая была тише и мягче сестры, и Андрей понял, что она похожа на свою мать, и, очевидно, с каждым годом это будет проявляться все сильнее.
      Часто с младшей девочкой Андрей ходил на Палашовский рынок. Они шли переулками, и Андрей был спокоен - никого из знакомых он не встретит. Ему вообще не хотелось выходить на бульвар, он боялся быть там. Только однажды, когда Андрей вышел к Никитским воротам, он увидел Гусева с композитором-полифонистом. Гусев тащил огромную папку, а композитор был, как всегда, нестрижен. Андрей почти наскочил на них, но они не обратили внимания, потому что Гусев что-то возбужденно говорил, а композитор наклонил голову и внимательно слушал.
      На Палашовском рынке Андрей и младшая Витя покупали картофель, иногда морковь и лук. Витя отыскивала еще какую-нибудь старушку посимпатичнее, которая торговала солеными огурцами, просила взвесить один огурец и потом с удовольствием его грызла.
      Андрею нравились походы на рынок. Никогда прежде Андрей не ходил ни в какие магазины и тем более на рынки, этим всегда занималась мать. Андрею полагалась только скрипка. Ничего отвлекающего. Теперь он брал большую плетеную кошелку, и они с младшей Витей отправлялись на рынок, а попутно и в булочную.
      По дороге они разговаривали. Вначале девочка каждый раз рассказывала Андрею о своей школе, о том, как она работает пионервожатой в четвертом классе "Б", как готовится поступать в комсомол, как участвовала в соревнованиях по гимнастике (ее любимый снаряд - брусья) на первенство района. Но вот Андрей заговорил о Дубровнике, о конкурсе. Он ведь никому еще не рассказывал, как было в Югославии. И теперь так случилось, что первым слушателем в Москве оказалась девочка Витя. Ей было интересно все: и как выглядел атриум - передний двор княжеского дворца, окруженный портиками; как вытаскивают запечатанные конверты с номерами; кто из конкурсантов за кем будет выступать; как нелегко справиться с незнакомым залом, с его акустикой, преодолеть страх, потому что борешься с именитыми соперниками; как потом, когда пройдешь два тура, приятно чувствовать себя уверенным, что и ты скрипач международного класса и, главное, что ты можешь победить, и теперь совсем реально.
      Андрей рассказывал, как перед последним туром он вечером плавал в море. Адриатическое море очень соленое, и плавать совсем легко. Луна над тобой, звезды, башни древнего города. Он долго плавал, чтобы устать и чтобы потом сразу уснуть и быть наутро совершенно свежим. А если будешь совершенно свежим, то и музыка твоя будет совершенно свежей, хватит на нее и смычка, и пальцев, и нервов, и дыхания.
      Младшая Витя слушала Андрея и волновалась так, как будто все это происходило с ним снова. Она смотрела на него, и зрачки в ее глазах, тоже карих, как у сестры и брата, расширялись, и она вскрикивала или хваталась за концы воротника своего пальто. Поднимала воротник и пряталась в него от страха за Андрея, будто он на этот раз не победит. Требовала повторять детали борьбы на третьем туре, когда Андрей играл с оркестром и у него неожиданно перестала держать строй одна струна. И как он вспомнил, что профессор Мигдал мог взять расстроенную скрипку и сыграть на ней все чисто. И он продолжал играть. Он мог тогда все!
      Андрей ставил на землю кошелку с картошкой и показывал девочке Вите, как он иногда переворачивает смычок и водит пальцем по нему, как по рельсу, на ощупь, без скрипки, а скрипку слышит, каждый ее звук.
      Витя тоже стояла рядом с Андреем и водила пальцем, словно по смычку. Андрей тихонько напевал мелодию, чтобы она поняла, как это можно слышать. Потом он брал ее палец и водил им, как надо, чтобы совпадало с мелодией.
      Они снова шагали с картошкой, и Андрей снова говорил. Он устал молчать. Ему хотелось рассказывать ей не только о себе, но и о музыке: что музыка обозначает звуками и их сочетаниями явления природы и человеческой жизни; что она обозначает структуру вселенной, и об этом говорил еще Аристотель в древности. Музыка похожа на математику, на архитектуру, и есть такие произведения, которые прямо называются "Небоскребы", "Интегралы". Андрей слушал их в Югославии, в Белграде. Музыка - это прежде всего образы, которые отражают реальную действительность, подчиненную художнику, или вымысел, но тоже подчиненный художнику, его восприятию реальной жизни.
      Он рассказывал ей о музыке тональной и атональной, о взаимодействии этих направлений. О композиторах Шенберге, Менотти, Стравинском. Он не уставал повторять ей, что лучше музыки может быть только музыка.
      Андрей теперь поджидал, когда младшая Витя возвращалась из школы, чтобы побыть с ней. Иногда они сидели в "банановой роще", девочка занималась уроками или переписывала протокол заседания совета отряда четвертого класса "Б"; Андрей читал.
      Однажды Витя спросила:
      - Что такое настоящая скрипка?
      - Я не могу тебе объяснить, - сказал Андрей. - Она одна - и симфонический оркестр и голос, и все это принадлежит тебе и всем, кто с тобой. Ее лак от пальцев нагревается и слегка плывет. Он живой, понимаешь! И звук у нее живой! Не как живой, а живой изнутри, по-настоящему, как ты или я. Звук начинается не сверху, а изнутри. Ты этого не поймешь, и никто этого не поймет!
      - А где взять скрипку еще, чтоб такую же?
      - Их делали триста лет назад.
      - Теперь не могут?
      - Нет.
      Витя поглядела на Андрея с недоверием: летают ракеты на Луну, на Венеру, а скрипку никто не может сделать, как делали триста лет назад? Шутит он над ней, как над маленькой. Он скоро уйдет из их семьи, вернется к своим занятиям и к своим друзьям и вот на прощание решил ее развлечь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19