Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Странный генерал

ModernLib.Net / Приключения / Коряков Олег Фокич / Странный генерал - Чтение (стр. 14)
Автор: Коряков Олег Фокич
Жанр: Приключения

 

 


– Здравствуйте, дорогой наш воин. Что не показываетесь?

– Все дела. Воюем. Мне бы Ивана Николаевича повидать, доктора.

– Нет его, Петр Никитич. Однако жду вот… Может, и вы подождете?

– Пожалуй.

– Хотите, кофе сварю? Или чай?

– А кваса нет?

– Кваса нет, кончился.

– Ну, если не трудно, кофе…

Он возвращался с военного совета от Жубера, куда были приглашены, кроме генералов, все комманданты и фельдкорнеты из-под Ледисмита и с Тугелы. Кригсраад, проводившийся под открытым небом, как обычно, начался пением псалмов, затем главнокомандующий, открыв заседание[41], дал слово Луису Бота, который после боя на Спионкопе был удостоен уже звания фехтгенерала.

Бота коротко напомнил обстановку. Оправившись от поражения на Спионкопе и получив подкрепления, Буллер вновь перешел в наступление. Тяжелые морские орудия целый день долбили позиции буров, затем, форсировав Тугелу, противник овладел центральным участком на левом, северном берегу. Буры отошли, потеряв пятьдесят человек убитыми. Но продвинуться дальше англичане не смогли и, прижатые огнем к реке с трех сторон, через два дня ночью опять отошли за Тугелу.

– По моим сведениям, – сказал Бота, – они отступили на шесть миль в направлении к станции Фрир. На высотах Звардранда, между большой и малой Тугелами, у них оставлен заслон пехоты и конницы с пятью тяжелыми орудиями… Враг снова покинул поле боя, но надо нам из этого случая извлечь должный урок. Я считаю, что необходимо усилить позиции на Тугеле и укрепить их, ибо мы не можем каждую неделю терять из строя пятьдесят человек. Нам дорог каждый воин, каждый гражданин республики… Прошу господ генералов и офицеров высказать свое мнение, дабы командование, – он легонько поклонился в сторону Жубера, – могло учесть его, принимая решение на дальнейшие действия.

Первым слово попросил фельдкорнет Дерксен. Он сказал, что, если не предпринять сейчас энергичных мер, армия Буллера получит новые подкрепления. Дерксен предложил сформировать специальное коммандо в полторы-две тысячи человек, ворваться в тыл противника и возможно сильнее разрушить железную дорогу Колензо – Питермарицбург – Дурбан.

– Да, да, – иронически бросил заместитель главнокомандующего Шальк-Бургер. – Мы направим две тысячи бойцов туда, а Буллер тем временем вышибет нас отсюда. Слишком слабы наши позиции здесь, на Тугеле, и думать прежде всего надо о том, как их укрепить.

– Оборона для буров всегда лучше, – поддержал его коммандант Вилье.

Собравшиеся начали перешептываться.

– Дообороняемся до самого Вааля, – пробурчал какой-то молодой бур, сидевший рядом с Петром.

Главнокомандующий, заслышав недовольный ропот, решил вмешаться.

– Не забывайте, господа, – сказал он, – что англичанам во что бы то ни стало необходимо прорваться к Ледисмиту. И они будут пытаться сделать это еще и еще. Поэтому очень вескими и разумными представляются мне доводы тех, кто ратует за укрепление наших позиций во избежание роковых случайностей.

– Позвольте одно предложение, – встал генерал Лука Мейер. – Укреплять позиции – это хорошо. Но бить противника тоже неплохо. Я предлагаю не останавливаться на половине достигнутого и вышвырнуть англичан с высот Звардранда. Не к чему оставлять им этот тактически выгодный плацдарм. – Он сел, оглаживая черную бороду, и тут же взялся за трубку.

– Надо бы добыть о противнике сведения поточнее, – сказал кто-то за спиной Петра.

В это время подбежал один из адъютантов и доложил, что для генерала Бота есть донесение. С одной из передовых брандвахт сообщали, что англичане со Звардранда начали отходить за Малую Тугелу.

Все оживились. Жубер повернулся к Мейеру:

– Генерал, вам карты в руки. Распорядитесь немедленно перебросить туда человек пятьсот и по отступающим – огнем, огнем! – Командующий улыбнулся, что бывало крайне редко. – Свинцовых гостинцев им на дорожку! – И тут же сильно поморщился: опять взбунтовалась печень.

Наступило минутное молчание. Генерал Принслоо, командовавший частями Оранжевой республики на Натальском фронте, сказал:

– Как видно, общее мнение выяснилось. Остается, на мой взгляд, назначить комиссию, чтобы определить, где и как лучше укреплять позиции.

Тот же голос, что предлагал уточнить сведения о противнике, произнес:

– Зачем комиссию? С этим справится сам генерал Бота. Два человека, ответственных за одно, – всегда дело скверное.

– Правильно, – поддержал его Петр.

Жубер бросил в их сторону недовольный взгляд:

– А будет их не два, а три. – И уже четко, приказным тоном добавил: – Назначим генерала Бота, комманданта Вилье и – на усмотрение Бота – офицера-артиллериста.

Фельдкорнет Дерксен, упрямец, все же решил напомнить о своем:

– Позиции усилить надо, но коммандо для разрушения дороги выслать было бы тоже необходимо.

Не допуская возможного спора, Бота встал:

– Итак, решаем: вырыть вдоль Тугелы усиленные траншеи, построить, где надобно, форты. Где и как – решит комиссия. Ну и… займем Звардранд. А остальные меры – после укрепления позиций, – и вопросительно взглянул на Жубера.

Тот кивнул, сказал: «Помолимся, господа», – и первый, чуть дребезжащим, но еще не старческим голосом затянул псалом…

– Вот и кофе, Петр Никитич. – Елена Петровна, бросив на траву салфетку, поставила кофейник, сахар, чашку.

– А себе?

– Я не хочу. Поближе к ночи выпью, чтобы взбодриться. Просто так посижу с вами. – Обтянув подолом платья ноги, она присела рядышком, охватила руками колени, задумчиво склонила голову.

Петр помаленьку отхлебывал горячий кофе и украдкой поглядывал на нее. Было Елене Петровне на вид не больше тридцати, по манерам, по разговору видно, что из интеллигентных, может, дворянка. Что заставило ее, бросив дом, отправиться в неведомую Африку на поля сражений, переносить все тяготы походной жизни, возиться с ранеными?

– Что-то писем из дома давно нет, – сказала она, и Петр отставил чашку. – Сынишка у меня там остался. Вчера десять лет исполнилось. – Улыбнулась грустно. – Тоже хотел в буры записаться. Это в России повсеместно. Самая горячая симпатия к бурам. Видно, так уж устроена русская душа: крошечный народ, всего четыреста тысяч человек, навалился на него могучий враг – несправедливо, а несправедливости сердце русское не выносит. Особенно когда о других речь идет – не о себе… Да! Я вам не говорила. Был у меня на перевязке уралец один. Никитин. Поручик тридцать седьмого Екатеринбургского полка. Вы же из-под Екатеринбурга.

– Где он, у кого?

– Извините меня, глупую, не удосужилась спросить. Но где-то здесь, под Ледисмитом. Славный молодой человек. Впрочем, как и все вы, с такой же вот бородой, в бурской одежде. Руку ему прострелили. Перевязал – и снова на позиции.

– Что ж, каждый человек в бою нужен.

– Дружок ваш еще не вернулся?

– Нет, задерживается что-то.

У раненых вскрикнул кто-то, потом застонал громко и надсадно. Елена Петровна метнулась в палатку.

Быстро накатывались густые сумерки. Попискивали москиты. Неясный, глухой шумок от костров, где ужинали буры, шел по роще.

Петр налил себе вторую чашку кофе. Выпил залпом, закурил. На душе было смутновато.

Может, просто он устал? Может, подсознательно тревожился за Дмитрия? Или мутил еще душу какой-то осадок после кригсраада? А осадок-то был. Петр не попросил слова на совете, не хотелось вылезать со своим мнением: и воин-то незрелый, и почти чужак. Но высказаться хотелось. Видно, все же в нем было что-то от настоящего военного. Не просто солдатское – больше. Он теперь нередко ловил себя на том, что на позиции, расположение войск, их передвижение и боевые маневры смотрит словно бы не глазами рядового офицера, а как наблюдатель некой третьей стороны, которому известны и понятны и намерения воюющих, и хитрости их, и просчеты.

Ну, не высказался на кригсрааде, так, может, поговорить с Луисом Бота? Нельзя так воевать. Пассивность до добра не доведет. И к чему, спрашивается, влезли на чужую территорию да и окопались? Оставить бы оборонительные заслоны на рубежах республик, а главной силой, конными ударными отрядами трепать и бить врага, гнать его и громить. Всех женщин и детей с обозами отправить в тыл – мешают только. Армию регулярную создать – вот что надо. Обучать. Дело не в военной форме – дело в организации вооруженных сил.

Но уместно ли соваться со своим уставом в чужой монастырь?.. Однако совсем ли чужой? Ни одного корешка в этой земле. Так уж и ни одного? А дело? А друзья? А желание оборонить эту страну от наглых завоевателей? Разве идеи, захватившие тебя на этой земле, не могут быть теми корнями, что и питают, и вяжут к почве?

Неслышно подошел Каамо, опустился на корточки.

– Мы не поедем отсюда, Питер?

– Ты поел?

– Я поем дома.

Из палатки вышла Елена Петровна. Оказывается, Давыдов прислал записку: вернется только утром.

– Ну что ж, увидимся с ним в следующий раз. – Петр встал.

– Может, заночуете? – Простецким, каким-то домашним движением она поправила косынку, улыбнулась смущенно, как чем-то проштрафившаяся хозяйка.

– Спасибо, Елена Петровна. Мы поедем. До свиданья! – Это Петр крикнул уже из седла.


2

Генри Гловер имел все основания пребывать в отличном настроении. Судьба была к нему благосклонна. Жестокое поражение англичан на Спионкопе не заслонило от командования отваги молодого лейтенанта, и он получил обещанный орден. В боях за славу и могущество империи погиб не один Вальтер Окклив, – африканская земля принимала товарищей Генри десятками, а он был жив и не ранен. В том, что его рота одной из первых заняла бурские траншеи на правом, южном берегу Тугелы, тоже была видна добрая рука провидения. Артиллерия вынудила буров отойти за реку, и солдаты Гловера вошли в окопы без единого выстрела. В донесении было указано, что капитан Генри Гловер был одним из первых, кто ворвался на позицию противника.

Да, он имел основания быть настроенным превосходно, не стремиться более под нежную опеку матушки и не проклинать всуе военный колледж в Санхерсте. И все же Спионкоп и бегство с высот Звардранда не могли не напоминать о себе. Капитан Гловер панически боялся каждого нового дня. Ведь Тугелу еще предстояло форсировать, а за Тугелой были буры. Свой страх он старался подавить виски и замаскировать бравадой.

Войдя в блиндаж к батальонному командиру, Генри присел на барабан и, отирая пот, снял каску. Спросил небрежно:

– Как вы думаете, Джемс, скоро мы махнем на тот берег?

Майор Лесли ответил не сразу. Он рассматривал позиции противника в бинокль и что-то помечал на карте. Наконец батальонный повернулся, глянул на капитана и отложил бинокль.

– Похоже, буры начинают возводить форты, – сказал он и ответил на вопрос: – Едва ли они успеют закончить.

– Мы двинемся раньше?

– Вам так не терпится?

– Кому же терпится! Сколько можно сидеть на этом берегу, не смея опрокинуть мужичье!

Лесли усмехнулся:

– Да что-то они не очень опрокидываются. – И скаламбурил: – Может, лучше опрокинем по стаканчику?

– С удовольствием! – откликнулся Гловер.

Но получить это удовольствие он не успел, и, наверное, это тоже был знак судьбы, так как вскоре, хотя пока он и не знал этого, ему предстояло явиться к начальству, а начальство уже начертало дальнейшую кривую его карьеры, и кривая эта была довольно крутой.

Выпить они не успели потому, что вдруг раздались выстрелы и крики. Офицеры разом выглянули из блиндажа.

Через Тугелу с английской стороны поспешно перебирался вброд какой-то здоровенный полуголый негр на коне. По нему и стреляли. Лошадь рухнула, негр успел соскочить, вода была ему чуть выше пояса. Исполинский негр. Он побежал к бурскому берегу, прыгая из стороны в сторону, и солдатам, конечно, было нелегко в него попасть.

Вода ослепительно сверкала на солнце, и так же сверкала мокрая широкая спина негра.

– Сержант Метьюс, пулемет! – заорал Лесли.

А перебежчик уходил все дальше.

Пулемет хлестнул короткой, потом длинной очередями. Всплесков от пуль не было видно: река бурлила и без них. А негр упал. Он тяжело плюхнулся в воду, и она понесла его большое темное тело.

Выстрелы стихли.

Вдруг негр вскочил и ринулся к берегу.

– Перехитрил! – Майор выругался.

Опять рванули воздух выстрелы. Но теперь за перебежчика вступились бурские артиллеристы. Меткие, черти, они вбили стрелков в окопы, не давали высунуть головы.

– Ну вот, из-за какого-то кафра… – недовольно пробурчал Гловер.

Негр тем временем, сделав несколько отчаянных прыжков, добрался до берега, метнулся в сторону и юркнул в кусты.

Лесли хмурился: человек перешел фронт на участке его батальона, могут быть неприятности.

В блиндаж просунулся ординарец командира бригады:

– Разрешите, господин майор? Капитана Генри Гловера вызывает господин полковник…

…Он вернулся лишь через несколько часов. На лице еще бродили следы некоторой растерянности и смущения не без оттенка радости.

– Поздравлять? – прищурился Лесли.

– Право, не знаю, Джемс. Думаете, почему я так долго? Являлся к самому Буллеру.

– Ого! Уж не в адъютанты ли к нему? У вас такой вид…

– Нет, не в адъютанты. Давайте-ка все же выпьем… Я назначен начальником особого отряда по обеспечению безопасности. – Нотки довольства и гордости, как ни сдерживал их Гловер, прорвались.

Майор Лесли едва не хмыкнул. Он примерно знал, что это такое, и не мог не отметить про себя, что слово «карательный» капитан заменил на «особый», а после «безопасности» опустил немаловажное дополнение – «в тылу». Значит, все-таки совестится, хоть немного.

Однако, разливая виски, Лесли улыбнулся поощрительно:

– Поздравляю, Генри. Желаю для всеобщего блага, чтобы работы у вас было поменьше.

– Увы, работа начнется уже сегодня. Взбунтовался какой-то зулусский индун. Надо немедленно навести порядок и разобраться с этой сволочью.

Он сказал «разобраться», хотя знал, что разбираться, собственно, уже не в чем. Этот индун, по имени Чака, и его сообщники арестованы, воины разоружены, только некоторые из них скрылись; оставалось, выполняя распоряжение генерала Буллера, примерно наказать бунтовщиков.

Не знал Генри Гловер лишь одного: тот негр, что утром пробился через реку, был Мбулу, правая рука Чаки.

Лука Мейер разрешил Петру взять десять добровольцев из отряда Терона и несколько коноводов. Генерал согласился на это неохотно: плевать ему было на Чаку, однако он понимал, что сделать это надо. Пусть идет среди чернокожих слух: англичане расправляются с зулусами – буры их спасают.

Пытаться перейти фронт перед английскими позициями было бы безрассудно. Петр решил предпринять глубокий обходный маневр. Надо было торопиться; они гнали коней.

Ту ферму, которая была нужна им, знал только Мбулу. Этому здоровяку пришлось худо: две пули полоснули его сегодня утром, одна перешибла руку, он еле держался в седле. Но держался. Знал: без него Чаку не спасти.

Они поспели. Был глухой предрассветный час. Заброшенная английская ферма располагалась на опушке леса. Тут стояли два дома – в одном из них светился огонек – и сарай. В сарае, по словам Мбулу, держали Чаку и его друзей. Два полупотухших костра чуть высвечивали несколько палаток. У коновязи шумно вздыхали лошади. Присмотревшись, Петр заметил на фоне неба силуэт виселицы.

Мбулу говорил, что охрана не очень большая. Но только палаток тут не было. Значит, прислали подкрепление.

Петр торопливым шепотом отдавал распоряжения. Часовых у сарая должны были снять Антонис Мемлинг – этому не привыкать – и Каамо. Остальных он распределил на случай шумихи для обстрела домов и палаток.

Мбулу сказал:

– Я пойду с Каамо. – В его руке чуть отсвечивал широкий нож.

От Мбулу шел жар. Петр не стал его отговаривать. Он положил руку на плечо Каамо. Плечо было напряженное, закаменевшее.

– Идите, – одними губами сказал Петр.

Сам он по опушке пробрался к одному из домов. В кустах привычно устраивались буры. Англичане ничего не слышали. Может, так и обойдется все потихоньку?.. Мрак редел, растворяясь в белесом тумане… Что-то скрипнуло вдруг. Дверь сарая?

Распахнулась дверь дома. Молоденький капитан с заспанным лицом перешагнул порог. Следом вышли сержант и два солдата. Видно, он весьма старателен, это юный офицер, коли решил, несмотря на такой славный для сна час, присутствовать на смене часовых.

Выхватив веблей, Петр прыгнул к капитану и, направив дуло в его грудь, негромко скомандовал солдатам:

– Бросайте винтовки! Ну-ну, быстро. Вы окружены, капитан, сопротивление бессмысленно. Садитесь. Все садитесь.

– Что… это… значит? – выдавил из себя Генри Гловер, медленно и неуклюже опускаясь на траву.

– Это значит, что война, – весело усмехнулся Петр и тут же прихмурился. – Это значит, что вы на африканской земле, а не у себя дома.

В молочной полумгле мелькали, как смутные тени, темные фигуры людей: пленники покидали сарай. Заржали лошади у коновязи: Каамо орудовал уже там. В одной из палаток заворочался кто-то; из-за полога высунулось усатое лицо, раскрылся рот.

– Тревога!

Капитан ерзнул.

– Спокойно! – чуть повысил голос Петр. – Скомандуйте им: сидеть на месте, к оружию не прикасаться.

– Да… но… Вы слишком многого хотите. Все же я офицер ее величества!

Сейчас из палаток, из домов начнут выскакивать солдаты. Петр чуть качнул ствол револьвера:

– Я не буду повторять.

– Эй! – слабым голосом крикнул Гловер. – Не стрелять! Мы окружены. Из палаток не выходить.

Да, он был старателен, этот юный капитан.

К Петру, рослый и легкий, подбежал Каамо, шепнул:

– Все готово, Питер.

– Хорошо… Слушайте, буры! – закричал Петр. – Антонис Мемлинг, Якоб Вольф, Альберт Виккель, Пит Диппенбек… – Он перечислил всех своих бойцов до единого. – На коней! Остальным снять засаду через полчаса. – Потом повернулся к капитану: – Полчаса не трогаться с места – или вас прошьют пулями с трех сторон. Всего хорошего! – Совсем по-джентльменски приподняв шляпу, он неторопливо двинулся к лесу, довольный, как мальчишка.

Чака, полураздетый, в кровоподтеках, бросился к нему, стиснул жарко; на глазах у него были слезы.

– Ну-ну, все хорошо, Чака, все хорошо, – пробормотал Петр. – Давай на коня… Вперед, ребята, я буду в арьергарде.

Зулусы сидели на английских конях по двое. Кому не хватило лошадей, бежали обочь.

Вставало солнце…

Оно и подвело. А впрочем, что уж там валить на солнце? Подвело-то собственное легкомыслие. У капитана на ферме была с войсками гелиографная связь: у Тугелы Петра с товарищами перехватила английская застава.

Англичане раз в пять превосходили их числом и заранее заняли укрытия у переправы. Они встретили буров дружным огнем. Те сразу же отпрянули в лес.

– Антонис, забирай с собой четырех человек, заходи к англичанам с фланга. А мы встретим их здесь. – Петр разгорячился, сейчас ему хотелось боя. – Мбулу, бери всех негров, двигайтесь вверх по течению, там дальше переправитесь на левый берег.

Мбулу было совсем плохо. С обеих сторон его коня бежали зулусы, поддерживая товарища в седле.

Чака молча лег рядом с Петром. Тот повернулся сердитый:

– Это зачем? У тебя же не из чего стрелять.

– Я оставайся рядом с братом. Пусть англичане приди сюда – я буду душить их руками.

– Догоняй Мбулу.

– Я оставайся рядом! – яростно повторил Чака, ноздри его трепетали.

Англичане перебежками двинулись вперед, к лесу. Этого и надо было бурам. Их первые же выстрелы отправили на тот свет сразу несколько солдат.

Но, видно, офицер, руководивший боем, был не дурак. Английские стрелки, оставшиеся за укрытиями, приметили, откуда бьет противник, и по деревьям защелкали пули. Затарахтел пулемет.

Буры отстреливались хладнокровно и метко.

Чака дрожал.

– Каамо! – крикнул он. – Давай мне твоя винтовка.

– Разве я плохо стреляю? – невозмутимо откликнулся парень, не отрывая глаз от прицела.

– Ты стреляй хорошо, я лучше. Мне очень надо стреляй.

Буры Антониса открыли огонь с фланга. Вдруг Чака вскочил и кинулся к Каамо. Он упал рядом с ним.

– Что, очень хочется бить англичан? – спросил Каамо. – Ну возьми, постреляй.

Чака молчал, только хрипел. Каамо повернулся к нему. Из пробитой у ключицы груди зулуса хлестала кровь.

– Питер! Чаку… Чака… – Слов не было. Нервы у парня не выдержали: может, вспомнил, как булькала и пузырилась кровь часового сегодня у сарая под его, Каамо, ножом.

Петр подполз проворно, рванул рубаху (бинты были в переметных сумах), перевязал Чаку.

– Оттащи его подальше и – на коня… Ну!.. Ребята, дадим-ка еще огня по англичашкам, чтобы и высунуться не смели!..

Негров Петр с товарищами догнал через несколько миль, у верхней переправы. Тугела мчалась здесь веселая и бесшабашная в лесистых крутых берегах. Переправились через нее спокойно.

На левом берегу зулусы сняли Чаку с коня Каамо и понесли на руках. Лицо его посерело, толстые губы стали шершавыми, глаза мутились. Он что-то горячечно шептал, иногда дико вскрикивая. Петр велел Каамо скакать к доктору Давыдову, чтобы тот немедля выехал навстречу.

– Пулей, Каамо!..

Иван Николаевич оперировал Чаку на маленькой лесной поляне. Зулусы стояли вокруг плотной безмолвной стенкой. Давыдов, орудуя скальпелем, сопел и тихо, сквозь зубы ругался. Вдруг Чака спокойно и внятно позвал:

– Питер?

– Я здесь, брат.

– A-a… Ты живой. Хорошо.

– Что-нибудь нужно, Чака?

Иван Николаевич рассердился:

– А ну, в сторонку, Петр Никитич! Еще успеете наговориться со своим приятелем, успеете!

Лучше было действительно отойти – Давыдов в работе крут. Один из зулусов на ломаном английском спросил у Петра шепотом, что сказал ему доктор.

– Он сказал, все в порядке, Чака будет жить…


3

Лука Мейер, скорчившись в окопчике, попыхивал трубкой. Вокруг гремел артиллерийский шквал, генерал курил и хмурился. Все-таки прав, наверное, был тогда на кригсрааде фельдкорнет Дерксен: что-то надо было сделать с железной дорогой от океана. Теперь англичане подвезли черт знает сколько снарядов и лупят, пашут землю – из мортир, из морских, из осадных орудий. Уже пришлось покинуть две линии траншей на левом, северном берегу Тугелы, позиции буров висят на волоске, перерубить который – пустяк. Это ясно каждому. Недаром уже второй день возятся на том берегу английские понтонеры. Чуют: вот-вот настанет их час.

– Генерал!.. Генерал Мейер!

Он оглянулся – ему кричал из-за камня шагах в двадцати какой-то йонг[42].

– Мы отходим, генерал. Коммандант приказал передать…

Мейер отвернулся, потом заорал зло:

– Ничего я не слышу! Ты что, поближе подойти не можешь? Думаешь, все англичане в тебя целятся?

Молодой бур подбежал, остановился рядом с окопчиком, решительный и бледный. На щеках и подбородке у него еле пробивался нежный легкий пушок.

– Да ложись ты, не торчи столбом, вояка! Тоже выискался храбрец…

Очень уж неважное настроение было у Луки Мейера.

Юноша лег рядом и, срываясь на крик, доложил, что в коммандо у Вилье большие потери. Коммандант решил отойти на четвертую, последнюю линию. Но оттуда река почти не простреливается, а понтонеры…

– Ладно, – перебил его Мейер, – понятно. Передай Вилье: пусть держится, я скоро буду у вас.

Он выскочил из окопчика и побежал вниз, к лошадям. Надо было послать записку Луису Бота: может быть, в резерве еще осталось кое-что. Бота ждет сегодня президента и, видно, совсем забыл о насущных делах.

Подбегая к лощине, где он оставил лошадей, Мейер громко позвал ординарца:

– Йоганн! Ответа не было.

Выскочив из кустарника, он увидел, что негр-коновод склонился над ординарцем. Рядом чернела воронка от снаряда. Йоганн смотрел в небо пустыми глазами.

Мейер нервно огляделся. Невдалеке скакали двое. Генерал пронзительно свистнул и замахал руками. Конники приблизились. Это были Петр и Каамо.

– Где ваши ребята, Кофальоф? – Мейер спрашивал об отряде Терона.

– За этим леском. Командир уехал к генералу Бота.

– Всех на коней, скачите к комманданту Вилье. Он еле держится. Осмотрись там – если отходить, по-моему, надо левее, чтобы все время держать реку на прицеле. Ясно?.. А ты, – генерал повернулся к Каамо, – поедешь к Луису Бота. Сейчас я напишу записку…

Каамо был горд этим поручением. И белому-то доверят такое не всякому. Генеральское донесение – это надо понимать!

Он вообще считал, что жизнь его устроилась совсем неплохо. Можно быть вполне довольным такой жизнью. Она у него особая – не как у других негров. Другие негры и на войне остаются подневольными работниками, слугами, рабами. Они ухаживают за хозяевами и за скотом, готовят топливо для костров и таскают воду, они ютятся в обозе и во время переходов плетутся за фургонами, впрягаясь при нужде рядом с волами. А Каамо воюет.

Конечно, все это сделал Питер. Это он купил для Каамо коней и винтовку, он держался с ним как с равным, он всегда брал его в бой. И другие, глядя на Питера, уже не могли относиться к Каамо как к простому коноводу. А когда выручали Чаку и Каамо бесшумно и быстро прикончил часового, он слышал о себе даже похвальные слова. Правда, один старик сказал Питеру: «Ты зря потрафляешь ему. Не к чему приучать кафров резать белых. Это к добру не приведет». Питер тогда только усмехнулся: «Смотря по тому – каких белых». И все. Очень хорошо сказал Питер!

Каамо погнал коня быстрее…

…Бота действительно ожидал приезда президента Крюгера, мысли его были заняты этим, и Терона он слушал рассеянно. Впрочем, генерал всегда отличался умением схватывать все на лету, и намерения Терона были ему уже ясны.

– Хорошо, Губерт, я вас понял. – Бота нетерпеливо встал и, теребя пуговицу на френче, прошелся по палатке. – Вы хотите изменить мне. – Тут же генерал улыбнулся. – Не надо жестов возмущения. Я отлично понимаю, что к генералу Девету вы хотите перейти вовсе не потому, что он лучше генерала Бота. Просто там сейчас очень трудно, а это ваша стихия. Что ж, нам и так пришлось отправить к Блюмфонтейну немалую часть войска, и ваша полусотня бойцов, конечно, положения в Натале не изменит. Другое дело лично вы. С вами, Губерт, мне расставаться жаль. Но задерживать вас я не стану. – Он протянул руку.

– Спасибо, – с чувством сказал Терон, пожимая узкую длинную ладонь; тик подергивал его глаз.

У палатки послышалась негромкая, осторожная перебранка: кто-то подъехал и спорил с часовым. Бота выглянул. К нему шагнул бравый молодой негр и, протягивая небрежно свернутый листок бумаги, отчеканил:

– Вам от генерала Мейера. Бота узнал его:

– А, знаменитый грамотей и разведчик! Как воюешь? Он ведь у вас, Терон?

– Воюет отлично. Пока у меня, завтра – уже нет.

– То есть?

– Питер Кофальоф – вы помните его – остается здесь, у вас. Он хочет быть с трансваальцами. Ну, а Каамо там, где Питер.

Бота еще раз, искоса, глянул на юношу и развернул бумагу. Темные тонкие брови сошлись в переносице.

– Плохи дела… Вы сейчас к себе, Терон? Подождите минутку, я с вами.

Он отошел в сторонку, где его и Луки Мейера жены, обе молодые, в модных шляпках и длинных бурских платьях, хлопотали у костра. «Тоже готовятся к приезду Крюгера», – с неожиданной неприязнью подумал Бота.

– Анни, я еду на Тугелу. В случае чего пошлешь адъютанта.

– А президент? Вдруг он приедет без тебя?

– На войне, милая, бывают дела поважнее приезда президента, – сухо сказал Бота и, отвернувшись, крикнул: – Коня!..


4

Армия буров отходила на север. Сначала начали отступать с Тугелы, затем сняли осаду с Ледисмита и теперь, огрызаясь, отплевываясь свинцом, отползали вдоль железной дороги на линию Данди – Гленко.

В конце февраля нежданно выпали дожди, и это было совсем некстати. Дороги размыло, ручьи превратились в речки, а речки – в реки. Обозы тянулись медленно и трудно.

Артур Бозе ехал верхом за фургонами своего коммандо. Белла несколько раз звала его прилечь в повозку – старик в ответ лишь рычал что-то невнятное. Третий день его мучил приступ ревматизма. Боль пронизывала все тело, казалось, скрючивала, заставляла яростно и бессильно скрипеть зубами.

Обоз был громоздкий и шумный. На все лады дребезжали и постукивали повозки, переругивались погонщики, разноголосо переговаривались негры и женщины, всплакивали детишки. Бозе привык к этому шуму и, когда боль чуток отступала, неторопливо, лениво размышлял.

Мысли были невеселые, но, как всякий бур, старик в глубине души был доволен, что пути повернули поближе к дому. «Дом мой – крепость моя» – это у буров впитывалось с первыми глотками материнского молока, это успокаивало и придавало сил. Он давно примирился с тем, что рудник его не работает, а взглянуть на родное детище все же хотелось. Что-то долго не возвращается Дик – говорят, послан со старым Брюгелем к Питу Кронье, а у Кронье дела, рассказывают, неважные. Скорей бы уж кончалась эта заваруха – вернуться домой и передать дела зятю, как свое пришлось передать коммандо Питеру…

Противно взвизгнул и ахнул недалеко сзади снаряд. Обозный шум разом стал сильнее, взволнованней. Второй снаряд разорвался впереди. Что же они, сволочи, делают – специально по обозу бьют?!

Началось столпотворение. Передние фургоны, как раз в это время преодолевавшие ручей с крутыми берегами, рванулись вперед. Затрещали оси, повалился один фургон, второй… На них напирали и бились быки следующих упряжек. Несколько повозок свернули с дороги в лес и застряли там. Ошалело метался скот. Кто-то завизжал предсмертным визгом. Бестолково суетились и кричали люди. А сзади напирали лошади, быки, повозки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21