Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Нормальных семей не бывает

ModernLib.Net / Современная проза / Коупленд Дуглас / Нормальных семей не бывает - Чтение (стр. 7)
Автор: Коупленд Дуглас
Жанр: Современная проза

 

 


— Откуда мне знать, что ты не врешь?

— Не вру.

— Пообещай, что твоя мать отправится в тартарары, если ты врешь.

— Совсем очумел, придурок.

— Говори! — Уэйд знал, что единственная святая святых Теда была память о его матери, умершей лет пятнадцать назад.

— Заткнись, дерьмо, — проорал Тед.

Уэйд еще раз отхаркнулся — сегодня это удавалось быстрее и легче, чем обычно, не очень хороший показатель состояния организма — и приготовился продолжить обстрел родителя. Вместо этого он сплюнул на землю.

— Да, папочка, твоя родная мать, бабуля Драммонд, до сих пор парила в небесах вместе с ангелами, кушала пирожные со взбитыми сливками и играла в бридж со всеми своими подружками, а теперь ее утянут на веки вечные в ад, где она будет гнить и гореть, если ты нарушишь данное мне слово.

По грудь в грязи, Тед побрел к берегу.

Уэйд понял, что его красноречие сработало.

— Давай, давай, я жду.

— Твоя взяла, — вырвалось у Теда. Он подгреб к берегу.

Уэйд протянул ему руку, чтобы помочь выкарабкаться из трясины, которая оглушительно выпустила газы, когда Тед вытянул ногу, в результате оставшись без ботинка. Потом он перебрался на сухое место. «Слава тебе, Господи». Он шваркнул письмо на капот машины.

— Закатай штаны, — скомандовал Уэйд.

— Заткнись.

Уэйд бросился на Теда. Грязная, засохшая трава захрустела там, куда они упали. Уэйд ухватил дрыгающуюся ногу Теда. Всем весом навалившись Теду на грудь, он пригвоздил его к земле и, закатав штанину, увидел множество мелких кровоточащих порезов.

— Твоя взяла. Валяй, трогай. Какая же ты скотина. Ну давай, заражай.

— Не волнуйся — заражу. Итак, поехали: раз, два, три. — Уэйд дотронулся сухим пальцем до кровоточащей ранки, обозвал отца невежественным ублюдком, повалился на траву и закрыл глаза.

Час спустя вся троица ковыляла по шоссе: лишившийся ботинка Тед, полуголый Брайан, распухший и шагающий враскоряку, чтобы меньше зудело, и Уэйд, который чувствовал себя еще хуже, чем раньше. Вскоре Уэйд совершил спутавшее все карты открытие: солнце находилось не там, где ему полагалось, не справа, а слева, из чего следовало, что Брайан повел их не в ту сторону и те многие мили, которые они прошли, оставив перевернутую машину, никуда не вели. Тед огрел Брайана по голове и назвал кретином, но Уэйд встал между ними и сказал:

— Папа, не смей больше нас бить.

— Все равно это Брайан, и все равно он дубина, — раздраженно ответил Тед.

— Можно подумать, ты не дубина, — сказал Уэйд, скривившись от отвращения.

— Я хотя бы не...

— Утихни. Никто тебя больше не слушает.

Случайный транспорт, как правило трейлеры, с ревом проносился мимо, не обращая на них ни малейшего внимания; обычно снующие по шоссе полицейские и машины всяческих контор по поддержанию правопорядка решили в тот день игнорировать этот уединенный отрезок.

— Надо идти к посту, — сказал Уэйд.

— Теперь это получается десять миль в обратную сторону, — ответил Брайан.

— По крайней мере мы будем идти в нужную сторону, — сказал Тед.

Волна тошноты подступила к горлу Уэйда, и он понял, что не сможет идти дальше.

— Мне придется остаться здесь, — сказал он.

Тед с Брайаном переглянулись.

— Да, мне плохо. Довольны? Теперь можете идти одни. У вас есть адреса, номера и сама вещь. Идите. Копы рано или поздно меня подберут.

В этот момент мимо проехал белый четырехдверный седан. Взвизгнув тормозами, он остановился в сотне шагов от них.

— Добрый самаритянин, — сказал Брайан. — Слава Богу.

Из машины выбралась плюгавая женщина. Это была Пшш.

— О черт, — сказал Брайан.

— Какого дьявола вы, трое идиотов, делаете здесь на шоссе? Господи, Брайан, у тебя вид просто как у Свинтуса Поросячьего. Что с тобой стряслось? Постой, ничего не говори — пожалуй, мне вряд ли захочется слушать.

— Просто подбрось нас до поста.

— Нет. Чтоб я еще связалась с этой семейкой уродов. И угораздило ж меня остановиться и спросить этих трех дебилов, что они здесь делают. Ну так и что же?

— Папа перевернул машину в нескольких милях отсюда. Мы ехали...

— Ладно, не надо, — подняв руку, сказала Пшш.

— Стой, а откуда у тебя машина? — спросил Брайан значительно изменившимся тоном.

— Взяла напрокат, придурок.

— Это на какие шиши?

— На свои.

— У тебя никогда и цента за душой не было.

— Боже, до чего ты тупой, Брайан.

— Неужто в наши дни людям платят за то, что они убивают собственных детей?

— Я поехала. — Пшш открыла дверь.

— Погоди! — крикнул Уэйд. — Мне чертовски плохо. Подбрось нас хотя бы до заправки и можешь про нас забыть.

— Не хочу видеть троих ублюдков в своей машине.

— Мы поедем в багажнике.

Это, похоже, показалось Пшш не лишенным смысла.

— А почему я должна?

— Хотя бы ради того, чтобы доказать нам, что ты не полная дэ — у — эр — а, — впервые вмешался Тед.

— Ваши сладкие речи меня растрогали.

Пшш забралась в машину и грохнула дверью.

— Спасибо, папа, — сказал Брайан, — вот и накрылась наша поездка.

Однако, к удивлению всех троих, Пшш резко дала задний ход, заставив их отшатнуться. Она нажала кнопку, и крышка багажника открылась.

— В вашем распоряжении десять секунд, — сказала Пшш через щелку окна. — Ну, десять, девять, восемь, семь, шесть...

Троица втиснулась в багажник, в котором по непонятной причине воняло рыбой и химикалиями. Оказавшись на дороге, они принялись бултыхаться, как щенки в корзинке. Уэйду, пристроившемуся справа, удалось высунуть голову, и его вырвало на заднюю фару; втиснувшийся слева Тед попытался отодвинуться как можно дальше. Брайан решил обратиться к Пшш через деревянную панель, отгораживавшую их от заднего сиденья. «Я люблю тебя, Пшш. Мне без разницы, что ты сделаешь с ребенком. Я люблю тебя. Я люблю тебя». В ответ на это Пшш врубила песню в исполнении Глории Эстефан на полную громкость. Через несколько минут они въехали на бензозаправку, и Пшш визгливо крикнула, чтобы они выметались. Тед и Уэйд подчинились, но Брайан наотрез отказался.

— Все, Брайан, приехали. Выметайся из моей машины.

— Нет.

— Ну тогда получай.

Она описала задним ходом картинную дугу и на приличной скорости врезалась в громоздившийся за станцией бетонный столб, на котором красовался щит, усиленно рекламировавший поездку на студию «Юниверсал». Брайан вылетел из багажника, как чертик из табакерки. Пшш ударила по газам, и через несколько мгновений ее и след простыл.

Уэйд обливался из шланга, когда Брайан, ковыляя, приблизился к ним с Тедом.

— В смысле женщин вкус у тебя безупречный, Брайан, — сказал Тед.

В ответ Уэйд брызнул на отца из шланга, и Тед сказал:

— Боже, вы когда-нибудь угомонитесь?

Тут лицо Брайана болезненно искривилось.

— Ты хочешь сказать... — начал Уэйд.

— Не может быть, — сказал Тед.

Брайан забыл письмо в багажнике.

— Какой же я кретин!

15

Дженет с Ники, хихикая, как два мышонка из мультика, вошли в байкерский бар в поисках успокоительного коктейля. После утреннего переполоха байкерский бар казался тихой гаванью. Через полчаса, приняв по три порции и заказав еще по одной, они слегка поуспокоились. На бильярде мужчины, на вид откровенные шаромыжники, стучали шарами.

— Интересно, — сказала Ники, — справилась бы Пшш с такими пентюхами? — Она неприязненно передернула плечами. — А, да ну ее к черту, эту Пшш. — Повернувшись к Дженет, она сказала: — Дженет, расскажи мне еще про Хелену. Честно говоря, я ведь совсем не знаю, что там случилось.

— О Боже, Хелена, — вздохнула Дженет. — С чего начать? Она была моей лучшей подругой. В пятидесятые мы вместе учились в университете. В Торонто. Я воспитывалась в строгих правилах, а она жила богемной жизнью. Хорошая была парочка. Когда у меня появились дети, она немного отдалилась — увлеклась феминизмом и все говорила про Новую эру, хипповые пончо, ароматические палочки и другие модные штучки. Но когда Хелена была рядом, я чувствовала, что в жизни так много всего разного помимо обязанностей домохозяйки. Она убедила меня, что выбранная мной узенькая тропинка — это не тупик и не ловушка.

Подали две «отвертки». Дженет подняла свой стакан:

— За друзей, которые не должны были стать друзьями.

Они пригубили свои коктейли, и Дженет продолжала:

— Я переехала в Ванкувер с Тедом и детьми, и она тогда же переехала на Запад, и тоже в Ванкувер — тогда это было хипповейшее место, — и детям очень нравилось, когда Хелена приходила в гости, ведь она совершенно выбивалась из всего привычного. Она всерьез приучила меня готовить. О, это было у нее настоящее дарование, готовила она просто волшебно.

— Так что же случилось? — спросила Ники.

— Что-то странное, — ответила Дженет. — Чертовски странное.

— Давай дальше.

Дженет рассказала, хотя и сама до сих пор не поняла, что тогда произошло. Однажды, тому уже несколько лет, выдался прескучный день, была среда, и, выглянув в окно, Дженет увидела возле дома машину Хелены. Хелена едет — вот здорово! Между подругами недавно произошла размолвка — Хелена заняла до странности язвительную позицию в отношении политических взглядов Дженет; в политике Дженет, по собственному признанию, была ни рыба ни мясо. Увидев машину, Дженет вообразила, что вражде конец, и приободрилась. Хелена выскочила из машины в джинсах, высоких ботинках, и... больше на ней ничего не было.

— Титьки так и болтались на ветру. К тому же было прохладно.

— Ничего себе.

— Уж поверь на слово. Клема и Джуди Пейн, наших соседей, чуть удар не хватил. Нет, ты представляешь, какая дикость: женщина — я уж не говорю, с достаточно пышной грудью и шестидесяти лет от роду, — разгуливает чуть не нагишом.

— Да, трудно представить...

— Вот именно. Полный абсурд. Может, через пятьсот лет все девчонки будут расхаживать полуголые, но в Западном Ванкувере, в 1996 году? Это был ужас. Просто ужас.

Дженет открыла входную дверь так, словно ничего необычного не происходит.

— Привет, Джен.

— Хелена, скажи на милость... Да заходи же, заходи.

— Не торопись, Джен. Такой чудесный день. Хочу погреться на солнышке.

— Хелена, никакого солнца нет, день пасмурный и холодный, а ты почти голая. Заходи.

— Экая ты ханжа, Джен.

— Ничего я не ханжа.

— Тогда чего пристала?

Ники просто заворожила эта история, которую Дженет никогда никому не рассказывала.

— Само собой, не прошло и нескольких секунд, как появляется полиция и останавливается перед нашим домом за машиной Хелены. Одна из тем, постоянно всплывающих в моей жизни, — патрульная машина на подъездной дорожке: просто жизненные вехи.

— И что случилось?

Дженет мысленно прокрутила всю сцену: полицейские — мужчина и женщина — мягко, но с официальной решительностью подходят к дверям. Дженет знаками показывает: «Что мне делать?» — видя, как полицейские приближаются к Хелене. Они просят всех пройти в дом, но Хелена не понимает, зачем это, собственно, нужно.

— Вы не могли бы пройти в дом, мэм, — обращаются полицейские к Хелене.

Та не отвечает.

— Мэм? Пожалуйста.

— Нет. Мне больше нравится здесь. Хочу посидеть на крылечке — такая погода...

Мальчишки Ким выбрались на крышу, следя за развитием событий. В руках у них появились бинокли. Пейны тоже не собирались покидать своего наблюдательного пункта.

— Если сидеть на солнце, любуясь природой, — это преступление, — сказала Хелена, — значит, я виновна. Арестуйте меня. Или отстаньте. Дженет, пожалуйста, попроси этих людей покинуть твои владения.

Дженет и Ники сделали еще по глотку, и Дженет продолжала:

— Копы попытались вести себя разумно, но, конечно, назвать ситуацию разумной было никак нельзя, и это ни к чему не привело. Парни Ким между тем названивали по мобильникам своим дружкам, так что вдруг, откуда ни возьмись, около дюжины подростков собралось на другой стороне улицы, глазея на мое крыльцо. Один из них снимал сценку любительской камерой. Казалось, все происходит в подводном царстве. Женщина-полицейский сказала Хелене, что ее придется арестовать, на что та ответила: «Прекрасно». То есть полицейские шли на все уступки, только чтобы дать ей возможность сохранить достоинство, но не тут-то было.

— Ну и дела.

— Еще бы. Тогда женщина попыталась надеть на Хелену наручники, но Хелена словно обезумела и чуть не укусила ее, так что второму полицейскому пришлось прийти на помощь, а ее груди так и болтались, и вдруг она завопила: «Насилуют!» — я была просто в ужасе. Тут Хелена заметила, что я не пытаюсь остановить полицейских, и стала обзывать меня ужасными словами. Ну, допустим, когда у тебя дети-подростки, случается и не такое услышать, но потом она начала говорить о...

— О чем?

— О том, что у нее была связь с моим отцом, и, как выяснилось, не один десяток лет. Я не поверила ей, но удивительно, сколько имен, дат и адресов может навыкрикивать рехнувшаяся тетка, пытаясь избежать ареста, — большущий список «где» и «когда» — и где была моя мать, пока они встречались, но хуже всего было то, что она вслух вопила о том, что отец говорил про меня.

— О Боже.

— У меня нет слов, чтобы передать, что я чувствовала. Просто нет слов. Потом подростки тоже кинулись на бычка — как в Памплоне. Стоял октябрь, и на лужайке еще была роса. Такая неразбериха.

Это все твоя вина, Дженет Драммонд. Ты предала свой пол. Ты предала свою семью и меня, своего единственного настоящего друга. Ты дрянь. В тебе ничего живого не осталось. Ты безжизненная ханжа, двуличная индивидуалистка и дрянь — вот что говорил про тебя твой отец.

— Прошло несколько минут, прежде чем Хелену затолкали в машину, и я была так рада, что стекла подняты и ее ругательства мне больше не слышны. Копы уехали, соседи испарились, и я осталась одна на ступеньках перед домом. Моя жизнь была разбита, а я так и стояла перед дверью. Это было так ужасно, меня всю колотило.

Дженет допила свой коктейль.

— Еще немного, и я напьюсь. Надо возвращаться в гостиницу. — Она вытащила карточку, чтобы рассчитаться. — Знаешь, после того как Хелена свихнулась, развод показался мне такой мелочью. Я ничего не имела против развода, чего бы там ни казалось со стороны. Наверно, нам вообще не стоило жениться. Век живи — век учись. — Она расплатилась с барменом. — Пошли?

Они вернулись в отель и уснули рядышком на огромной кровати. Ближе к вечеру их пробудили от их слегка хмельных снов фейерверки в аккуратной рамке окна: распускающиеся и гаснущие белые и розовые огненные хризантемы.

— Спорю, — сказала Ники, — что богатых так и будят — фейерверками. Спорю, что у них есть специальные фейерверки только для богатых, которые мы никогда не увидим, — такие, которые запускают днем.

Дженет не сразу вспомнила, где она и почему, но довольно скоро утренние происшествия пришли ей на память. А детки где? Она произвела свой обычный переучет. Итак: мальчики еще не вернулись из Диснейуорлда. Сара — на мысе Канаверал.

Обе они еще испытывали легкую контузию от утреннего налета. Им было видно, как вездесущие, толстые и глупые муравьи ползут по окнам номера на двадцать шестом этаже. И чего им надо?

— Как тебе кажется, ты после этого изменилась? — спросила Ники.

— После ограбления?

— Нет, когда ты узнала, что у тебя...

— Что у меня это? Ох, хватит со мной миндальничать, Ники. Так и говори — ВИЧ. — Дженет потрогала шрам от пули под ребрами. — Как это было? Да как со всеми бывает. Это неправда. Тут какая-то ошибка. Вы меня с кем-то путаете. А потом я подумала: «Ничего! Наука тебя вылечит!» Она и вылечила — отчасти. А теперь мне кажется, что сама наука прежде всего виновата в том, что эта болезнь вообще появилась. Какие-то подонки из ЮНЕСКО делали вакцину из перемолотых обезьяньих мозгов в Африке. Все равно мы никогда не узнаем. То есть я хочу сказать, что СПИД это не просто болезнь, которой заражаются шестидесятилетние канадские домохозяйки. Я даже и не называю это СПИД; про себя я называю это Мозговые Клетки Конголезских Обезьян.

Муравьи чуть слышно топотали по стеклу — как будто по нему бродил котенок.

— А когда я отошла от первого потрясения, то призадумалась: а может, я одна из ста, у кого в крови содержится естественный антиген, — если такие вообще существуют.

— И что дальше?

— Да ну, бред. Не знаю. Просто хотела разобраться во всем по науке. Разузнала о вакцинации и коктейльной терапии — большей частью по интернету.

— Моя мама любила слово «бред».

— Похоже, мы с ней одного поля ягоды.

— Да.

— Я даже как-то ездила в Мексику, — улыбнулась Дженет, — с Бетти, подругой из книжного клуба. У нее была болезнь Хашимото и какая-то форма рака горла. Мы попробовали разыскать «лэтриль» — лекарство, которое делали в семидесятые из персиковых косточек.

— Что-то припоминаю.

— Сплошное надувательство. От него умер Стив Мак-Куин. Бетти тоже больше нет. Единственное, чего я не пробовала, это кристаллы. С того момента, как ты начинаешь глотать кристаллы, считай себя человеком конченым.

— Но ты все же не ответила на мой вопрос. Как ты изменилась внутренне?

— Дай подумать, — вздохнула Дженет. — Никто никогда меня об этом не спрашивал. — Как я изменилась? — Знаешь что? Самая большая перемена — это что я перестала верить в будущее — иначе говоря, перестала думать о будущем как о каком-то месте вроде Парижа или Австралии — месте, куда можно поехать. С тех пор я стала думать, что все мы идем, идем, идем без остановки, только вот в конце нет никакого города или места. Мы просто идем. Вот и все.

— Ты когда-нибудь винила Уэйда или меня?

— Уэйда? Он всегда вставал на пути Теда, чтобы меня защитить. Как я могу его винить? А тебя? Нет. Тед идиот. В последнее время я стала думать, что вина — это просто такая штука, с помощью которой пытаются придать какой-то смысл хаосу.

— Что ты имеешь в виду?

— Представь, что с тобой случается какое-то странное и непредсказуемое событие, ну, например, рухнувший кедр придавил твоего котенка, или тебя взяли в заложницы налетчики в какой-то забегаловке, или миссис Драммонд заразилась СПИДом от пули, задевшей печень ее сына. Я могла бы обвинить людей, ответственных за лесопосадки, в том, что они вовремя не посоветовали мне срубить этот кедр. Я могла бы обвинить систему правопорядка штата Флорида в... ну, в чем-нибудь. Или могла бы сказать, что пуля была Божьей карой за то, что я плохо исполняла супружеские обязанности. Или... понимаешь, что я хочу сказать. Ничьей вины тут нет. Это хаос. Просто хаос. Случайные номера, выскакивающие в Космической лотерее.

— Ты и правда так думаешь?

— Чем дальше, тем больше. А у тебя как? Сегодня всего лишь Четвертый День, как ты узнала. Что творится внутри тебя?

— Внутри меня? Я всегда чувствовала, что заражусь, что я заслуживаю этого. Не СПИДом, так сифилисом или каким-нибудь супергерпесом, который превратит мое тело в одну большую ходячую язву. На самом деле мне как-то полегчало. Не надо больше ждать. Присяжные вынесли решение.

— Ты правда думаешь, что это от Уэйда?

— Правда. Все почему-то считают, что я какая-то бездонная дырка, но с Уэйдом я оступилась первый раз за много лет. Было что-то такое в его глазах, взгляд, унаследованный от Теда, и этот Тед внутри Уэйда был таким обольстительным. Я могла бы рассуждать об этом всю ночь.

Они опять задремали. Дженет представила, как триллионы клеток мозгового вируса африканских обезьян снуют в ее венах, как пузырьки в отравленной содовой. Раньше я считала, что люди никогда не меняются, что они только все больше становятся сами собой. Теперь мне кажется, что люди только и делают, что меняются. Дженет подумала о своем распутном отце и о матери, которая не могла не знать все эти годы. Время стирает наши лучшие и худшие черти. Она подумала: как странно, что память стирается маленькими кусочками безотносительно к памяти в целом.

— О чем ты думаешь? — спросила Ники.

— О том случае в Лондоне, — ответила Дженет. — На Пикадилли. У меня не было часов, а мне нужно было знать время. Там был магазин «Ролекс», в витрине которого были выставлены сотни часов. Я решила, что они все идут одинаково с точностью до секунды. Но когда я посмотрела, то оказалось, что все они показывают абсолютно разное время, и на несколько секунд мне показалось, что я в Зазеркалье, где вообще нет времени. В дверь постучали.

— Что? — крикнула Ники.

Это горничная пришла постелить постели.

— Нет, спасибо, — снова крикнула Ники и, повернувшись к Дженет, спросила: — Когда Тед тебя больше всего разозлил?

— Ты не поверишь, — улыбнулась Дженет.

— Ничего, поверю.

— Мы были в садике перед домом и говорили, что нужно купить удобрение для азалий. Тед спросил, нет ли у меня салфетки, я сказала, что нет. Тогда он схватил один из моих прекрасных розовых пионов, лепестки у которых такие нежные, как детские веки, сорвал его, высморкался и бросил использованный цветок под секвойю.

Ники заржала.

— И ты еще смеешься! Наверное, я бы тоже могла посмотреть на это как на шутку, но вместо этого я не разговаривала с ним целую неделю. Я вообще часто выходила из себя. Я просто... не могла заставить себя разговаривать с человеком, который сделал то, что сделал он.

Обе еще полежали, уставясь в потолок. Потом Дженет сказала:

— Давай съездим к Кевину в больницу.

— Давай, — согласилась Ники, подумав.

Дженет никогда не везло с друзьями. Она всегда надеялась, что они с Тедом составят счастливую пару, как персонажи из песни, но Тед в ее жизни больше напоминал держащегося на расстоянии начальника, и ему быстро надоедали все домашние дела кроме тех, которые касались Сары. Единственным из детей, в котором она чувствовала друга и товарища, был Уэйд. Сара была ледышкой и, никогда не причиняя Дженет боли, в то же время никогда не согревала ей душу. А Брайан — Брайан всегда оставался ребенком. Даже когда он вырос и пытался покончить с собой, в глазах Дженет он оставался ребенком.

Когда Тед бросил ее, оставив дом в ее распоряжении, она думала, что сойдет с ума, в медицинском смысле, от скуки и одиночества. При этом удавалось сохранять бодрый вид — она это знала, — но дни ее превратились в поиски кого-нибудь, кого-то, с кем она могла бы завязать какие-то отношения: это были кассиры в магазинах, автомеханики, чистильщики ковров или приятели по курсам в клубе (кельтская каллиграфия, «Стройнеем вместе», «Вечная суть фэн-шуй», «Искусство общения», плетение кружев). В конце концов именно в интернете она смогла познакомиться с людьми, которые не обращались в бегство при виде ее умоляющего взгляда или выражения Навеки Всеми Брошенной Женщины. Люди из интернета не знали, что она питается исключительно сливочным сыром с английскими галетами или с какой одержимой нежностью разглаживает морщинки в уголках глаз.

После ранения, по крайней мере, последовал короткий и постыдно лестный всплеск внимания, который, впрочем, быстро иссяк. Но потом, когда ей поставили смертельный диагноз, к ней со всех сторон хлынули люди из на удивление широкого эмоционального и культурного среза. Обостренное восприятие смерти быстро разрушило многие из традиционных преград между нею и миром, и она обнаружила в себе талант к организации всяких тематических вечеров. Примерно через год после постановки диагноза Сара позвонила матери узнать, как у нее в последнее время дела. Дженет обнаружила, что впервые за долгое время у нее нашлось много чего порассказать. Она описала вчерашний ужин с товарищами по несчастью — каждый приносит свое угощение:

— Ну, был Махир. Ему двадцать лет, он перс, и его семья от него отреклась. Он принес фалафель. Потом был Макс, ему семьдесят один, заразился при переливании крови. До него дошли слухи о том, что его бывшие приятели из Легиона прослышали о его болезни, и теперь он переживает кризис на тему «О — Боже — зачем — я — загубил — свою — жизнь». У него просто золотое сердце, и он принес купленные два дня назад пончики. Еще была Шейла, моя ровесница, она лесбиянка, и ее любовница, с которой они жили восемнадцать лет, бросила ее, когда узнала, что у нее за болезнь. Вчера она обрилась наголо и была в отвратительном настроении. Она принесла американские слабительные чипсы, и мы все от души посмеялись. Еще был Уолли, наш «официально сочувствующий гомик». Он уговаривал всех после ужина поехать в центр и, стоя на углу, раздавать презервативы, но я еще до такого не дошла.

— А что ты приготовила?

— Как всегда: лазанью, салат и чесночный хлеб.

— Весело было?

— Весело? Никогда об этом так не думала, но в принципе — да, было вполне оживленно. Наши посиделки всегда такие. Мы храбримся, но потом кто-то не выдерживает, другой заводит душещипательные речи, и вдруг все мы чувствуем себя в одной лодке. Это дает мне силы жить. Парадокс, верно?

Но она все равно была одинока и не собиралась обсуждать это ни с дочерью, ни с кем бы то ни было. Обмолвись она хоть единым словом, и это сделало бы ситуацию необратимой, но Дженет знала, что ей еще многое предстоит.

16

Впервые Уэйд встретился с Бет в диабетической клинике больницы Лас-Вегаса во время первого посещения кружка «Мысли позитивно!», объединявшего зараженных ВИЧ. Первое, что бросилось ему в глаза при виде Бет, было то, что на ней... му-му? Он не был уверен в том, как именно называется ее наряд — нечто вроде украшенного цветастым узором платья сельской училки прямиком из школьной постановки мюзикла «Оклахома!». Но женщина, на которой было надето это платье, отнюдь не напоминала румяную, как яблоко, девицу с фермы. Она была костистой и до странности изможденной, как если бы отдала дань кристаллической отраве. Старомодное платье Бет показалось Уэйду внешним прикрытием внутренней преображенности. Она побывала там, где был Уэйд, но нашла выход.

При первом взгляде на Бет он почувствовал какую-то духоту на сердце, и в то же время что-то как бы отлегло. Он сразу же решил с ней познакомиться, но подумал, что это, пожалуй, слишком важная встреча, чтобы использовать свое тысячеваттное обаяние или стандартные донжуанские приемы («Я знаю, о чем вы думаете, и есть только один способ убедиться, что я прав»). Вместо этого он посредством различных маневров переместился на кресло рядом с ней. Как верный пес, он сидел, выжидая, надеясь, молясь, чтобы она уронила ручку или блокнот, чтобы он мог ринуться и принести ей оброненную вещь. Эта женщина повергла его в детсадовское обожание, хотя он ровно ничего о ней не знал.

Она уронила ручку. Апорт! В мгновение ока он поднял ручку и положил ее перед ней на стол. Она прохладно посмотрела на него: «Спасибо». Она не разыгрывала недотрогу; она просто ничего не разыгрывала.

Участников попросили поделиться своим опытом. Ведущая, Дебби, сказала:

— У нас тут новенький, Уэйд. Уэйд, расскажите членам группы свою историю — пускай не всё, только что хотите.

— Не знаю, — ответил Уэйд, — особенно и рассказывать-то нечего. Я имею в виду себя, свою жизнь и как я подцепил эту штуку.

— Пожалуйста, — сказала Дебби, — давайте называть вещи своими именами. Это СПИД, Уэйд.

— Ладно, пусть СПИД. По ориентации я нормальный, никогда не занимался этим с мужчинами или даже втроем.

По кружку, состоявшему человек из двадцати, разнеслись подавленные смешки.

— Эй там, потише. Зачем бы я стал тащиться в ваш кружок, а потом врать? Другое дело, что женщин у меня была целая куча. Собственно, в этом и была моя жизнь. Это занятие всегда давало мне все, чего мне хотелось. Знаю я этих богатых парней, которые и дня в жизни не проработали, потому что им всегда все подносили на блюдечке. Ну, а у меня вместо денег был мой — черт — не знаешь, как и сказать, чтобы не показаться придурком, — но женщинам это нравилось.

Смешков стало больше. Дебби попросила присутствующих успокоиться.

— Продолжайте.

— Как бы там ни было, я узнал, что болен, случайно. Такая заморочная заморочка вышла. — Уэйд рассказал историю с ранением, слегка ее приукрасив. Кружок заинтересованно притих, завороженный курьезным рассказом. — Вот так все и получилось. Теперь во мне сидит этот вирус. И ничего с ним не поделаешь. Сейчас я даже работать не могу — собирался играть в хоккей в казино через дорогу, но теперь это невозможно. Месяцы уходят зазря. Я просто... просто не представляю, что делать.

Молчание.

— А как ваша мать? — спросила Бет. — Что она чувствует? Вы с ней, наверное, много говорили.

— Говорили пару раз. Я чувствую себя самым дерьмовым сыном на свете. Она пытается сделать вид, что это пустяки, но сам-то я знаю, что это не так.

Занятие продолжалось, группа обсудила несколько медицинских вопросов, связанных с колебаниями самочувствия. Снова разобрали по косточкам новые процедуры, лекарства и режимы, а закончилось занятие на больничной кухне, где все ели овсяное печенье с изюмом и пили похожий на помои кофе. Уэйд подсел поближе к Бет и спросил, давно ли у нее ВИЧ.

— Три года. Сидела на игле, но теперь завязала.

— Совсем?

— Совсем. Я обрела Господа. Это звучит напыщенно, и поэтому я не люблю так говорить. Но я сделала это — то есть обрела Его. Он помогает мне не сойти с ума — побочный эффект, на который я не рассчитывала.

Члены группы столпились вокруг Уэйда; Бет незаметно исчезла.

Следующая неделя тянулась медленно, Уэйд ждал нового собрания. Когда Бет появилась, вид у нее был странный; с ней явно что-то приключилось.

— Бет, — сказала Дебби. — У тебя подавленный вид. Тяжелый был день?

— Не знаю, можно ли назвать это днем.

— Как так?

Бет помедлила, прежде чем ответить:

— Последние две недели я сдавала анализы. Но окончательные результаты пришли только сегодня утром. Оказалось... — она прикусила губу, — что у меня нет СПИДа. И никогда не было. Никто ни разу не удосужился перепроверить ошибочный результат трехлетней давности. Я здорова.

Воцарилось длительное молчание.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16