Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тень Микеланджело

ModernLib.Net / Триллеры / Кристофер Пол / Тень Микеланджело - Чтение (стр. 8)
Автор: Кристофер Пол
Жанр: Триллеры

 

 


– Тебе это может не понравиться.

– Давайте проверим.

– Ты знаешь что-нибудь о своем деде – деде по отцу?

– Какое это имеет отношение к происходящему?

– Очень большое.

– Он был своего рода бизнесмен. Мой отец никогда о нем не говорил. Кажется, он был ирландцем. – Она вздохнула. – Это давняя история.

– Знание о том, кто мы есть и каковы наши корни, не может быть «давней» историей. Ты знаешь старую поговорку: «Те, кто забывает историю…»

– «…обречены ее повторять».

– Да, цитату слышали многие, но можешь ли ты сказать, кто автор этих слов?

– Нет.

– Испанский философ Джордж Сантаяна. Он родился в середине девятнадцатого века и умер в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Твой дед действительно встречался с ним как-то раз.

– Вы всегда начинаете издалека?

– Твой дед родился в Ирландии, но его имя было не Райан. Его звали Флинн, Падрик Флинн. Подходящее родовое имя, ведь Флинн, по-гэльски О'Флинн, означает «рыжеволосый».

– Господи Иисусе! – простонала Флинн. – Вы хотите сказать, что мое настоящее имя Финн Флинн?

– Имя он сменил легально, когда покинул Корк – надо признать, несколько поспешно. Он был причастен к Пасхальному бунту тысяча девятьсот шестого года, в связи с чем ему пришлось срочно убираться из города. Он приехал в Канаду, где занялся не самым почтенным бизнесом – стал бутлегером. Разбогател, перегоняя гребные лодки, полные контрабандного спирта, через реку Детройт из Виндзора.

– Все это очень интересно, но куда это ведет?

– Так вот, на американской стороне реки он познакомился с моим дедом, Микеланджело Валентини. Он тоже сменил свое имя, назвался Микки Валентайном, но все звали его Микки Червы. Как и твой дед, он тоже был знаменит некоторое время. После отмены сухого закона Патрик Райан отошел от дел и переехал в Огайо. Микки Червы был застрелен в Нью-Йорке, в гангстерских стычках семидесятых. После этого власть забрали себе Готти и его уроды.

– О'кей, если это правда, во что я уже начинаю верить, значит, мы оба происходим из криминальных семей. Ну и в чем тут суть?

– Суть в том, что ни мой дед, ни твой не хотели, чтобы их дети выросли преступниками. Их толкнула на преступную стезю бедность, а их дети уже имели возможность получить образование. Ты знаешь, они оба поступили в Йель. Во время войны мой отец работал в аппарате начальника Военно-юридического управления, а твой – в Бюро стратегических служб.

– Я об этом не знала, – сказала Финн. – Но мне по-прежнему непонятно, какое это имеет отношение к убийству Краули или моего приятеля Пита.

– Я начинаю думать, что это имеет очень большое отношение к случившемуся, по крайней мере косвенно.

– Так закончите свою историю.

– После войны мой отец стал работать на ЦРУ, а твой отец учил меня антропологии. В то время, в пятидесятые и в начале шестидесятых, эта профессия была связана с частыми поездками, главным образом в Юго-Восточную Азию и Центральную Америку. Он даже внешне соответствовал этой роли: очки в роговой оправе, лысый, рыжая борода, широкая улыбка, твидовый пиджак с заплатками на локтях… и еще он курил трубку. Обычный ученый, не привлекавший к себе особого внимания. Он писал статьи о народе мяо и о других горных народах Вьетнама и Камбоджи, когда большинство людей не могли бы даже найти эти места на карте. Кроме того, он точно предсказал революцию на Кубе и указал на Фиделя Кастро как потенциальную проблему для США за несколько лет до того, как тот пришел к власти.

– Так значит, он все-таки был шпионом?

– Нет. Официально нет, но мой отец завербовал его как вольного аналитика, одного из лучших в своей области, а твой отец в свою очередь рекрутировал меня. Он был специалистом по информации в антропологической сфере. Я воспринял его опыт… и расширил область своих интересов.

– За счет криминала?

– У меня имелись определенные связи. Тогда еще был жив мой дед. Отец давно прервал такого рода контакты, так же, кстати, как и твой отец, но меня всегда интересовали мои корни. Кровавый Микки Червы и все такое. Ну а кражи произведений искусства в последние двадцать лет являются для меня основным источником дохода. В том смысле, что я разыскиваю похищенное, устанавливаю подлинность и возвращаю владельцам их собственность. Мою клиентуру составляют частные лица, страховые компании, музеи – все, кто нуждается в моих услугах.

– Это включает и общение с похитителями?

– Порой приходится прибегать к этому, иначе страдает искусство.

– Ars gratia artis, – усмехнулась Финн. – Искусство ради искусства. И большого гонорара. – Она снова покачала головой. – Мы все еще далеко от моего отца.

– Не так уж далеко. Да и от твоей матери тоже.

– От мамы? Она маленькая старая леди.

– Она могла бы удивить тебя. Она настолько же глубоко увязла в этом, как и твой отец.

– В чем именно?

– Твоего отца убили не потому, что он пытался дестабилизировать режим какого-то коррумпированного диктатора в какой-то банановой республике. Его убили, потому что этот продажный диктатор, человек по имени Хосе Монти, вырезал целые деревни по всей Центральной Гватемале с одной лишь целью – тайно присвоить обнаруженные рядом с ними археологические ценности. Разумеется, это убийство совершил не он сам, а человек, возглавлявший один из его эскадронов смерти, – Ле Мано Бланко, Белая Рука. Его звали Хулио Роберто Альпирес. Их бизнес, связанный с продажей краденых артефактов, приносил им сто миллионов долларов в год. Твой отец встал у них на пути и, что еще хуже, начал поднимать шум, привлекая внимание к их делишкам.

– Что случилось с Альпиресом? – с трудом спросила Финн, побледнев больше обычного.

– Он умер, – сказал Валентайн.

– Как?

– Я убил его, – невозмутимо ответил Валентайн. – У него были апартаменты в Гватемала-Сити, зона четыре, за старой церковью Святого Августина на Аве-нида-Кватро-Сюр.

Валентайн сделал глоток из стоявшей перед ним на столе бутылки. Взгляд его был устремлен на Финн, но она могла поручиться, что он ее не видит.

– Когда я зашел в его квартиру, он спал, нанюхавшись кокаина и напившись лучшего виски двенадцатилетней выдержки. Я связал его скотчем по рукам и ногам, разбудил с помощью зажженной сигареты, несколько минут поговорил с ним, а потом обмотал его горло фортепианной проволокой, затянул потуже и отрезал ему голову. Похищения артефактов прекратились. Твой отец был моим учителем, наставником и другом, а я происхожу из семьи, члены которой, поколение за поколением, верили в святость отмщения.

Валентайн допил пиво и встал.

– Уже поздно. Я собираюсь лечь спать. Твоя комната в конце коридора.

Он улыбнулся ей, повернулся и вышел.

ГЛАВА 23

Резиденция кардинала архиепископа Нью-Йорка представляет собой красивый столетний особняк по адресу Мэдисон-авеню, 452, который находится непосредственно за собором Святого Патрика и связан с ним подземным переходом. Первый этаж особняка, обычно именуемый музеем, наполнен официальной антикварной мебелью и, как правило, используется для проведения различных приемов и иных мероприятий на высшем уровне по сбору средств. На втором этаже расположены офисы и личные комнаты архиепископского персонала, состоящего из повара, трех экономов, двух священников, которые служат в качестве секретарей, и монсиньора, выступающего в роли канцлера архиепископства. Два «секретаря», оба прекрасные стрелки, закончившие курсы по обращению с оружием и тактике охраны при ФБР в Квантико, обычно сопровождают кардинала архиепископа за пределы особняка или собора, имея при себе оружие.

Личные апартаменты архиепископа на третьем этаже особняка включают спальню, ванную комнату, маленькую кухню, гостиную и кабинет. Скромную обстановку гостиной составляют диван, несколько стульев, маленький, но хорошо укомплектованный бар и очень большой цветной телевизор. В кабинете несколько больших витражных окон, сводчатый потолок и длинный старый трапезный стол, который архиепископ использует как письменный. Спальня апартаментов находится между кабинетом и гостиной. Она маленькая, всего двенадцать на четырнадцать футов. Там стоит широкая кровать под бело-коричневым покрывалом, гармонирующим по цвету со шторами на единственном окне. Стекло за этими шторами пуленепробиваемое, ламинированное пластиком, предотвращающим разлет осколков в случае взрыва. Над изголовьем кровати находится довольно безвкусная картина, изображающая въезд Христа в Иерусалим на молодом осле, а на стене напротив висит большое золотое распятие четырнадцатого века, некогда являвшееся частью алтаря собора во Вроцлаве. В дальнем конце помещения находится высокий, сработанный из железного дерева гардероб, где хранятся священные облачения архиепископа: ризы, покровы, стихари, несколько пурпурно-черных мантий, окаймленных золотой нитью и опушенных горностаем, а также украшенный изумрудами золотой наперсный крест, приберегавшийся для вечерних месс, совершаемых по пятницам. Это единственный день, когда архиепископ совершает таинства лично.

Человек, известный как римский священник отец Рикардо Джентиле, агент Тактического отряда по возвращению произведений искусства Питер Руффино и сотрудник Министерства внутренней безопасности Лоуренс Маклин, бесшумно ступал по помещениям третьего этажа резиденции архиепископа, обутый в дешевые черные кроссовки «Найк». До того как в одиннадцать собор закрыли, он прятался в маленькой кладовке за ризницей, затем в соответствии с полученными указаниями проследовал в крипту, а оттуда по тайному проходу пробрался в особняк.

Для города и страны, столь недавно подвергшихся столь жестокому нападению, легкость, с которой он проник в личные покои его преосвященства кардинала Дэвида Баннермана, была поразительной. Американцы все еще оставались в таких делах не более чем любителями и со свойственной им наивностью отказывались признавать тот очевидный факт, что некоторые люди ненавидят их смертной ненавистью и готовы вредить им всеми возможными способами только за то, что они американцы. Между тем Ватикан направлял убийц, совершавших во имя Господа свою дьявольскую работу, уже около тысячи лет, а другие народы делали это и того дольше.

К двенадцатому столетию в Швейцарии уже было совершено больше политических убийств, чем в Соединенных Штатах за всю их историю. Единственной страной с меньшим количеством политических убийств была ближайшая соседка США – Канада, но даже этой малонаселенной стране снегов и льда довелось в свое время испытать немало «террористических атак». По мнению отца Джентиле, это было связано с категорической неспособностью американцев усваивать и осмысливать уроки истории, поскольку они считали, будто весь мир вращается вокруг их страны, как планеты вокруг Солнца. Для того чтобы заставить их взглянуть на себя и мир по-иному, наверное, потребуется не один богатый и фанатичный безумец вроде Усамы Бен Ладена, посылающий авиалайнеры, чтобы превращать небоскребы в кучу щебенки.

Отец Джентиле дошел до открытой двери спальни и остановился, чтобы навинтить глушитель на ствол безобразного маленького пистолета «беретта-кугуар», который он держал в правой руке. Он заглянул в комнату. Баннерман слегка похрапывал во сне, его густые седые волосы разметались по подушке. Кардинал лежал на спине точно в центре большой кровати, со сложенными на груди руками, как у покойника, натянув простыню до подбородка. Джентиле видел воротник его шелковой пижамы. Возможно, от Гаммарелли, чей салон за углом от Пантеона.

Он пересек комнату, присел на краешек кровати и мягко постучал холодным кончиком глушителя по переносице патрицианского ирландского носа кардинала-архиепископа.

– Проснитесь, – произнес он тихонько. Похрапывание Баннермана прервалось, и он что-то пробормотал. Отец Джентиле постучал по его носу сильнее. Глаза кардинала открылись, зрачки расширились, боль прорезала складку на его лбу.

– Какого черта?

– Просыпайтесь, – повторил Джентиле. – Нам нужно поговорить. Старайтесь не повышать голос. Поверьте мне: не в ваших интересах, чтобы нас прервали.

Глаза Баннермана сошлись к переносице, и лицо приобрело глуповатое выражение, когда его взгляд сфокусировался на глушителе, каковой в данный момент находился в четырех дюймах от его носа. Выстрел, произведенный с такого расстояния, бесспорно, раскидал бы кардинальские мозги по всему Иисусу и Его ослику.

– Кто вы? – спросил Баннерман.

Он был старым человеком, далеко за семьдесят, но голос его по-прежнему был тверд и силен.

– Vincit qui si vincit, – усмехнувшись, ответил священник.

«Победившего себя он побеждает».

Едва прозвучали эти слова, глаза Баннермана расширились, ибо он, как и каждый занимавший подобное положение, знал, что они значат. В этой короткой фразе и в отзыве на нее коренились семена проблемы невообразимых масштабов. Кардинал мгновенно понял, что это за человек, что дает ему такую власть и откуда эта власть проистекает. Он также понял, что будет покойником, если в течение ближайшей секунды не произнесет слова, которых от него ждут. Слова, касательно которых он никак не ожидал, что ему вообще когда-то придется их произносить.

– Verbum put sapient, – прошептал архиепископ. «Разумному достаточно слова».

– Вы разумный человек, ваше преосвященство? – спросил отец Джентиле.

– Я знаю, зачем вы здесь. Читать электронную почту секретного архива Ватикана я умею не хуже всякого другого.

– А если оставить в покое Archivo Secreto Vatica-по, то зачем, по-вашему, я здесь?

– Вы явились из-за убийства Александра Краули. Чтобы расследовать его смерть.

Кардинал расслабился на подушке, глядя на Джентиле в проникающем через окно спальни смутном свете.

– Лишь отчасти, ваше преосвященство. Мне поручено гораздо более сложное задание. Краули не более чем вершина айсберга, и, как вы прекрасно понимаете, его убийством дело не кончится. За ним последуют другие, а чем больше убийств, тем больше опасности для Церкви и ее репутации. Такого поворота событий допускать нельзя.

– Но какое отношение имею к этому я? – спросил Баннерман. – Меня это никак не должно затрагивать. То, что случилось, случилось более полувека назад и было делом рук Спеллмана – его и его проклятых подпевал. Он был другом Пачелли, а вовсе не я.

– Боюсь, однако, что вы унаследовали это после архиепископа Спеллмана вместе с его кафедрой. Получили вместе с пышной мантией, что хранится в вашей ризнице. Можно сказать, что это так же неотделимо от вашей епархии, как прихожане города Нью-Йорка.

Баннерман сел на кровати, четко осознавая, что ствол пистолета следует за его движениями, не отклоняясь от точки между его глазами, и осторожно присмотрелся к сидевшему рядом с ним человеку. Среднего возраста, в хорошей физической форме, обычное лицо.

Единственная приметная деталь – воротник священника.

«Интересно, – подумал кардинал, – он действительно священник или охранители из секретного архива Ватикана выбирают своих оперативников из кого угодно?» Впрочем, сейчас это значения не имело. Значение имело то, что в данный момент этот человек находился здесь, в его спальне, и с пушкой.

– Чего вы хотите?

– Я хочу получить как можно больше информации об этом мальчике.

– Ее очень мало. Все материалы, касавшиеся ребенка, были уничтожены, когда он приехал в эту страну. Такое условие являлось частью договоренности с теми, кто вообще согласился его принять.

– Это соглашение было заключено с преступниками. Оно было заключено по принуждению. Вы не хуже меня знаете, что подобные договоренности не имеют силы. Насколько я понимаю, сведения были сохранены и вы следили за ним все эти годы.

– Все это слишком опасно.

– Конечно опасно. Будь это, как говорят у вас в Америке, прогулка в парке, меня бы здесь не было.

– Огласка одного лишь факта существования этого ребенка чревата самыми тяжкими последствиями. Церковь за последние годы прошла через множество тяжких испытаний. Ей пришлось многое пережить.

– Бесспорно. Но если бы все эти хнычущие жертвы держали язык за зубами, ничего такого бы не случилось, верно? – Священник с пушкой покачал головой. – Ваше преосвященство, любой евангелический проповедник без труда процитирует вам Екклесиаста, главу одиннадцать, стих первый: «Отпускай хлеб твой по водам, ибо по прошествии многих дней опять найдешь его», но мало кто разъясняет, что это работает двояко, и в хорошую и в плохую сторону. А суть как раз в этом. Мне необходимо досье на мальчика. А кроме того, вся возможная информация по Фонду Грейнджа.

– Одно с другим никак не связано!

– Боюсь, убийство Краули свидетельствует об обратном.

На самом деле его работодатели сообщили ему лишь то, что организация с таким названием заслуживает внимания и что злосчастная кончина Краули может быть каким-то образом связана с ее деятельностью. В этом смысле бурная реакция кардинала была показательна.

– Вы слишком легкомысленно относитесь к информации, распространение которой не может принести ничего хорошего. Это безумие! Один неверный шаг, и средства массовой информации пригвоздят меня к позорному столбу.

– Тогда, может быть, в вашей следующей мессе вам следует помолиться о том, чтобы я, ради всех нас, не делал неверных шагов. Итак, где я могу найти файлы на мальчика?

Кардинал глянул на пистолет, а потом на лицо человека, державшего оружие. Лгать было бессмысленно.

– Они хранятся в архивах «Общества Сент-Эджидио», в церкви Святого Иосифа в Гринвич-Виллидж.

Джентиле кивнул. Мирская христианская благотворительная организация «Сент-Эджидио» вела большую работу с сиротами и беспризорными детьми.

– Под каким именем?

– Фредерико Ботте.

– Как я могу получить этот материал?

– Если я запрошу его, у канцелярии могут возникнуть подозрения. Не говоря уже о том факте, что материал очень старый. Он не был компьютеризован.

– С этим я справлюсь. Как насчет Фонда Грейнджа?

– Я выясню, что смогу.

– Никаких посредников, никаких секретарей. Я буду иметь дело только с вами.

– Хорошо. Как мне связаться с вами?

– Я сам буду выходить на связь.

Он полез в карман своего темного одеяния и достал крохотный спутниковый пейджер «Голдстар».

– Вот. Постоянно держите его при себе. Он не подает звукового сигнала, только вибрирует. Наберите номер, который увидите на этом маленьком экране. Номер будет меняться. Звоните с этого телефона.

Он достал и положил на грудь кардинала рядом с пейджером еще один прибор – крохотный сотовый телефон.

– И вот что еще, – сказал Джентиле, поднявшись.

– Да?

– Не пытайтесь организовать за мной слежку. Не пытайтесь засечь меня через пейджер и телефон. Ни при каких обстоятельствах не обращайтесь в полицию. Вы должны знать одно: я вам не враг. Вы должны также знать, что я без колебаний пожертвую вами ради общего блага. Не наделайте глупостей, ваше преосвященство. Пожалуйста.

С этими словами Джентиле удалился, оставив архиепископа Нью-Йорка нервно трястись в собственной постели. Снаружи, над острыми неоготическими шпилями собора, начала подниматься луна.

ГЛАВА 24

Подойдя к кровати Валентайна, она застала его бодрствующим. Он лежал в затемненной комнате, сцепив руки за головой и уставившись в потолок. Возможно, оживлял в памяти бурное прошлое. Когда она остановилась спиной к луне и стала, глядя на него в упор, расстегивать рубашку, он сказал:

– Тебе не обязательно это делать, ты знаешь.

– Знаю.

Она стянула рубашку, потом завела руки назад, чтобы расстегнуть бюстгальтер, бросила его на пол и одну за другой стала расстегивать пуговицы на джинсах, зная, что он смотрит на нее, и стараясь не думать о том, о чем он думает. Стараясь не думать вообще ни о чем, кроме этого момента.

Он больше не сказал ничего.

Финн освободилась от джинсов, одновременно стянув простые белые хлопчатобумажные трусики, и встала перед ним обнаженная. Светившая позади луна превращала ее волосы в мерцающий спутанный нимб, окружая мягким серебристым сиянием изгибы ее бедер. Она подождала так с мгновение, предоставив ему возможность рассмотреть ее и желая, чтобы он увидел все, что она собой представляет, в лунном свете, а потом наклонилась к его постели и скользнула под одеяло, вспоминая прикосновение его руки к своему бедру в доме полковника, твердое, как касание кулака в железной перчатке, и при этом нежное, как у возлюбленного. Уже тогда она знала, что это должно произойти.

Во второй раз она задумалась об абстрактных моментах и превратностях судьбы, которые могли за ничтожно короткий промежуток времени, всего-то от одного восхода до другого, полностью перевернуть человеческую жизнь. На долю мгновения ей вспомнился Питер, тот его страшный последний крик, а потом перед мысленным взором вдруг предстал туалетный столик ее матери в доме на Додеридж-стрит в Колумбусе и свадебная фотография в серебряной рамке.

Ее мать и отец стояли рядом с серьезными лицами, отец в твиде и очках в черепаховой оправе возвышался над матерью, такой молодой, с сияющими глазами, в безупречном свадебном платье и с букетиком белых цветов в руке. Фон составляли высокие деревья и кусты роз Ветстоун-парка. Все это в бледно-желтых тонах, как всегда бывает на старых черно-белых фотографиях.

Соприкоснувшись с жаркой, сухой кожей бедер Валентайна, Финн почувствовала себя очень молодой, совсем юной, а потом стало слишком поздно для чего бы то ни было. Он протянул руку, положил на ее плоский тугой живот, она повернулась к нему, и он скользнул в нее, мощно и естественно, словно был там с самого начала.

Он начал двигаться, и она двигалась вместе с ним, и ничто другое не имело значения, хотя она и не представляла себе, ради чего делает это: ради него и его боли, ради своего отца или ради себя самой. Сейчас ничто не имело значения, и этого было достаточно для них обоих.

ГЛАВА 25

Лейтенант Джеймс Корнуолл, офицер подразделения памятников истории, произведений искусства и архивов, приписанного к Отряду по расследованию похищений произведений искусства в Западной Германии, входившему в состав Бюро стратегических служб, сидел на камне рядом со своим сержантом, пытаясь придумать способ проникнуть в скрытую за деревьями усадьбу. Пока что он не слишком преуспел. У его группы подходила к концу провизия, местность кишела отступавшими немцами, а сержант предупредил его, что, если хотя бы один немецкий танк двинется в их направлении, их перещелкают, как сидящих уток.

Он зажег сигарету «Лаки страйк», поднял очки в металлической оправе на лоб и задумался, как могло получиться, что человек, проучившийся два года в Сорбонне в Париже и закончивший summa cum laude[2] Йельский университет, в итоге оказался сидящим на камне в Баварии, рядом с детиной, провонявшим потом и сигаретами, с винтовкой «гаранд» за спиной. Он был помощником хранителя фонда рисунков и гравюр Музея Паркер-Хейл, и сейчас ему следовало бы завтракать в отеле «Бревурт» с Роримером и Генри Тэйлором из музея «Метрополитен», а не подставлять себя под пули в Баварии.

– И что вы думаете, сержант?

– Мне не платят за то, чтобы я думал, сэр.

– У вас голова или задница?

– Голова, сэр.

– Ну так пораскиньте мозгами.

– Есть, сэр.

Сержант помолчал, раскурил сигарету из смятой пачки, которую держал в сапоге, и скользнул взглядом по раннему утреннему туману, стлавшемуся по склону холма и просачивавшемуся сквозь деревья.

– Что ж, сэр, сдается мне, что, если не считать снайпера, мы имеем дело не с боевым подразделением. Тут что-то другое, сэр.

– Типа чего?

– Какая-то особая миссия. Шесть грузовиков – все «опели», не «мерседесы». Это значит, движки бензиновые, не дизельные, и это значит, что они должны двигаться быстро. Шесть грузовиков такого рода не стали бы использовать для охраны частей, и никто просто так не стал бы тратить горючее на освещение, как это делали прошлой ночью. Может быть, это какая-то большая шишка из фрицев уносит ноги, но вообще-то обычно они драпают не на грузовиках, а на штабных машинах. Офицер, которого я видел, был в генеральской форме, но он слишком молод, не более тридцати пяти лет. Это просто обман.

– И каковы же выводы?

– Как я и говорил, это какая-то секретная задача, очень важная. Они что-то перевозят – награбленную добычу, документы, что-то ценное. – Сержант помолчал и прокашлялся. – А потом еще эта девка.

– Женщина, о которой вы упоминали.

– Да, сэр.

– Может быть, это просто фантом? Бывает, если что-то очень хочешь увидеть, оно и привидится, – промолвил Корнуолл с легкой улыбкой.

– Нет, сэр. Она была вполне настоящей.

– Вы говорили, что сначала подумали, будто она имеет отношение к хозяевам усадьбы. Как насчет такой гипотезы?

– Я ни про какие такие гипо не знаю, но девка была настоящая, никакой не призрак. И вряд ли жена тутошнего фермера или кто-то в этом роде стал бы разгуливать вот так, посреди ночи.

– Вы думаете, что это важно? С тактической точки зрения.

– Тактика, сэр, касается меня не больше, чем эта гипо… как ее там? Я видел девицу и решил, что вам, сэр, следует об этом узнать. Вот и все.

– Хорошо, – сказал Корнуолл. – Теперь я знаю.

– И что вы хотите сделать? – спросил сержант. – Снайпер заметил наше приближение. Они начнут действовать раньше, чем мы. Может быть, попытаются прорваться.

– А как бы вы поступили?

Сержант улыбнулся. Он понял, что Корнуолл не просто интересуется его мнением, а нуждается в совете, в какой-нибудь идее. Потому как у самого лейтенантика никаких идей нет.

– Это зависит от того, хотите ли вы сохранить грузовики или взорвать их со всем дерьмом, что на них навалено.

– Первое предпочтительнее.

– Если так, то и мы должны ударить первыми, чтобы они и очухаться не успели, а уж тем более что-то предпринять. Грохнем по ним из пятидесятого калибра, сшибем снайпера с его долбаной башни с помощью М-девять Терхана, и в атаку.

– Днем или ночью?

Сержанта так и подмывало спросить Корнуолла, голова у него или задница, но он сдержался.

– Ночью.

– Хорошо, – снова сказал офицер. – Я подумаю над этим.

«Смотри только, не затрахайся, думавши», – промелькнуло в голове у сержанта, но эту мысль он оставил при себе. Равно как и следующую, о девке и ряженом «генерале».

Он потянулся и костлявым указательным пальцем пробежался по выцветшей фотографии, аккуратно вклеенной в Великую Книгу рядом с тщательно выполненным рисунком фермы штабсфюрера Герхарда Утикаля из штаба Розенберга, которого в последний раз видели ранней весной 1945 года близ Фюссена и замка Нойшванштайн, что в Баварских Альпах. На фотографии Утикалю чуть за тридцать. Одетый в мундир капитана вермахта, каковым он в действительности отнюдь не являлся, запечатленный в три четверти, этот человек самодовольно щурился на солнце на фоне деревьев и живописного пруда. Скорее всего, снимок был сделан в Версале или саду Тюильри где-то между 1941 и 1943 годами, во время его службы в Париже. Обнаженный седовласый человек слегка улыбнулся, припоминая былое. Тогда – теперь уже так давно – Герхард Утикаль был первым. Согласно официальным данным, этот человек пропал без вести, растаял как дым, но со временем он нашел его в Южной Америке, в Уругвае, где тот делил время между квартирой на Плайя-Рамирес в Монтевидео и огромным ранчо в Аргентине, на противоположном берегу реки Ла-Плата. К тому времени уже захватили Эйхмана, а «рижский палач» Герберте Кукурс был ликвидирован израильским отрядом мстителей, после того как неосмотрительно похвастался журналисту Джеку Андерсону, сказав, что он «непобедим».

Утикаль не похвалялся непобедимостью, зато проявлял сообразительность. Вместо того чтобы хранить в своем шкафу полный комплект аккуратно выглаженных нацистских мундиров, как делал латыш, он предпочел не высовываться и скрывался под личиной одного из интернированных моряков с потопленного линкора «Граф Шпее». Это срабатывало почти двадцать пять лет, но всему приходит конец.

Обнаженный человек кончиком пальца накрыл лицо на фотографии. Первое из многих и многих последовавших за ним. Утикаль пронзительно заорал, когда первый десятипенсовый гвоздь медленно вдавился в его левый глаз, а потом скончался, корчась на стуле в ужасных судорогах, когда и в правую его глазницу погрузилось второе серебристое трехдюймовое острие. Обнаженный человек закрыл Великую Книгу.

– Mirabile Dictu, – прошептал он тихонько. – Чудны дела Твои, Господи. Kyrie eleison. Господи, смилуйся над нашими душами.

ГЛАВА 26

Кухня Валентайна на верхнем этаже здания «Экслибриса» являлась хвалебным гимном пятидесятым годам, о которых Финн, впрочем, имела весьма туманное представление. Полы были покрыты плитками голубого и белого линолеума; шкафы для посуды, желтые снаружи и белые внутри, сверкали хромированными ручками, а два маленьких окна в стиле кантри выходили на крышу, на висячий садик, где росли привязанные к колышкам, аккуратно обернутые в вощеный ситец помидоры.

Основу кухонного оборудования составляла сорокадюймовая желтая газовая плита фирмы «Гафферс и Саттлер» на четыре конфорки, с температурным индикатором, жарочным шкафом и грилем. Тут же стоял бирюзовый холодильник «Кельвинатор» 1956 года выпуска. С этими техническими шедеврами как нельзя лучше гармонировала вафельница «Ривал», соседствовавшая с выполненным в виде снаряда хромированным тостером и здоровенной, тоже хромированной хлебницей, которая на самом деле являлась ультрасовременной микроволновой печью.

Середину комнаты занимал четырехместный желтый обеденный гарнитур из винила и хрома, а угол под одним из окон – виниловый же небесно-голубой уголок для завтрака. Финн в трусиках и хрустящей белой хлопчатобумажной рубашке Валентайна сидела, расслабившись, в уголке для завтрака и пила кофе, сваренный в большом серебряном кофейнике с фильтром.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16