Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Фердинанд Врангель. След на земле

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Кудря Аркадий / Фердинанд Врангель. След на земле - Чтение (стр. 4)
Автор: Кудря Аркадий
Жанры: Биографии и мемуары,
Историческая проза

 

 


— Илэ нэнэденни?[12] — по-тунгусски приветствовал его Решетников.

Старик что-то пробормотал в ответ. Решетников задал еще несколько вопросов. Тунгус ответил и потом тоже спросил его о чем-то. Из шалаша, сделанного с помощью туго сплетенных веток ивы, вышла девочка лет десяти-двенадцати, тоже в камлейке и мягкой обуви из оленьей кожи. С любопытством взглянула на пришельцев темными грустными глазами.

— Старик говорит, — перевел Врангелю их беседу Решетников, — что караулит здесь диких оленей. Пока промысел скудный. Подстрелил лишь одного. А надо бы сделать запас на зиму. Дочь — вроде как домохозяйка. Готовит для него, пока он выслеживает зверей. Жаловался, что у него мало пороха. Нет ли, мол, у вас?

— Надо помочь ему, — встрепенулся Врангель. Он вернулся к их стану, достал из поклажи мешочек с порохом и вручил старику.

Старик взвесил мешок на руке, что-то спросил Решетникова, и тот, отрицательно махнув головой, ответил по-тунгусски. Потом пояснил Врангелю:

— Он хотел дать взамен мяса, но я отказался. Сказал, что это подарок. Что с них взять, сами-то едва живы!

— Луча[13] хороший! — на прощанье старик пожал обоим руки.

— И что же, Иван Федорович, когда отец охотится, неужели дочь живет здесь одна? — Врангелю это казалось невероятным.

— Так и живут, — пожал плечами Решетников. — Тунгусы ко всему привычны.

Станция в местечке Баралас оказалась самой благоустроенной из всех виденных ранее. Заведывавший ею пожилой якут (есаул, как называли его сородичи) содержал свою юрту в образцовом порядке: внутри чисто, выметено, на лавках — свежее сено, у входа — наколотый в реке лед для котлов и чайников.

Каким блаженством было скинуть с плеч тяжелые, покрытые ледяной коркой шубы, снять обувь и вытянуть ноги у жарко горящего очага. Чувство комфорта усилилось, когда внесли стол с угощением: строганина из жирного чира, мерзлое якутское масло, сырой олений мозг. Была предложена и горячая похлебка из конины.

Не испытывая большого доверия к свежемороженым блюдам, Врангель сразу начал с похлебки, но Решетников урезонил его:

— Попробуйте, Фердинанд Петрович, и строганину, и мозг. Это же вкуснятина — пальчики оближешь!

Непривычные поначалу деликатесы буквально таяли во рту.

После теплого ночлега — снова в путь. Яну переходили в двадцати верстах от Бараласа. Лед на ней оказался зеркально ровным, и лошади падали на каждом шагу. Перейти удалось лишь после того, как тропинку посыпали песком и золою.

У притока Яны, реки Догдо, Решетников, указав холм на том берегу, как бы мимоходом заметил:

— За холмом, в долине, Убиенное поле.

— Кого же там убивали?

— Тунгусов наши казаки, когда завоевывали этот край. Там многие свою могилу нашли.

— Стоит взглянуть, — в раздумье сказал Врангель и направил лошадь через реку.

И тут случилось неожиданное. Он еще не успел добраться до середины, как лед затрещал и лошадь стала проваливаться в пролом. Чувство опасности обострило реакцию всадника. Он мгновенно вытащил ноги из стремян и, упав грудью на край пролома, отполз от опасного места. Встал и, сокрушенно взглянув на вздыбившиеся льдины, пошел к берегу. Им овладела горечь потери и стыд, что так опростоволосился на глазах спутников.

Решетников и проводник Анисим, вероятно, видели, как все случилось, и уже подъезжали навстречу.

— Вот незадача, — пробормотал Врангель, — лошадь потерял, едва и сам не пропал.

— Лошадь? — весело осклабился Решетников. — Она цела, сейчас вытащим.

С помощью пешни и топора Решетников и проводник-якут пробили во льду коридор от берега до пролома. Удивительно, но пространство между льдом и дном реки оказалось совершенно сухим, вся вода ушла, и внизу, всхрапывая от возбуждения, стояла лошадь, целая и невредимая. Вывести ее на берег не составило никакого труда. Был утерян лишь упавший при падении и скользнувший куда-то дальше под лед вьюк с чаем, сахаром и ромом.

Узнав, что там был и ром, якуты с таким остервенением принялись долбить лед, как будто собирались взломать всю реку. Время шло, тюк все не находился, и Врангель приказал прекратить поиски.


Дни становились все короче. Менялся и ландшафт страны, которую пересекал караван. Почти непроходимые летом, а теперь подмерзшие болота, бадараны, и угнетенные холодом и ветрами заросли кедрового стланика. За замерзшими реками с голыми унылыми берегами следовали такие же пустынные, почти не оживленные рощами холмы. И озера под снегом, тысячи озер...

На одном из них, лежавшем недалеко от караванной тропы, в вечерний час, окрасивший небо багрянцем, путники увидели стремительно мчавшееся близ берега стадо оленей. Их преследовали, окружив с двух сторон и постепенно сокращая разрыв, два крупных волка. Олени резко повернули и исчезли за холмом.

Да, не только человеку тяжело выжить здесь, размышлял, покачиваясь в седле, Врангель. И дерево, и птица, и река, и зверь по-своему принимают суровый вызов холода и тьмы, стремятся приспособиться и сохранить себе жизнь.

С наступлением зимней поры все с большей надеждой всматривались путники в заснеженную даль: не покажется ли в сумрачном небе столбик дыма — признак жилья?

На сто сороковой версте от Алазейского хребта подъехали к Сарадахской станции. По местным понятиям она была сооружена на славу: на берегу обильного рыбой озера, к которому примыкал густой лиственничный лес, обнесенные палисадом изба и юрты, навесы для лошадей и загоны для скота. Станцией заведовал отставной вахмистр Атласов[14] — один из потомков известного покорителя Камчатки. С особой сердечностью, по-медвежьи облапив, приветствовал он давнего своего приятеля Ивана Решетникова и с благодарностью принял от него гостинец — бутыль водки.

На расспросы Врангеля Атласов сообщил, что мичман Матюшкин проезжал через станцию пару недель назад и даже оставил письмо для своего начальника. В присущем ему юмористическом тоне Матюшкин писал, что на первых верстах от Якутска его изрядно поел гнус, лишив доброй половины запасов крови, что часть пути ему пришлось сплыть по Индигирке, и, напоровшись на валун, он едва не пошел ко дну. В остальном же все прекрасно.

Молодец, прочитав письмо, облегченно подумал Врангель. Несмотря на свои романтические выходки, Федор все же крепкий, неунывающий парень. И, кажется, не придется раскаиваться, что сманил его в этот поход.

Остервенелым лаем собак встретил караван засыпанный в снегах Среднеколымск. Шпиль колокольни торчал в темнеющем небе. В окнах сквозь вставленные в них вместо стекол льдины тускло мерцали огоньки свечей.

На подступах к городку Врангель изрядно продрог, мороз уже подбирался к тридцати, — и без раздумий внял совету облачиться в привычную для местных жителей зимнюю одежду. Поверх форменного платья он надел теплую меховую кухлянку, штаны из заячьих шкур, на ноги — высокую меховую обувь — торбаса. Не помешала и большая лисья шапка. Все уязвимые для холода места Нос, лоб, подбородок — тоже были защищены от ветров и Мороза специальным меховыми покрытиями.

В трехстах верстах от Среднеколымска, в деревне Омолонской, с лошадей пересели на собачьи упряжки, и через два дня стремительной езды на нартах караван наконец прибыл в Нижнеколымск. Путь от Якутска занял два месяца и двадцать дней.

Глава третья

Сойдя на землю, Врангель внимательно окинул взглядом острог. Полузасыпанные снегом дома и юрты, их десятка четыре, церквушка посреди, и унылые берега Колымы, опоясывающей островок, на котором стоит поселение, со всех сторон.

Привлеченные лаем собак, из домов вышли люди. Странно, думал Врангель, что не видать ни Матюшкина, ни местного исправника. Но загадка вскоре прояснилась. С северного конца реки по льду резво мчались две собачьих упряжки. Достигнув поселка, они остановились вблизи от только что прибывшего каравана. Разгоряченные быстрым бегом собаки остервенело кинулись на чужаков — отдыхавших на снегу сородичей. Завязалась драка. Кто-то, соскочив с нарт, с заиндевевшей от мороза бородой, умело орудуя палкой, разогнал сцепившихся собак. Его спутник в это время подбежал к Врангелю и радостно вскричал:

— Фердинанд, дружище!

Врангель узнал Матюшкина. Они обнялись, и Федор сразу повел начальника отряда в приготовленную для него избу. Через обитую мехом небольшую дверь, нагнувшись, вошли внутрь. В помещении было немногим теплее, чем снаружи. Две широких скамьи у стен, стол, несколько стульев, маленькое окошко с вставленной в него льдиной. Матюшкин, не теряя времени, начал растапливать русскую печь у стены. Подкидывая дровишки в занявшийся огонь, говорил:

— А я тебя дня через два ждал. Вовремя подоспел, как раз с устья Колымы вернулся. Ездил с исправником закупать у рыбаков корм для собак. Ты думаешь, кто-то всерьез обеспокоился о нуждах экспедиции? Как бы не так! Плевать они хотели на строгие предписания начальников. Якутск отсюда далеко, Иркутск — еще дальше. И так рассуждают не только здесь — и в Среднеколымске. Мне пришлось задержаться там несколько дней, чтобы угрозами и чуть не силой заставить тамошнего комиссара войти в наши нужды. Никогда не подозревал в себе таких актерских талантов. Какую я изображал свирепость, какое бешенство! Я топал ногами, кричал: «Молчать! Не возражать! Мое слово — закон! То, что я приказал, должно быть, кровь из носу, выполнено любой ценой!» Меня пытались задобрить. Местные князьки тащили в дом подарки, но я приказал казаку выставлять дарителей в шею и пускать лишь тех, кто приходил с мешками рыбы. В городке испуганно шептались: какой приехал сердитый начальник, какой строгий тойон![15] Всякая мелкая чиновная сошка старалась на улицах не показываться мне на глаза. Но представление подействовало, и через несколько дней моя изба была завалена рыбой — чиры, муксуны, стерлядь. Тащили медвежатину, мясо диких оленей, кто что мог. Я с поставщиками расплачивался по справедливости. Да и сам сходил как-то на охоту в компании с юкагиром. Наткнулись на стадо оленей. Лично подстрелил двух, юкагир — четырех. Фердинанд! Я почувствовал себя истинным охотником и целовал ружье, обеспечившее меня первыми трофеями.

Печь между тем разгорелась, вскипятили чай и, не раздеваясь, сели за стол.

— Местный исправник, — продолжал повествовать Матюшкин, — тоже порядочная шельма. Уверял меня, что нужного количества провианта и собак достать не удастся. Он, кажется, всерьез и не верил, что в эту Тмутаракань еще до Нового года может прибыть экспедиция аж из Петербурга, и потому особо не шевелился. Да, к счастью, не все такие. Объявился союзник — казачий сотник Антон Татаринов. Он тоже ездил с нами в устье Колымы — тот самый, который разнимал собак. Отличный, я тебе скажу, мужик, и он готов отправиться с нами в Ледовитое море.

В общей сложности Матюшкину удалось заготовить примерно половину потребного для экспедиции провианта. Татаринов — припомнил Врангель. Именно о нем и говорил в Иркутске Геденштром, что это человек, на которого, как и на Решетникова, можно положиться.

В уже прогревшейся избе стало уютнее, и офицеры скинули верхнюю одежду. За окном темнело, зажгли свечи. Разговор продолжался. Обменялись впечатлениями о дороге. Прошли в соседнюю комнату, поменьше. Растопили стоявший в ней чувал, чтобы и ее прогреть для ночлега. Врангель решил, что именно здесь, в меньшей комнате, он и будет жить. А остальные, Матюшкин, штурман Козьмин и ожидавшийся позднее натуралист экспедиции доктор Кибер, расположатся в большой комнате.

Последнее, и немаловажное, что сообщил Матюшкин: он почти закончил с помощью местных плотников строительство башни-обсерватории с четырьмя окнами на все стороны света, где можно будет вести астрономические наблюдения.

— Молодец, Федор! — сдержанно похвалил Врангель. — Думаю, ты сделал все, что было в твоих силах, и даже немножко больше. С Божьей помощью завершим и остальное.


Знакомство с исправником, упитанным белобрысым человеком с хитроватыми бегающими глазками, убедило Врангеля, что характеристика, данная ему Матюшкиным, была довольно точна.

— Да разве ж можно, ваше благородие, — жалобно нудил исправник, — собрать пятьдесят нарт с упряжками и потребных вам собак? Да и тридцать тысяч рыб для их прокорма где взять? Народ здесь бедный, сами-то едва выживают.

— Я слышал, — непреклонным тоном заявил ему Врангель, — что на днях вы собираетесь выехать на Анюй и Алазею для сбора ясака с кочующих тунгусов и юкагиров. Озаботьтесь вернуться назад с рыбой. Надеюсь, вам сообщили из Якутска, что по моем прибытии вы должны без лишних разговоров выполнять все мои указания. А чтобы вам легче было договариваться о поставках с местными чинами и они получили достойную компенсацию за провизию, возьмите этот лист, — Врангель протянул исправнику бумагу. — Закупать чира, муксуна, сельдь будете по ценам не ниже указанных здесь.

— Что-то вы, ваше благородие, того-с, слишком уж расщедрились, — изучив ценник, озадаченно пробормотал исправник. — Да как же можно после этого по прежней таксе рыбу у них закупать? И, небось, не подумали о том, что трудно будет набрать проводников для поездок в земли, заселенные чукчами, кои известны своим разбойным нравом.

— О нашем с вами взаимодействии, — ставя на разговоре точку, заключил Врангель, — меня просил регулярно докладывать начальник Якутской области Михаил Иванович Миницкий. Вы все поняли?

— Все понял, ваше благородие. Слушаюсь! — исправник вытянулся во фрунт. — Разрешите исполнять?

Совсем иное впечатление произвел на Врангеля явившийся к нему в сопровождении Матюшкина казацкий сотник Татаринов. Был он коренаст, с черными ястребиными глазами, со слегка изогнутым, как у хищной птицы, носом. Судя по разрезу глаз, предки Татаринова когда-то скрестились с одним из северных народов. «Да, именно такие, — подумал, глядя на его обветренное лицо, Врангель, — как этот сотник, как братья Лаптевы и Яков Санников, должны были прокладывать пути в неведомое и открывать в Ледовитом море новые острова».

— Мне рекомендовал вас, отзываясь с самой положительной стороны, известный вам Матвей Матвеевич Геденштром, — пожав руку Татаринова, сказал Врангель.

— Как же, вместе льды на нартах бороздили, — лицо сотника просветлело при, должно быть, приятном ему воспоминании. — Как он, здоров?

— Бодр и деятелен. Но, к сожалению, до сих пор не избавился от ревматизма. Да и другие заботы не позволяют присоединиться к нам, хотя Матвей Матвеевич очень этого хотел. В то же время он выразил уверенность, что вы, Антон Максимович, сможете помочь нам.

— Ежели берете, помогу, — тотчас согласился Татаринов. — Мне Федор Федорович помянул уже, будто вы собираетесь отыскать земли, кои усматривали на севере и Яков Санников, и сержант Андреев.

— Да, — подтвердил Врангель, — такова одна из задач экспедиции, кроме описи берегов Ледовитого моря на восток отсюда.

— Дело достойное, и поеду с охотой.

— Пока же я бы хотел поручить вам отбор и закупку у жителей края собак и нарт для экспедиции. Придется, видимо, поискать по Колыме, Омолону и другим рекам, где есть становища. Нам будет потребно для выезда весной девять-десять собачьих упряжек, с учетом, разумеется, тех, кои будут везти провиант.

Татаринов озадаченно крякнул: видимо, понимал, что закупить примерно сто двадцать собак будет нелегко. Однако ничего не сказал, лишь понимающе кивнул головой.

Чтобы обеспечить экспедицию необходимым, Врангель решил по совету Татаринова собрать в Нижнеколымске старшин якутских, юкагирских и чуванских селений по Омолону и Анюю и объявить им свою твердую таксу на закупку рыбы, сушеного оленьего мяса и оленьих языков и таксу за наем проводников и суточную аренду нарт.

— Когда они от самого начальника экспедиции ваши цены услышат, — пояснил Татаринов, — договариваться с ними будет легче. Да и для исправника лазеек не останется, как бы и их, и вас половчее надуть.

Совет был неплох, и Врангель поторопился воспользоваться им.

Сотник Татаринов уехал по селениям собирать собак. Строительство обсерватории через пару недель было успешно завершено, и тут сполна показал свое мастерство взятый в поход матрос и искусный плотник Михаил Нехорошков.

Вспомнив дерптские уроки Струве, Врангель попробовал начать астрономические наблюдения. Поначалу казалось, что спустившаяся над Нижнеколымском полярная ночь благоприятствует этому, но одновременно пришедший холод значительно осложнил пользование инструментами.


Однажды в полнолуние Врангель с Матюшкиным впервые наблюдали полярное сияние, сполохи, как называли это явление местные жители. Темный, с кое-где просвечивающими звездами небосклон вдруг озарился на горизонте мертвенно-тусклым светом. Он становился все ярче и, принимая форму огромных полукружий, заиграл почти всеми цветами радуги, соединился в движущиеся по горизонту, как исполинские волны, огненные столпы, и вот они уже распались, и на их месте вспыхнули искрящиеся лучи, простершиеся до зенита и образовавшие светлые венчики вокруг помраченной их сиянием луны.

С тех пор сполохи регулярно радовали своими вечно меняющимися картинами.

Встречаясь с жителями селения, Врангель расспрашивал их о прежде бывавших в этих краях исследователях. Некоторые старики еще помнили приезд сюда пятьдесят с лишком лет назад геодезистов Лысьева, Пушкарева и Леонтьева. Некоторые что-то слышали, больше от отцов, о путешествии еще ранее приезжавшего сержанта Андреева к Индигирке и Медвежьим островам. Однако настораживало, что никто из старожилов не знал и не ведал о земле и следах многочисленного оленьего рода, будто замеченных Андреевым к северу от Медвежьих островов.

О более поздней же экспедиции Биллингса[16] и Сарычева[17] память была свежа. Нашелся даже один из казаков, кто в молодости, живя в Верхнеколымске, помогал строить там экспедиционные суда «Паллас» и «Ясашна», на которых мореходы вышли по Колыме на морской простор и отправились на поиски земли, усмотренной сержантом Степаном Андреевым. Не добравшись из-за льдов даже до Медвежьих островов, Биллингс и Сарычев вынуждены были повернуть назад и пошли на восток, намереваясь, по примеру Семена Дежнева, пройти северным путем в Тихий океан. Но и здесь потерпели неудачу. В местечке, называемом Барановым Камнем, непроходимые льды вновь остановили их. Однако наблюдения, сделанные Сарычевым во время стоянки у Баранова Камня, убедили его, что отсутствие там заметного прилива и дрейфа льдов на север, даже при южных ветрах, говорит о возможности существования немалой земли в море к северу от Баранова Камня. Она-то и могла сдерживать движение воды и дрейф льдов. Потому-то Сарычев и поставил Врангелю задание исследовать на собаках, а если будет возможность — и на байдаре море в этих местах с целью отыскания неведомой земли.

Казак, способствовавший постройке кораблей «Паллас» и «Ясашна», между делом упомянул, что после отъезда Биллингса и Сарычева суда эти долго стояли здесь, в Нижнеколымске, пока разлившаяся в половодье река не унесла их подальше отсюда, в лес.

— Нельзя ли увидеть их? — спросил Врангель.

— Почему нельзя? Можно, — уверил казак. — Да толку-то от них теперь! И как доставить обратно в острог?

Для нужд экспедиции обветшавшие суда, разумеется, совершенно не годились. Но как историческая реликвия представляли интерес.

По словам казака, корабли находились недалече, верстах в двух от острога, в лесистой лощине. Осмотреть их отправились на двух собачьих упряжках в сопровождении проводника-якута. Оба корабля покоились в снегу, среди сверкающих ледяным убором лиственниц, метрах в ста друг от друга. На более крупном «Палласе», который водил Биллингс, сохранилась даже мачта. Борта кораблей кое-где вздулись от климатических перемен и пропитавшей их влаги. Грустные мысли навеяло на Врангеля созерцание этих кладбищенских останков, наглядного свидетельства тщеты дерзких попыток человека проникнуть в тайны Севера. Не будет ли столь же плачевным исход и его поисков?

Якут на обратном пути показал в одном из нижнеколымских складов и другие достопримечательности — мортиры, снаряды и орудия для колки льда, оставшиеся от почти вековой давности экспедиции Дмитрия Лаптева.

Вот так невзрачный с виду острог приоткрывал, страницу за страницей, славное прошлое крайнего форпоста России, откуда один за другим, со времен Семена Дежнева, шли русские люди окрест земли — на север, запад, восток...


В самый канун Нового года, 31 декабря, из Среднеколымска неожиданно прибыл на собачьей упряжке, в сопровождении казака, еще один путешественник. На вид ему было около сорока. Его длинное худощавое лицо с крупным носом обрамляли рыжеватые бакенбарды и такая же рыжая бородка. Гость сразу попросил провести его к Врангелю и представился:

— Джон Дундас Кокрэн, капитан британского флота.

Было от чего потерять дар речи, но, прежде чем подробнее узнать, какими судьбами англичанин попал сюда, надо было в первую очередь позаботиться о его здоровье. Дорогой капитан Кокрэн, одетый в неподходящее для северных странствий нанковое пальто, изрядно замерз, и у него, как говорится, зуб на зуб не попадал.

Отогревшись в натопленной избе и выпив несколько чашек горячего чаю, гость смог более связно рассказать о себе. Итак, он лет десять служил офицером флота в Западной Индии. Однажды осознал в себе страсть к дальним походам и предложил английскому правительству свои услуги по исследованию внутренних районов Африки и поиску истоков реки Нигер. Но благородный порыв его не был оценен, и тогда на свой страх и риск морской офицер решил отправиться в кругосветное пешеходное путешествие с намерением пройти всю Европу, Азию, перебраться через Берингов пролив в Америку, пересечь ее от тихоокеанского побережья до атлантического и, поскольку пешего пути через океан нет, кораблем вернуться на Британские острова.

Ныне, с гордостью повествовал Кокрэн, полпути уже позади. Он прошел через Европу, Францию и Германию, вступил в пределы России, в Санкт-Петербурге был будто бы принят Александром I, и весьма благосклонно. При этом путешественнику была обещана всяческая помощь и содействие со стороны властей в любом городе Российской империи.

Внимательно слушавшие английского капитана Врангель и Матюшкин понимающе переглянулись. Врангель вспомнил, что еще в Иркутске слышал о некоем чудаке-англичанине, прошедшем пешком всю Европу и уже находящемся в России. Сама идея пешеходного кругосветного маршрута казалась ему неосуществимой.

Вероятно, англичанин нередко плутовал — преодолевал часть пути, сплавляясь по рекам, верхом на лошади, в повозке или, как здесь, на Севере, на собачьих упряжках.

— Как вы шли, капитан Кокрэн, — вежливо поинтересовался Врангель. — Что имели с собой?

— О, — расплылся Джон Кокрэн, — совсем налегке. Я нес в рюкзаке лишь самое необходимое — сменное белье, пару запасных сапог и пару башмаков. Все было о'кей почти до Москвы, но в ее окрестностях на меня напали в лесу разбойники, раздели догола, привязали к дереву и оставили так, забрав и мой рюкзак. Господа, — с трагической нотой продолжал Джон Кокрэн, — я умолял оставить мне хоть одну рубашку, хоть штаны, хоть пару башмаков — тщетно! Мы не могли понять друг друга. Худо! — заключил он рассказ о неприятной встрече выученным русским словом.

Привязанного к дереву Кокрэна, вероятно, ждала мучительная смерть от голода и комариных укусов, но на его счастье через лес проходил русский мужик и, услышав крики о помощи, отыскал англичанина и освободил его от пут.

— Я был почти как Адам, — живописал Кокрэн свои беды. На нем был лишь жилет, которым грабители почему-то пренебрегли, и в таком виде он пришел в сопровождении мужика в деревню, где другие добрые люди одели, обули, накормили его и отправили в дальнейший путь.

— Это было карашо! — щеголяя русской фразой, прокомментировал Кокрэн. — Но эти люди думали, что я того... убогий, — он приложил большой палец правой руки к виску и выразительно помахал остальными пальцами.

В ближайшем городке Кокрэн заявил в полиции о нападении разбойников и о том, что его начисто обокрали.

— Господа! — счастливо улыбнулся бывалый моряк, — можете верить мне или не верить, но через неделю я получил украденные вещи обратно! Чуть поношенные, но это были мои вещи — и рубашки, и штаны, и сапоги. Невероятно! В Европе полиция на такое не способна. И теперь я очень уважаю Россию и особенно русскую полицию.

Проходя в день, по его словам, по тридцать миль и питаясь почти даром (везде есть добрые люди), Кокрэн добрался до Тобольска, где, принятый губернатором, получил в подарок новый кожаный рюкзак. Более того, услышав рассказ о беде, постигшей путника на подступах к Москве, губернатор распорядился дать ему охранника казака с лошадью.

В Барнауле презревшего опасности англичанина ждала встреча с прибывшим в город для инспекции генерал-губернатором Сибири Сперанским.

— Он расспрашивал меня о моих планах и, когда узнал, что я собираюсь пройти через Берингов пролив, упомянул о вашей экспедиции, что вы будете описывать берег вплоть до этого пролива. По словам генерал-губернатора, если я и не смогу присоединиться к вам, вы посоветуете, как мне быстрее добраться до Америки. И я тут же, как на крыльях, устремился в Нижнеколымск.

Неожиданный финал рассказа Кокрэна весьма озадачил Врангеля. Он никак не мог уразуметь, для чего Сперанский повесил им на шею этого чудака-англичанина. При аудиенции в Петербурге морской министр де Траверсе говорил не только о государственной важности экспедиции, но и о ее в некотором роде секретном характере. Так нужен ли им в этом походе внимательный английский глаз? И зачем им лишний груз и лишний рот? Допустим, наконец, они найдут неизвестную дотоле землю. Стоит ли русским путешественникам разделять славу открытия с примкнувшим к ним англичанином? Словом, брать его с собой в экспедицию нет никакого резона и надо думать, как поделикатнее избавиться от него. Время еще есть.

— В средствах вы, вероятно, ограничены? — участливо спросил Матюшкин. Как и Врангель, он тоже не мог понять, зачем Сперанский обременил их общество этим «всемирным путешественником».

— Увы, — простодушно улыбнулся англичанин, — разве я смог бы попасть в такую даль без помощи добрых людей?

— Пока вы здесь, — любезно улыбнулся Врангель, — мы берем вас на свой кошт, будем питаться вместе. Ты не возражаешь, Федор, — обратился он к Матюшкину, — если господин Кокрэн поживет пока с нами и разделит с тобой большую комнату?

— Отнюдь, — без всякого энтузиазма пожал плечами Матюшкин.

Англичанин просиял. Должно быть, до последнего момента он не был уверен, придется ли здесь ко двору. Кокрэн благодарно протянул руку Врангелю:

— Спасибо, барон Врангель. Ведь вы же барон, как я слышал от господина Сперанского, не так ли? Поверьте, господа, я невероятно счастлив, что нахожусь в России.


Таким образом, Новый год пришлось встречать в компании с нежданно свалившимся на голову англичанином. В качестве подарка Врангель преподнес ему комплект меховой одежды и обуви, без которой при наступивших сорокаградусных морозах нечего было и высовывать нос на воздух.

Как положено, выпили и закусили северными деликатесами. Окончательное объяснение с Джоном Дундасом Кокрэном Врангель предпочел отнести на потом. Англичанин же проявлял некоторую настырность и все выспрашивал о ближайших планах русских, обращаясь к ним после полученного щедрого подарка как к «друзьям». Он уже предложил им отправиться на восток вместе для определения точных географических координат приметных пунктов и выяснения вопроса, действительно ли Азия разделяется с Америкой Беринговым проливом или же, как утверждает его соотечественник Бурней, два материка соединены друг с другом перешейком.

Да правду ли он говорит о себе, начал сомневаться Врангель. Не подослан ли он англичанами как своего рода тайный агент?

Январь прошел в сборах в дорогу. Несмотря на все усилия сотнику Татаринову удалось собрать для весеннего похода лишь девять собачьих упряжек. Часть закупленной для экспедиции провизии и корма для собак была отправлена вниз по реке, на устье Каменной Колымы, в так называемое урочище Сухарное. Туда же были посланы с казаками собачьи упряжки. Татаринов советовал запастись моржовыми ремнями — лучшим материалом для скрепления нарт. Их можно будет, говорил он, закупить на ярмарке в местечке Островном на Малом Анюе, куда чукчи каждый год собираются в феврале для торговли с русскими купцами. Используя приезд на ярмарку чукчей, можно было бы заодно познакомиться с ними и установить добрые отношения, имея в виду предстоящую поездку на их земли.

Эту миссию Врангель решил поручить Матюшкину, и Федор не возражал.

После некоторых раздумий Врангель объявил капитану Кокрэну, что, несмотря на личную симпатию к нему, взять его в экспедицию не представляется возможным. Во-первых, на это требуется разрешение самого государя императора или, в крайнем случае, морского министра. Во-вторых...

— Вы сами понимаете, Джон, — почти по-приятельски говорил англичанину Врангель, — что из-за дороговизны продуктов и наема собак число членов экспедиции и так сокращено до предела. Если я возьму с собой вас, то придется оставить или мичмана Матюшкина, или моего штурмана Козьмина, который вскоре должен прибыть сюда. А мне этого не хотелось бы.

— Я понимаю, — уныло согласился Кокрэн.

Узнав о предстоящей ярмарке в Островном, куда должны съехаться чукчи, Кокрэн почти без подталкивания согласился ехать вместе с Матюшкиным. Он надеялся, что ему удастся уговорить чукчей отвезти его через Берингов пролив в Америку.

В начале февраля с последними припасами для экспедиции прибыл из Якутска штурман Прокопий Козьмин. Зимнюю дорогу он перенес неплохо, был бодр и деятелен и уверял, что совершенно не утомился и отдых ему не нужен. Тем лучше. Врангелю не терпелось, не дожидаясь марта, когда должна была отправиться основная экспедиция, совершить в целях рекогносцировки поездку на восток от Колымы до Шелагского мыса. К его возвращению в Нижнеколымск должен был вернуться с ярмарки в Островном и Федор Матюшкин.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27