Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Цзян

ModernLib.Net / Детективы / Ван Ластбадер Эрик / Цзян - Чтение (стр. 31)
Автор: Ван Ластбадер Эрик
Жанр: Детективы

 

 


      И вот однажды он вызвал к себе Чжилиня. Ху Ханмин, приведший его к коммунистическому лидеру, был немедленно отпущен.
      — Ши Чжилинь, — начал Мао, — последнее время я часто слышу ваше имя.
      — Не знаю, чем я удостоился такой чести. Мао рассеянно кивнул. Не в его правилах было показывать человеку, что он в нем заинтересован.
      — Ху Ханмин о вас очень высокого мнения. Во время всего этого предварительного зондирования Мао ни разу не посмотрел прямо на Чжилиня. Он все расхаживал взад и вперед по помещению, которое ему оборудовали в пещере под кабинет. У него, как Чжилинь не преминул отметить про себя, был беспокойный дух истинного революционера. Интересно, каким образом он заставлял себя сидеть на полях Хунаня столько времени, когда ему трудно усидеть на одном месте даже пять минут? Наверно, это стоило ему огромных усилий. А теперь вот они обживали пещеру в провинции Юньнань, прямо как летучие мыши.
      — Я полагаюсь на суждение Ху Ханмина. — Мао сделал картинный жест правой рукой. — Я хочу, чтобы он подыскал вам место при штабе.
      — Как вы полагаете нужным, товарищ Мао, — ответил Чжилинь, подумав, что в эту игру можно играть и вдвоем.
      Мао бросил на него быстрый взгляд.
      — Мы с вами еще не раз увидимся. Если вас интересуют вопросы военной стратегии, то мы могли бы как-нибудь сыграть в вэй ци.
      — Сбольшим удовольствием, — откликнулся Чжилинь, ничем не выдав, что он понял намек на предложенный им в провинции Хунань план, который Мао выдал за свой собственный.

* * *

      Влияние Чжилиня на судьбы страны возрастало по мере того, как росло влияние Мао. Все чаще и чаще люди, искавшие аудиенции у коммунистического лидера, но так ее и не добившиеся, шли к Чжилиню. Постепенно у него появилась репутация человека, который умеет решать проблемы получше Мао.
      Чжилинь в самом деле был мастером по этой части. Афина просвещала его достаточно по вопросам христианской религии и, конечно, рассказывала ему о царе Соломоне. Чжилиню тогда страшно понравилась эта история. Он сам всегда с большим удовольствием решал задачки подобные этим. И не тщеславие подталкивало его к сравнению себя с библейским мудрецом. Просто у него были так устроены мозги.
      В один из ветреных дней, когда пещера больше походила на пчелиный улей, привлекая людей со всего нагорья, к Чжилиню привели женщину.
      Время близилось к закату. Во всех углах горели керосиновые лампы, но из-за сквозняков язычки пламени постоянно колебались под стеклом, делая чтение практически невозможным.
      Помощник Чжилиня, интеллигентный молодой человек, разделявший многие из его идей, представил ее.
      — Это Цин Мин, товарищ Ши, — сказал он и стоял рядом с ней, пока настойчивый взгляд Чжилиня не заставил его удалиться.
      Оставшись наедине с начальником, женщина подошла поближе.
      Чжилинь внимательно разглядывал ее, но в неверном свете лампы трудно было сказать даже, сколько ей лет. Порой казалось, что ей не больше двадцати, порой она казалась старше. Одно только можно было сказать определенно: женщина была исключительно красива. Чжилинь подумал, что ей очень идет ее имя: Цин Мин значит «чистая ясность».
      На ней была одежда, какую обычно носят крестьянки в южных провинциях, но у Чжилиня создалось впечатление, что она пришла издалека.
      — Присаживайтесь, — пригласил он.
      — Спасибо, постою.
      — Чаю хотите?
      Она молча кивнула головой, и Чжилинь прочел в ее глазах благодарность. Разливая чай, Чжилинь кликнул своего помощника и попросил его принести чего-нибудь поесть.
      Виновато улыбнулся Цин Мин. — Сегодня у меня был такой напряженный день, что не удалось даже поесть. Надеюсь, вы не сочтете невежливым, если я во время нашей беседы заморю червячка? Да и вам не мешало бы подкрепиться с дороги. Мой помощник принесет нам чего-нибудь.
      — Да что вы, не надо, — отказывалась женщина, но все-таки подсела к столу, когда еда была принесена, и поела с видимым удовольствием.
      Чжилинь лишь едва притронулся к еде — так, за компанию. Он все потихоньку наблюдал за женщиной, удивляясь деликатности, с которой она ела, несмотря на голод. Такая скорее умрет, чем попросит кусок хлеба, -подумал он.
      Сидела она на кончике стула, ив ее позе все время чувствовалась какая-то напряженность. Поев, она вытерла рот. Чжилинь подлил ей чая.
      — Мне было очень трудно решиться придти сюда, — сказала она, пряча глаза. — А когда я услыхала ваше имя, у меня появилось желание вообще сбежать. Мне так стыдно, что я едва могу сидеть здесь перед вами.
      Чжилинь ничего не сказал, понимая, что ему сейчас лучше помолчать.
      Женщина подняла голову, и он увидел в ее черных глазах отражение мерцающего огня лампы.
      — Я внучка Цзяна.
       Цзян.Это слово заставило Чжилиня вздрогнуть, будто она плеснула на него холодной водой.
      — Цзян, — пробормотал он, вспомнив сад в Сучжоу и старика, научившего его так многому.
      Его исчезновение совпало с началом взрослой жизни Чжилиня.
      Он взглянул на красивую молодую женщину, сидевшую перед ним. Он понимал, что ему не надо ей говорить той о роли, которую сыграл ее дед в его жизни. В ее глазах он прочел, что она прекрасно обо всем знает.
      — У меня никого нет, и мне некуда идти, — сказала она. — Мой муж погиб три месяца назад в бою под Гуанчжоу. С семьей его у меня отношения как-то не сложились. Его мать всегда относилась ко мне, как к чужой, а теперь и вовсе плюется при одном моем появлении. Да я и сама понимаю, что в такие лихие времена я им только лишняя обуза... Самой мне ничего не надо. Ради себя я не пришла бы сюда, прося о помощи. Но есть кое-кто, о ком я обязана позаботиться. — Она приложила руку к животу. — Мой еще нерожденный ребенок заставил меня позабыть о гордости и придти к вам.
      Она опустила глаза и сидела с минуту молча.
      — Моя бабушка жила в доме Цзяна. Она была его возлюбленной. И это от нее я услышала ваше имя. Цзян ей часто говорил о мальчике, который приходил в его сад. Он говорил о нем как о своем духовном сыне... Но вы, конечно, не подумайте, что я навязываюсь вам. Мало ли кто что чувствовал и что говорил?
      Все это было так неожиданно, что Чжилинь не сразу смог собраться с мыслями.
      — Время, проведенное с твоим дедом, — сказал он наконец, — никогда не изгладится из моей памяти. Если бы не он, я даже не знаю, где бы я сейчас был. — Он огляделся по сторонам. — Во всяком случае, не здесь.
       Еще бы, -добавил он про себя, — все мои планы в отношении будущего Китая не могли бы родиться в моей голове без уроков, преподанных мне Цзяном в детстве.
      Он настолько проникся важностью момента, что встал из-за стола.
      — Симпатия между твоим дедом и мной была взаимной. И я рад, что ты решились все-таки придти сюда. — Он поднял ее на ноги, притронулся рукой к ее животу. — Твое дитя — член моей семьи, так же, как и ты. Семья Цзяна — моя семья. Сегодня, — продолжал он, — я устрою тебя на ночь здесь. Особого комфорта не обещаю, но питанием обеспечу. Мы ведь не хотим, чтобы наш малыш голодал, верно? И завтра же я начну готовить все, что тебе понадобится в дороге. Путь будет далекий и тяжелый. Возможно, твой ребенок родится прежде, чем ты достигнешь места назначения.
      Цин Мин подняла на него глаза. Скованность, которая ощущалась в ней, теперь совсем пропала.
      — И куда же я еду?
      — Через Бирму в Гонконг, — ответил Чжилинь. — К человеку по прозвищу Цунь Три Клятвы. Я снабжу тебя, так сказать, рекомендательным письмом. — Он улыбнулся. — И, конечно, приданым для ребеночка.

* * *

      Каждое 18-е января Юмико (с того момента, как Шен Ли присоединилась к людям японской национальности, эвакуировавшимся из Шанхая на родину, она называла себя этим именем, данным ей отцом) отправлялась со своим сыном на крохотное кладбище на окраине Камиоки — маленького городка, примостившегося на склоне горы.
      Кладбище находилось неподалеку от ее дома. И какая бы ни была погода — очень часто здесь в это время года землю покрывал глубокий снег, — Юмико хорошенько закутывала сына, сама надевала поверх, кимоно теплое пальто и отправлялась в путь по одному и тому же маршруту.
      Их гетаскрипели по свежевыпавшему снегу. Тишина окутывала холмы и редкие деревья, что встречались им на пути. На ветках сидели нахохлившиеся вороны и тоже, кажется, дрожали от холода.
      На кладбище Юмико отпускала руку сына, доставала сандаловые палочки и втыкала их в мерзлую землю. Молча наблюдал мальчик, как она опускалась на колени и замирала. Потом она зажигала палочки и начинала молиться. Но всякий раз она молилась у разных могил, и мальчик долгое время не мог понять, о ком она молится.
      Потом, когда он достаточно подрос, чтобы делать собственные умозаключения, он стал думать, что она молится духу его отца, который, по ее словам, умер в Китае, когда он только родился.
      Это его ошибочное убеждение проистекало в большей степени из ее скрытности, нежели из недостатка сообразительности самого мальчика. Раз она приходит на кладбище, значит соблюдает траур. А по ком же ей соблюдать траур, как не по его отцу?
      К весне 1947 года Вторая мировая война закончилась. Измотанная и униженная Япония была оккупирована американскими войсками. Но жизнь продолжалась. В дни, когда склоны холмов стали бело-розовыми от цветущей дикой сливы, Юмико вышила на белом полотняном вымпеле изображение рыбы. В пятый день пятого месяца она прикрепила этот вымпел к высокому бамбуковому шесту, который затем поставила рядом с входом в дом. Матери и отцы всех мальчиков в этом маленьком городке — да и во всех других городах и деревнях Японии — сделали то же самое. Мать объяснила сыну, что это койнобори.
      Аки — так теперь Юмико называла мальчика, переведя его китайское имя, дословно означающее «начало осени», на японский язык — спросил мать, что это за праздник. Он впервые видел эти приготовления, потому что во время войны койноборине отмечался.
      Это Праздник Мальчиков, объяснила она. Вымпелы с изображением рыбы развеваются перед каждым домом, где есть сыновья. Маленький флажок означает, что сын еще мал. Чем больше вымпел, тем старше сын.
      Аки понравилось, что вымпел, который сделала в честь него мать, вполне приличных размеров. Он стоял и наблюдал, как на весеннем ветру рыба дрожит всеми своими чешуйками, любовно вышитыми матерью на куске холста. Ему понравилась ее морда — добрая, но в то же время решительная.
      — Это карп, — объяснила Юмико. — Он выбран в качестве символа койнобориза его мужество. Карп не боится, когда его несет к водопаду, и он хладнокровно смотрит на нож, которым кухарка собирается вспороть ему брюхо. Говорят, что стая карпов вела армаду императрицы Дзингу к берегам Кореи.
      Юмико взяла мальчика за руку и усадила его на край энгавы.Было все еще прохладно. Весеннее солнце еще не успело как следует прогреть землю. Воздух был необычайно чист, и пики горы Хида четко вырисовывались на востоке. Как острие меча мстителя, -подумала Юмико. Может быть, именно поэтому она и поселилась здесь.
      Черные волосы мальчика развевались на ветру, лицо запрокинуто: он все еще любовался парящим в воздухе карпом. Юмико отметила про себя символичность момента. Даже в дни своего позорного поражения Япония не забыла о своих мальчиках — своей надежде на возрождение. Ему уже десять, -подумала Юмико. — Пора по-настоящему заняться его воспитанием.
      — Аки-чан, — тихо окликнула она мальчика. — Хочешь, я расскажу тебе о том, как карп стал символом койнобори?
      Сын не ответил на ее вопрос, но она знала, что он не пропустил его мимо ушей. Он всегда слушает, что она говорит, и все запоминает. Но когда он не сразу отвечал на ее вопросы, сердце ее по привычке екало: он поздно начал говорить из-за детских болезней, и у нее на всю жизнь остался страх, что он никогда не заговорит.
      Доктора уверяли ее, что никаких причин для паники нет, но она не очень им верила. Эти мужчины мыслями все на войне, им не до детей, -думала она и продолжала бояться.
      Хотя, вообще-то, в жизни осталось очень мало вещей, которые могли бы испугать Юмико. В ту ночь, когда она уползла из дома Чжилиня в Шанхае к себе и обнаружила там пакет с деньгами и обломок розовато-сиреневого жадеита, оставленный для ее сына, она поклялась, что страх будет навсегда изгнан из ее жизни. Потому что если она уступит своему страху, то и она, и ее сын будут обречены.
      Тем не менее, боязнь, что он не сможет вырасти в полноценного мужчину, преследовала ее. Может быть, она так думала потому, что он пришел в этот мир до срока, недоношенным. А может быть, в ней говорило суеверное чувство, что ее несчастливая судьба перешла и на нее мальчика.
      Аки произнес свое первое слово, когда ему было четырнадцать месяцев. Но фактически он не говорил до трехлетнего возраста. Его первым осмысленным высказыванием была целая фраза:
      — Мама, можно я пойду за сливами?
      Юмико была так ошарашена, что первое мгновение смотрела на малыша, не говоря ни слова, а потом засмеялась и заплакала одновременно, схватила его на руки и принялась тискать. Он выждал приступ материнской радости, а потом спокойно повторил вопрос.
      — Конечно, можно, — ответила она и пошла вместе с ним.
      Маринованные сливы были его любимым лакомством. Первый урожай слив снимают весной и закатывают в большие банки. К июню, когда начинается летняя жар, маринованные сливы становятся сочным, освежающим лакомством. Аки уже знал, что если слив не нарвешь, то нечего будет и мариновать. Милый ты мой! — подумала Юмико, шагая за трехлетним организатором сельхозработ.
      — Ты мне хотела рассказать про карпа, — напомнил он матери, переводя взгляд с вымпела на лицо матери.
      Юмико очнулась от воспоминаний.
      — В XVII веке самураи в этот день выходили из дома с оружием и приветствовали своих сыновей, выставляя на показ свои катана,сверкающие в лучах весеннего солнца. Простонародью же не разрешалось носить оружие. Вот они и решили — я думаю в шутку — выставлять напоказ сверкающую чешуей рыбу, давая понять самураям, что и простые люди не лыком шиты.
      — Значит, мы не самураи, раз выставили рыбу? — спросил Аки с присущей ему сообразительностью.
      Юмико не сразу ответила на этот каверзный вопрос.
      — Даже и не знаю, что тебе на это сказать, Аки-чан. Но мне бы хотелось верить, что мы самураи.
      — Мне тоже, — сказал Аки задумчиво. Потом он поднялся с крыльца. — Можно я пойду за сливами, мам?
      — Конечно, — ответила Юмико. Одинокая слезинка скатилась по ее щеке, когда она смотрела, как ее длинноногий отпрыск бежит по тропинке на улицу.

* * *

      Когда они в этот день ужинали, прислушиваясь, как стяг с изображением карпа трепещет на ветру.
      Юмико рассказала сыну, зачем она каждую зиму водит его на кладбище молиться.
      — Ты быстро взрослеешь, — сказала она. — Пора тебе узнать историю моей жизни. Мы сюда приехали из Шанхая...
      — Расскажи мне об отце, — попросил он.
      — Нечего о нем рассказывать, — довольно резко ответила она. — Твой отец умер. Погиб в Шанхае. Может быть, это и к лучшему.
      — Но он был самураем, — упорствовал сын, — и все-таки погиб. Почему храбрые погибают?
      — В той войне, — ответила Юмико, — храбрейшие и самые чистые духом погибали первыми. — Ее глаза стали задумчивыми. — Может быть, это всегда было так, и не только в Шанхае. Чистоте, по-видимому, нет места в этом несовершенном мире. Те, что живут по законам чести, обычно наказываются за свою дерзость.
      — Ну уж я бы не позволил себя наказать, — воскликнул Аки, хватая палочку для еды и размахивая ею, как мечом. — Я — самурай, и я башку отрублю любому, кто попробует меня наказать!
      Юмико собиралась было отругать сына за такие глупые речи, но в последний момент прикусила язык. Даже когда он был совсем маленьким, она всегда относилась к его словам всерьез. Вот и сейчас в его мальчишеской браваде ей почудилось, что ее дух, жаждущий отмщения, переселился в сына.
      — Мы ходим на кладбище каждый год 18-го января, потому что в этот день в 1932 году в городе Шанхае на пятерых японских священников было совершено нападение. Один из них был убит, и это послужило толчком для волны столкновений между китайцами и японцами. Погиб первый из многих. Мы должны почитать его коми.
      —Он был самурай?
      — Нет, Аки-чан. Я же тебе сказала, что он был священником.
      — А что он делал в Китае?
       До чего же въедливы эти детишки! -подумала Юмико. И особенно ее сын.
      — Он был членом весьма воинственной буддистской секты.
      — А в нашем городе такие буддисты есть? — спросил Аки.
      Юмико улыбнулась и коснулась руки сына.
      — Не думаю. Они далеко не так популярны в наши дни, как когда-то. Сомневаюсь, чтобы представители этой секты жили в нашем городе.
      — А как они себя называют?
      —  Ничиренами.

* * *

      Аки узнал от матери, что основатель этой секты Ничирен жил в XIII веке. В отличие от последователей других форм буддизма, он считал, что три воплощения Будды — Универсальное Тело, Вечное Тело и Изменяющееся Тело — составляют единое и неделимое целое.
      Много сил и времени он отдал борьбе с другими, более влиятельными сектами буддизма и критике правителей Японии за потворство ложным, по его мнению, учениям.
      Ничирен — это было не настоящее имя основателя секты. Он его сам придумал, сложив два слова: «ничи», что значит «солнце», которое одновременно символизировало и Свет Истины, провозглашенной Буддой, и Страну Восходящего Солнца, и «рен»,что означает «лотос», то есть истинный буддизм.
      Из-за своей непримиримости Ничирен в конце концов был приговорен правителями Камакуры к смертной казни. Но когда на эшафоте топор палача поднялся над Ничиреном, молния необыкновенно чистого голубого цвета ударила в его лезвие и затупила его.
      Божественное вмешательство заставило правителей пересмотреть форму наказания строптивого реформатора. В конце концов, его осудили на пожизненное изгнание на необитаемом островке в Японском море.
      Там он написал: «Крики чаек похожи на плач, но слез птицы не проливают. Ничирен не плачет, но слезы его никогда не просыхают».
      Никто не знает, сколько он там пробыл, но одно не подлежит сомнению: он там не умер. Рассказывают, что из глубины моря поднялся гигантский карп. Ничирен уселся ему на спину и отбыл в неизвестном направлении.
      На Аки рассказ о Ничирене произвел сильное впечатление. Ночью он долго не мог заснуть и все думал об этом бунтовщике под личиной священника. Ничирен казался ему человеком с чистым духом, наказанным за свою чистоту. Но, в отличие от его нынешних последователей, о которых ему рассказала мать, Ничирену не было позволено умереть. Разве это не Будда вмешался, метнув в топор палача голубую молнию? Если это так, то почему Будда не сделал то же самое для пятерых священников в Шанхае?
      Наверно, это был все-таки не Будда. Наверно, сама природа возмутилась и вмешалась. Эта мысль понравилась Аки: ведь и гигантский карп, прибывший за Ничиреном на необитаемый остров, тоже создание природы.
      Придя к такому умозаключению, Аки уснул. Когда он проснулся поутру, мать позвала его помочь ей убрать бамбуковый шест перед домом.
      И вот шест уже лежит на земле и Юмико начинает отвязывать от него вымпел с изображением карпа. Аки подбежал и помог матери снять этот стяг с бечевки. Подул сильный ветер, и карп начал биться в руках мальчика, будто живой.
      Аки сложил вымпел, отнес в дом и там завернул в кусок самой лучшей рисовой бумаги, которая у него была. Потом он подошел к своему футонуи осторожно положил сверток под подушку.
      Мать следила за ним, стоя в дверном проеме. Ее глаза сверкали.

* * *

      В этом году Аки получил на свой день рождения два подарка. Первый был от матери: лук из древесины самшита и колчан с ровными, мастерски оперенными стрелами, о которых он мечтал если не всю жизнь, то, по крайней мере, всю зиму. Аки порывисто обнял мать и тотчас помчался во двор испытывать лук. — Аки-чан! — окликнула его Юмико. — Ты ничего не забыл? Здесь ведь для тебя есть еще один подарок.
      — Разве? — Он вернулся и подошел к низенькому столику. — От кого же это?
      — Там и записка есть, я полагаю, — сказала она, подавая ему сверток. Аки очень осторожно развернул его, почувствовав по тщательности упаковки важность того, что находилось внутри.
      Подарок был завернут в семь слоев прекрасной рисовой бумаги, все различного цвета и фактуры. Самый верхний был наиболее толстым и шероховатым на ощупь, самый нижний — тонкий и гладкий, как шелк.
      Внутри было кимоно, да такое, какого он сроду не видал: из блестящего материала и с каким-то черным гербом на спине.
      Сверху лежал аккуратно свернутый лист рисовой бумаги, запечатанный ярко-красным воском. Мальчик сломал печать. Письмо было написано от руки, четкими и решительными движениями кисти.
      «Аки-чан! Уже прошло десять лет, как ты и твоя достойная мать поселились в нашем городе. С тех пор я постоянно слежу, как ты растешь и развиваешься. В твои предыдущие дни рождения я передавал твоей достойной матери деньги, чтобы она купила тебе что-нибудь: ты еще был недостаточно большим для мира, в котором живу я, чтобы передавать тебе подарок лично. Но этот год — особый. Мицунобэ Иеасу». — Сэнсей, -выдохнул Аки.
      Мицунобэ был их ближайшим соседом. Хотя мальчик не раз видел, как тот разговаривает с его матерью, но он фактически не был с ним знаком. Мицунобэ окружала какая-то особая аура исключительности, которая удерживала Аки на расстоянии. Тем не менее, он всегда испытывал особое чувство, когда видел, как этот старик с копной густых седых волос разговаривает с его матерью, опершись на свой покрытый резьбой посох. Тогда он, бывало, взбирался на энгавуи наблюдал за ними, обхватив руками деревянный столб, будто опасаясь, что его стащат вниз по деревянным ступенькам и подведут к грозному сэнсею.
       Сэнсейзначит «мастер», и Мицунобэ действительно был мастером не только играть в го -хотя уже и этим одним искусством он мог бы стяжать себе титул сэнсея — но и в целом ряде других дисциплин.
      Аки развернул кимоно и примерил его. Оно было сделано из материала тонкого, как паутина, и легкого, как крылья стрекозы. На нем не было ни единой морщинки, что было весьма странно для одежды из шелка-сырца. Любопытный Аки не мог не высказать своего удивления по этому поводу.
      Юмико деликатно пожала плечами.
      — Об этом тебе надо спросить самого сэнсея. Наверно, это кимоно одевают по особым случаям.
      — По каким? — машинально спросил Аки, а затем повернулся к ней и добавил со смехом: — Знаю, знаю. Сейчас ты скажешь, что об этом надо спросить самого сэнсея!
      И тут его лицо внезапно помрачнело.
      — Что-то не так, Аки-чан?
      Он молча пожал плечами.
      — Тебе не нравится подарок сэнсея?
      —Нравится, конечно, — честно признался он, — но... Просто у меня...
      — Продолжай.
      — Ну... — Он поднял на нее глаза. — У меня очень сильно стучит сердце, когда я притрагиваюсь к этому кимоно.
      Юмико улыбнулась и обняла его за плечи. Сквозь невероятно тонкий шелк она чувствовала его мальчишеские мышцы и хрупкие косточки.
      — Все это вполне естественно, сынок. Сэнсей.обладает огромной внутренней силой. Это хороший знак, что ты чувствуешь его силу на расстоянии. Но ты не должен путаться ее. Она призвана защищать тебя, а вовсе не причинять тебе боль.
      Она повела сына к выходу.
      — А сейчас я открою тебе один секрет, который поможет тебе во время твоей первой встречи с сэнсеем. Я знаю, что ему будет приятно услышать из твоих уст, что тебе понравился его подарок. Знай, что сегодня и у него день рождения. Мне кажется, именно это и привлекло его внимание к тебе с самого первого дня нашей жизни в Японии. У него нет собственных детей, жена его давно умерла. Вся его жизнь теперь посвящена воспитанию учеников. Он говорит в письме, что этот год для тебя особый. Он особый и для него. Сегодня, Аки-чан, сэнсеюисполняется восемьдесят восемь лет. Начинается его «возраст риса».
      — Почему этот возраст так называется?
      Юмико снова подвела его к столу, подала ему лист бумаги и кисть.
      — Ты знаешь иероглифы, — сказала она. — Напиши цифру 88.
      Аки выполнил ее просьбу. Она взяла у него кисть.
      — А теперь, если мы разломаем этот иероглиф, то получим три новых. Смотри, что получается. — Она начертала их. — Ну-ка прочти теперь.
      — "Возраст риса", — прочел Аки и захлопал в ладоши. — Как здорово! И это все, мама? Юмико взъерошила ему волосы.
      — В Японии мы считаем человека старым после того, как он отметит свое шестидесятилетие, потому что наша старая пословица гласит: «Жизнь человека длится только шестьдесят лет». И наш календарь особо выделяет шестидесятый год, потому что все знаки, под которыми человек был рожден, с этой даты начинают снова повторяться. То есть получается, что человек рождается заново. И поэтому ему положено дарить особые подарки.
      — Наверно, и в «возраст риса» надо дарить что-нибудь особенное? Что мы подарим сэнсею?
      Юмико ответила не сразу. Какое-то время она ласково смотрела в наивные глаза сына, смотревшие на нее снизу вверх. Не было для нее на всем свете человечка ближе и родней. Сердце ее было переполнено любовью к нему.
      — Я оставляю это на твое усмотрение, — тихо сказала она.
      — На мое? Но откуда я могу знать вкусы сэнсея?
      —Загляни в свое сердце, — посоветовала мать. — Оно тебе подскажет.
      Аки сосредоточенно нахмурил брови, раздумывая. Затем его лицо просияло.
      — Как ты думаешь, мама, — спросил он, — сэнсейтоже любит маринованные сливы?

* * *

      Спасибо за подарок. — Голос сэнсеяразнесся под сводами потолка, поддерживаемого с кедровыми балками.
      Аки показалось, что с ним заговорил горный склон. Упершись руками и лбом в татами, расстеленные в передней сэнсея, он пробормотал:
      — Я их люблю больше всего на свете.
      Шорох разворачиваемой бумаги, конечно, не такой тонкой и красивой, в которую было завернуто черное кимоно, но самой лучшей, какая только нашлась у них в доме.
      — Ого! — опять зарокотал тот же голос. — Маринованные сливы! Ничего лучше ты не мог бы подарить мне! Я их обожаю, даже в начале осени!
      Аки закончил свой низкий, почтительный поклон. Его грязные гетауже стояли на бетонной площадке крыльца дома Мицунобэ, от которой начинались деревянные ступеньки, ведущие в прихожую. На ногах Аки были чистые белые таби.
      —Входи же, мой мальчик, — пригласил сэнсей. — Добро пожаловать!
      Его лицо источало силу. Широкое лицо, обрамленное гривой седых волос и с массивным подбородком. Глубокие морщины пролегли от носа к уголкам широкого рта. Седые брови нависли над пронзительными глазами, как утесы над морем. На нем была надета простая полотняная блуза с широкими рукавами и бледно-голубая юбочка хакама,в каких выступают на соревнованиях лучники, демонстрируя свое искусство.
      Дом сэнсеяказался необычайно просторным: высокие потолки, массивные кедровые балки, пересекавшиеся в его центре. Дом был построен так, что из окон главных комнат открывался вид на горы. Сидя на коленях перед чайным столиком, можно было любоваться снежными горными кручами, альпийскими лугами и остроконечными утесами, то залитыми солнечным светом, то хмурыми в непогоду.
      Мицунобэ налил Аки чаю так, как если б он принимал взрослого человека. Аки поразило, что сэнсейотносится к нему не так, как другие взрослые. Кроме матери, конечно. Он не разговаривал с ним тем неестественно бодрым и покровительственным тоном, с каким обычно разговаривают взрослые с подростками.
      — Извините, что я не смог вам подарить что-либо, способное по изысканности соперничать с вашим подарком, — смущенно пробормотал Аки, отхлебнув первый глоток зеленого чая.
      — Напротив, — возразил Мицунобэ, — ты мне очень угодил своим подарком. Я люблю маринованные сливы, а уж попробовать умебоси.домашнего приготовления — так это и вообще редкое удовольствие.
      — Такое же редкое, как празднование «возраста риса»? — осведомился Аки, бросив на сэнсеясвой бесхитростный взгляд.
      Мицунобэ захохотал басом, и мальчику показалось, что стропила под потолком задрожали, вторя этому хохоту.
      — Это ты здорово заметил! — сказал он. — Редкое, как возраст риса! — Он снял с банки крышку. — Как насчет того, чтобы присоединиться к моему пиршеству? Нет закуски лучше умебоси!
      Спустилась ночь, но Аки заметил это только тогда, когда Мицунобэ зажег свет. Электричества в его доме не было. Сэнсейпользовался керосиновыми лампами. Праздничный ужин был простым, но основательным: жареная рыба и рассыпчатый рис.
      После этого сэнсейпровел его в главную комнату. Аки ожидал, что он и здесь зажжет лампу, но Мицунобэ просто опустился на татами.Мальчик устроился рядом с ним, почувствовав, словно его омывает неземной свет. Он перевел взгляд на окно. Ночь была ясная, прямо на него смотрело созвездие, напоминавшее герб, вышитый на спине подаренного сэнсеемкимоно.
      В тишине ночи свет звезд вливал в душу покой и ясность.
      — Это время я обычно посвящаю размышлениям, — сказал Мицунобэ, — купаясь в Свете Будды.
      Из темноты выступали только отдельные черты его лица, так что Аки пришлось мысленно дорисовать остальное. В таинственной атмосфере комнаты облик сэнсеяпреобразился. Сейчас он казался каким-то фантастическим существом, пришедшим из глубины веков.
      — Жил когда-то на земле волшебный барсук, — начал Мицунобэ. — Точнее, не барсук, а некий мудрец, принявший облик этого лесного зверя, потому что его жизни угрожал один злой волшебник, находившийся в услужении у жестокого и несправедливого князя. Приняв этот облик, мудрец покинул свою телесную оболочку. Князь, увидав бездыханный труп своего врага, очень обрадовался.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42