Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Развод

ModernLib.Net / Классическая проза / Лао Шэ / Развод - Чтение (стр. 3)
Автор: Лао Шэ
Жанр: Классическая проза

 

 


4

Итак, надо не обидеть Сяо Чжао и в то же время приготовить все к приезду Лао Ли. И Чжан Дагэ отправился смотреть снятый для Лао Ли дом, в переулке Кирпичной пагоды, недалеко от трамвайной остановки и от рынка. Здесь тише, чем в переулке Боевых коней и Полного изобилия, и чище, чем в переулке Больших дворов: жить здесь очень удобно, особенно служащим финансового управления. Во дворе три дома. Чжан Дагэ снял для Лао Ли пять комнат. Остальные комнаты занимали хозяева. Свежевыкрашенный дом сверкал, только крыша протекала. Чжан Дагэ точно знал, что с тех самых пор, как женщины начали стричь волосы, крыши пекинских домов стали течь. Поэтому, когда снимаешь дом, нужно прежде всего упирать на это обстоятельство. Глядишь – хозяин и снизит на юань-другой квартирную плату. Каждый месяц экономия в два юаня. А пойдет дождь, можно раскрыть зонт. В конечном счете «крыша течет» и «крыша валится на голову» далеко не одно и то же. Стоит ли тревожиться?

Чжан Дагэ вошел в дом. Пахло перекисшим тестом. Везде валялись обрывки бумаги, старые носки, корзинки из-под масла, пустые сигаретные коробки. Эти коробки походили на огромные глаза, стерегущие дом. Осенью окон не заклеивали, вешали лишь бумажные занавески. Стекла грязные, в потолке дыры, откуда-то сверху свисают клочья бумаги, они словно перекликаются с теми, которыми завален пол. Чжан Дагэ приуныл. Он не то чтобы сердился на тех, кто жил здесь прежде, а просто вспомнил два собственных дома, которые также сдавал в аренду. Выезжая, жильцы всегда оставляли после себя такой разгром! Все эти постояльцы, видимо, сродни крысам!

Окна, разумеется, надо заклеить, но что делать с потолком? Пусть так и остается. Следы от фотографий и парных надписей [17], квадратные или продолговатые, – тоже пусть остаются. Неужели у Лао Ли не найдется нескольких фотографий и парных надписей? Вот и повесит их на эти места. По мнению Чжан Дагэ, у всякого культурного человека должны быть надписи и фотографии.

Размышляя, Чжан Дагэ остановился в средней комнате, и вдруг его осенило: «Эта комната будет гостиной, здесь надо поставить «стол восьми бессмертных» [18] и четыре стула, а в остальные комнаты по столу и стулу. Мебели, конечно, маловато, но пока сойдет. Хотя нет, в гостиную нужно еще два стула. Кабинет будет в комнате, которая выходит на восток. О! Нет же книжных полок, а Лао Ли так любит книги. Вот дурак! Меньше тратил бы денег на книги, так через несколько лет смог бы купить небольшой дом. Уверяю вас. Значит, нужно не забыть о книжных полках. В комнату, выходящую на запад, поставим комод, а в боковых устроим спальню и кухню. Кровать есть, а вот в кухню нужен стол.

Обстановка простая, проще не бывает. Но фотографии и парные надписи немного украсят; в гостиную нужна печка. Чжан Дагэ стал искать дымоход и увидел огромную дыру, заклеенную бумагой с пятнами сажи, она напоминала луну, плавающую в облаках. Чжан Дагэ успокоился: с печкой как-то «культурнее».

В конце концов Чжан Дагэ решил, что в доме многого не хватает. Но Лао Ли – человек деревенский, хоть и служит в управлении финансов, а что деревенские смыслят в красоте и комфорте? Поставь сюда хорошие столы, так детишки вмиг их обдерут, не узнаешь. Вот за оклейщиком стоит сходить, пусть приведет в порядок окна, и мусор надо вымести. Так и сделаем!

Чжан Дагэ вышел, снова оглядел ворота. Ворота как ворота – небольшие, сверху – два льва, правда, на львов они не очень похожи, но за болонок вполне сойдут, а сделаны, в общем, неплохо. Между львами – священный восьмигранник величиной с тарелку. Вполне достаточно, чтобы отвадить нечистую силу. Чжан Дагэ остался доволен. Каждый «культурный» дом должен иметь именно такие ворота со львами и восьмигранником!

Чжан Дагэ не мешкая отправился за знакомым оклейщиком, с которым не надо было торговаться. Не торговался особенно оклейщик потому, что не успевал рот раскрыть, как Чжан Дагэ называл цену. И оклейщик готов был сделать не только то, что нужно, но и чего совсем не требовалось. Оклеивать окна – нелегкий труд, но если хочешь оклеивать свадебные пристройки, клеить бумажные платья, которые сжигают на могилах умерших, не откажешься и от этой работы. Когда бы Чжан Дагэ ни устраивал свадьбу, он, конечно, рекомендовал оклейщика. А если случалось, что жених или невеста умирали, не дожив до седых волос, Чжан Дагэ приходилось заботиться и о бумажном платье. Таким образом, оклейщик полностью зависел от Чжан Дагэ. Договариваясь об окнах, Чжан Дагэ заодно узнавал, в какой цене бутафорские деньги, которые тоже сжигают на могилах, и сколько стоят бумажные маски. Надо иметь представление обо всем. Не важно, что сейчас это не требуется, лучше знать больше, чем меньше.

Было уже больше пяти. Пора возвращаться домой» Чжан Дагэ зашел на Северо-западный рынок и купил курицу в соевом соусе. Пусть жена полакомится – она шьет ему ватные штаны. Лучше бы, конечно, она связала шерстяные рейтузы, но она не умеет. Надо завтра же пригласить госпожу Сунь, пусть научит ее вязать. В магазине рейтузы стоят семь-восемь юаней, а если самой вязать, на них пойдет фунта два ниток, даже меньше, полтора: ну пусть два, два юаня восемь мао плюс два юаня восемь мао, это пять юаней шесть мао, – таким образом, можно сэкономить три юаня [19]… Непременно надо пригласить госпожу Сунь, пусть научит жену вязать, а то, когда он уходит на работу, жена сидит без дела, а это до добра не доводит. Женщина должна многое уметь, а не умеет, пусть учится.

Чжан Дагэ взглянул на курицу, завернутую в лотосовые листья, – ничего, крупная. Жаль, дочка не вернулась, всем бы хватило.

Дочери девятнадцать, пора думать о помолвке. А то поступит после школы в институт, проку никакого, одни расходы. Когда кончит школу, ей будет уже двадцать, потом четыре года в институте – двадцать четыре; после окончания надо поработать два года – иначе, считай, напрасно потратили деньги на учение. К тому, времени ей стукнет двадцать шесть. Двадцать шесть! А девушка в двадцать пять уже никому не нужна, разве что какому-нибудь вдовцу. Надо срочно найти жениха – кончит школу и пусть выходит, нечего попусту время терять.

Вот сын – это боль его сердца!

Вдруг Чжан Дагэ увидел корзину со свежими цветами: поздними астрами, китайскими фонариками и хризантемами. Он забыл о сыне и, прищурив левый глаз, смотрел на цветы. Если хочешь купить недорого, не нужно таращить глаза и налетать так, как это делают господа в европейских костюмах, которые прогуливаются под руку с дамами в торговых рядах «Восточное спокойствие». Нужно равнодушно, с достоинством смотреть на товар. Как раз в этот момент цветочница встретилась глазами с Чжан Дагэ. Он быстро перевел взгляд на курицу в соусе и пошел дальше.

Да, сын – это боль его сердца!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Как умудрился Лао Ли привезти разом жену, двух детишек, постели, циновки, четыре сумки, большие и маленькие пакеты, два зонта, корзину с овощами, кувшин с пшеном, – до сих пор остается загадкой. Он, видимо, решил захватить все, с чем жена не могла расстаться, и сумел это довезти в полной сохранности. А раньше, бывало, купит какие-нибудь мелочи и боится потерять…

Через три дня он вернулся в Пекин, чтобы в оставшиеся два дня отпуска все как следует устроить.

Столы и стулья перевезли от Чжан Дагэ, сам Чжан Дагэ не мог зайти раньше четырех, и помочь вызвался Дин Второй. Он присматривал за детьми, но делал это так, что лишь прибавлял всем хлопот, как нарочно, путался под ногами. Только надумает Лао Ли поставить стол в одну из комнат, а Дин с детишками затеет там игру. Лао Ли взъерошит волосы и пойдет в другую комнату, а Дин с детишками спешит за ним. Станет Лао Ли искать молоток, а молоток – в руках у Дина.

Весь день пробегали зря: зонты все еще лежали во дворе, пшено высыпалось на землю, сумки да и остальные вещи валялись – ни одна не нашла своего места, и нельзя было поручиться за их сохранность.

Лао Ли наступил на коробочку из-под иголок, госпожа Ли дважды споткнулась о кухонную доску, потом что-то раздавила: Дин и дети прыгали от восторга.

Не было еще и четырех, когда пришел Чжан Дагэ. Стоило ему прищурить левый глаз, махнуть рукой налево и направо, и каждая вещь нашла свое место, даже пшено.

Все убрали, расставили, только фотографий и парных надписей не было. Чжан Дагэ несколько разочаровался в Лао Ли. Не ускользнуло от него и то, что Дин уже успел проткнуть только что оклеенные окна. Недаром Чжан Дагэ не любил таких людей, как Дин.

– Лао Ли, заходи завтра, возьмешь несколько картинок с пейзажами, парную надпись и свиток с изречениями – совсем еще новые.

Только сейчас Лао Ли заметил на стене белые пятна.

– Неплохо бы оклеить, – сказал он.

– Если бы знать, сколько ты проживешь здесь, тогда другое дело, а с какой стати для кого-то оклеивать? И потом, не станешь же клеить одни стены, надо еще и потолок, а то он будет выделяться, как пластырь. Это значит все передвигать. – Чжан Дагэ зажег трубку.

Услыхав о возможности нового переворота, да еще с такими сложностями, Лао Ли решил, что не стоит ввязываться в это дело, и кивнул головой. Это означало, что завтра он пойдет к Чжан Дагэ за картинками и парными надписями.

Чжан Дагэ ушел.

Вдруг Лао Ли вспомнил, что не пригласил его пообедать. А есть ли в доме обед? Во всяком случае, чайник чаю найдется! Он взглянул на стол в гостиной: там на фарфоровом подносе стояли чайник и шесть чашек, будто ждали, что кто-то придет и заварит чай. Но кто должен это делать? Кто в доме Чжан Дагэ принимает гостей и угощает их чаем? Лао Ли нахмурился. В это время решил раскланяться Дин Второй. Дети схватили его за руки и не отпускали.

– Пообедайте у нас, – просил мальчик. – Мама испечет лепешки с финиками.

– Лелешки, – вслед за братом пролепетала девочка.

Лао Ли вышел во двор проводить гостя и подумал: «Дети разбираются в приличиях лучше взрослых! Но какой смысл в приличиях?» Размышляя, он забыл о Дине Втором и спохватился, когда гость был уже далеко.

2

Госпожу Ли нельзя было назвать некрасивой. Лицо не очень выразительное, зато чистое, брови прямые. Вот только рот она держала полуоткрытым, показывая крупные зубы, и шумно дышала. Изяществом она не отличалась, а в ватном халате была вообще неуклюжей. В туфли добавляла ваты, чтобы изуродованные ноги казались больше, хотя из-под халата их вовсе не было видно. Ходила прямо, но иногда вдруг всем телом подавалась назад, – видимо, поправляла в Туфлях сбившуюся вату. Словом, она была хороша собой, лишь когда сидела. Она умела по-современному кланяться: опускала руки и резко наклонялась вперед, выглядело это весьма торжественно, но, казалось, она сейчас упадет.

Госпожа Ли поклонилась Дину Второму, затем Чжан, Дагэ, и хотя получилось это не очень естественно, она осталась довольна собой. Когда Чжан Дагэ сказал: «Хорошо, что еще не холодно», – госпожа Ли весьма кстати добавила: «Зима еще не наступила».

Расставив все по местам, она села на стул, опершись о спинку, и осмотрелась. Вообще-то ничего, только пусто очень. Ну и ладно. Не так уже это плохо. И потом, она здесь хозяйка. Нет свекрови, нет золовок, которые не спускали с нее глаз, только мужу придется подчиняться. К тому же, ведь это – Пекин! Пекин, конечно, Лучше деревни, но здесь столько премудростей.

Лао Ли все еще хмурился. Он поглядел на жену, хотел сказать: «Не могла, чай заварить!» – но сдержался и попросил:

– Налей чаю! – Он боялся, что она не поймет слова «заварить».

– О, я совсем забыла, – осклабилась госпожа Ли. – А заварка где? – Она произнесла эту фразу так громко, – будто обращалась ко всему Пекину.

– Потише! – сказал муж, он хотел добавить: «Здесь не деревня, где орут на всю улицу», – но опять сдержался.

Желая загладить вину, жена быстро нашла заварку.

– Ой, совсем забыла, воды же нет! – еще громче сказала она.

– Ну, потише же! – скрипнул зубами Лао Ли, и брови его образовали угол.

Она взяла чайник, потопталась на месте, видимо, поправляя вату в туфлях:

– Пойду займу кипятку у соседей.

Он покачал головой. Так и подмывало сказать: «Здесь не деревня, где можно все занимать!»

– Ма, есть хочется. – Девочка потянула мать за руку. Мать обняла ребенка, глаза ее покраснели. В деревне

дети уже спали бы, а здесь, в этом противном Пекине, и этого нельзя, и того. До сих пор дети голодные! Комнаты пустые, даже лежанки нет. Ни ящиков, ни воды – ничего не найдешь, а муж все хмурит брови. Сто Пекинов не сравнятся с деревней!

– Па, есть хочу. – Мальчик стукнул Лао Ли кулачком. Лао Ли поглядел на детей, перестал хмуриться.

– Сейчас папа пойдет и купит вам чего-нибудь. Пекин – не деревня. – Он взял кулачок мальчика в руку и спросил у жены:

– Что купить?

Жена не ответила, но на лице ее он прочел: «Откуда я знаю, что можно купить в вашем Пекине!»

– Па, я хочу земляных орехов и яблочек.

– Па, Лин хочет олехов, – пролепетала девочка.

Лао Ли рассмеялся, ему хотелось сказать детям что-нибудь ласковое, но он не нашел подходящих слов, накинул пальто и вышел из дома.

3

На улице продавали всякую всячину, но Лао Ли не знал, что купить. В самом конце улицы стоял книжный лоток; старый торговец складывал в корзину книги; среди них были «Дама с камелиями», «Путешествие Лао Цаня», первое издание «Лекций по математике», [20] выпущенное на тридцать втором году правления Гуансюя [21]. Лао Ли грустно взглянул на лоток и пошел прочь, потом оглянулся – продавец продолжал убирать книги в корзину, не обращая на Лао Ли никакого внимания. Возле лотков с мясом торговали горячими кунжутными лепешками. Подрумяненные зерна кунжута походили на раздутое брюшко комара. «Надо, пожалуй, купить лепешек», – подумал Лао Ли и тут заметил женщину, которая торговалась с продавцом чайников. Лао Ли подошел и купил сразу два чайника. Потом увидел печку, вспомнил совет Чжан Дагэ и приценился. Он был уверен, что переплатил, но решил при встрече скрыть это от Чжан Дагэ. И все же на душе у него было радостно: впервые в жизни он купил печку и уж наверняка не станет покупать вторую. Не страшно, если и переплатил. Печь вместе с трубой должны были прислать на следующее утро. «Куда же мне теперь идти, – думал он, стоя с чайниками в руках. – Что купить детям?»

Лао Ли женился давно. Но жену считал невесткой родителей, матерью его детей, детей – внучатами родителей. Себя же не чувствовал ни мужем, ни отцом. Но он должен заботиться о детях, никто другой этого не сделает. Лао Ли испытывал какое-то удивительное чувство. Уж не во сне ли он видит этот залитый огнями рынок? «Детишкам надо купить какой-нибудь легкой еды, – соображал Лао Ли, сжимая ручки чайников с такой силой, словно они могли дать ему совет. – Может быть, порошкового молока? Они его ни разу не пили!» Тут на глаза ему попался фруктовый магазин – только бы не забыть про земляные орехи. Купил фунт. До чего дешево! Даже как-то неловко. Фунт стоит всего мао и пять фэней! В сверкающем огнями магазине потратить такую мизерную сумму! Он попросил еще две банки яблочного варенья и пошел домой. Очутившись у своего переулка, подумал: орехи и варенье не еда. Повернул обратно, дошел до бакалейной лавки, потом до мясной. Но… постеснялся войти. Конечно, рано или поздно войти придется – не последний же день он живет на свете. При этой мысли у него окончательно отпала охота сделать это сейчас. Как только войдешь в магазин, уподобишься Чжан Дагэ! А не войдешь, кому уподобишься? Вдруг он увидел жареные лепешки и купил двадцать штук. Рядом вынули из печи пирожки на пару с мясом и капустой, до-того белые, что при свете лампы они казались фарфоровыми. Лао Ли купил сразу противень. Торговцы казались ему благодетелями. От радостного волнения у Лао Ли дрожали руки. Оказывается, не так уж это страшно – делать покупки. Он достал деньги – целый юань – и боялся, что вызовет неудовольствие продавца. Ничуть не бывало! Торговец вежливо дал ему сдачи медяками и бумажками, завернул пирожки в бумагу и сказал: «Я дал вам помельче деньги, чтобы удобнее было тратить». Лао Ли стало жарче, чем пирожкам в печи. Оказывается, радость, которую приносит семья, ощущаешь и вне дома. Семья – это широковещательная радиостанция, передающая веселую музыку и добрые вести. Из Пекина они способны долететь до Южной Америки! Не удивительно, что Чжан Дагэ полон оптимизма.

Девочка сидела на коленях у матери и клевала носом, но запах жареных лепешек прогнал сон, глазки ее стали круглыми, и она часто-часто заморгала. А Ин – этот мальчонка сразу запихнул в рот целый пирожок и схватил лепешку. Потом проглотил еще пирожок и стал грызть орех. С такой жадностью, как голодный тигренок.

Никто и не подумал о палочках для еды, пальцы появились на свет значительно раньше, чем палочки. И уж тем более никто не подумал о том, что на свете существуют тарелки.

Не сводя глаз с дочки, госпожа Ли жевала лепешку с таким видом, будто хотела сказать, что сама может не есть, главное, чтобы дочка наелась.

Глаза у Лин как у матери, у Ина – как у отца, а носами, говорят, оба в бабушку. Девочка не красивая, но всем очень нравится. Ее пухленькое продолговатое личико напоминает тыковку. Короткие ножки, большой животик – она ходит, как уточка, переваливается. Крохотные губки, всегда влажные, похожи на цветок. Она ничего не боится и всем смотрит смело в лицо.-

Ин смуглый крепыш, не худой и не толстый, и неуклюжий, как неоперившийся петух, – крылья тонкие и ноги тоже. Ватные штанишки недавно сшили, но они уже коротки. Впрочем, малышу это все равно. Чем теснее штаны, тем веселее он прыгает.

Лао Ли любит этого смуглого крепыша. – Ин, ну-ка, давай наперегонки, кто быстрее съест лепешку? Откусишь раз – получится серп луны, откусишь два раза – выйдет серебряный слиток [22], откусишь в третий раз – от лепешки ничего не останется.

Хорош воспитатель, нечего сказать! Ведь сынишка – не волк и не тигр, чтобы глотать еду с такой жадностью! Вдруг ему захотелось пить, ноон вспомнил, что воды в доме нет. Он налил немного сока от варенья и выпил, однако жажды не утолил, только в горле запершило. В гостинице стоило крикнуть, и слуга тотчас приносил чан и воду. А стал жить с семьей, сколько прибавилось сразу хлопот. Как раз в этот момент старушка хозяйка крикнула и окно:

– Господин, вода вам нужна? Здесь есть чайник кипятка, возьмите.

Лао Ли был ей очень признателен, по от смущения не нашелся, что ответить.

– О госпожа… – Он стал заваривать чай и пока думал, что сказать женщине, она снова заговорила:

– Чайник оставьте у себя, завтра утром отдадите. Вы будете еще выходить на улицу? А то я закрою ворота. Мы рано ложимся, только стемнеет – сразу в постель. Завтра и велю водоносу зайти и к вам. У вас есть бачок? Шесть медяков за два ведра. Можно рассчитываться каждый раз, а можно раз в месяц. Вода хорошая.

Лао Ли старался осмыслить слова женщины с такой поспешностью, с какой верблюд гнался бы за трамваем. Шесть медяков? Спасибо. Бачок есть. Выходить не будем. Можно закрывать ворота Вместо того чтобы сказать: «Вы не беспокойтесь, я сам закрою».

– А детишки у вас премилые и совсем не балованные! – Видимо, перед сном у старухи было бодрое настроение. – Сколько лет старшему? Вы не выпускайте его одного. На улице такое движение – и телеги и машины, – задавят. У меня и то голова кружится. Еще не топите? Одевайте их потеплее. Скоро зима, погода капризная – то холодно, то жарко. Есть у них теплые курточки? А то я могу сшить. Надену очки и как-нибудь справлюсь. Детям все сойдет, До завтра! Смотрите в уборной поосторожнее, не споткнитесь о кирпичи, огня захватите. До завтра!

– До завтра, госпожа… – сказал Лао Ли, хотел что-то добавить, но передумал.

Ему казалось, что жизнь стала намного лучше. В гостинице никто не был к нему так внимателен. Там все решали деньги, а здесь – человеческое отношение. Выпил чашку чаю, съел яблочко из варенья. Вкусно! Нужно рассказать Пну какую-нибудь историю. Но ничего интересного не приходило на ум. Ныла поясница; оно и не удивительно: он с таким рвением выполнял свой долг главы семьи. Вспомнить хотя бы, что он проделал за сегодняшний вечер: в правой руке нес лепешки, в левой – пирожки, в карманах пальто – пакеты с орехами, на среднем пальце – чайники. Ведь у него семья! В гостинице в это время он уже съел бы свою яичницу с рисом и читал газету или, сидя в одиночестве, ковырял в зубах.

Жена у него не так уж плоха, только кланяется как-то странно – будто вот-вот упадет. Он бросил взгляд на жену. Обняв ребенка, она покачивалась взад и вперед и, глядя на пламя свечи, продолжала жевать. Лицо ее ничего не выражало. Лин, не выпуская лепешки из рук, прильнула к матери, глаза у нее слипались.

Лао Ли не мог больше смотреть на жену. Высокие каблуки, красивое гибкое тело, шелковые чулки телесного цвета, полные красные губы, тонкие брови – это был совсем другой мир, не имеющий отношения к его жене. Лао Ли не знал, огорчаться ему или радоваться, и нервно зевнул. В конце концов он сам виноват – не может найти своего места в жизни.

Ин пальчиками водил по ладоням отца, его смуглые ручонки были горячими.

– Ин, пора спать!

– А я еще не доел яблочки, – решительно ответил мальчик.

Лао Ли снова зевнул, хотелось спать, но он крепился. С приездом семьи он надеялся ощутить какую-то теплоту, а чувствовал только отчужденность, ему было неуютно. Комнату освещала единственная свеча, и пламя ее, отражаясь, прыгало в глазах жены.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

Лао Ли отправился на службу.

Чжан Дагэ и в самом деле мудрый человек: снял для Лао Ли дом всего в двух ли [23] от работы. Это имело много преимуществ: во-первых, он не тратил денег на дорогу, во-вторых, мог обедать дома, да к тому же еще и прогуляться.

Лао Ли еще не подсчитал, сколько сэкономит в месяц, но у него теплилась надежда, что какая-то сумма останется, только разве сэкономишь с семьей? Лао Ли вспомнил, что говорил Чжан Дагэ, советуя людям жениться: «Расходы будут те же, что и на одного человека». Как будто у женщины нет никаких потребностей, или ей просто заказано их иметь. Ведь, женщина тоже человек. Но его жена… Впрочем, даже курицу без пшена не выкормишь! Лао Ли уже раскаивался, что перевез семью из деревни. Он – глава семьи? Но эта роль совершенно ему не подходит.

При мысли о том, что надо идти на службу, Лао Ли совсем приуныл. Как он попал в управление финансов? Он и не помнит. Глава семьи! Служить в управлении финансов не так уж плохо, тем более если у тебя семья. Служащий управления финансов, глава семьи – какое идеальное сочетание… Он подошел к зданию, где работал. Большие черные ворота как пасть чудовища: они выплевывают холодный воздух и проглатывают целую армию мелких служащих. Глотают каждый день, до тех пор, пока служащие не превратятся в брюхе чудовища в мумии, страшные, высохшие, пока не умрут. В любую минуту любого могли выгнать отсюда вон, но добровольно никто не уходил. Никому и в голову не приходило, что где-нибудь есть более интересная работа, что можно найти другое место. Даже думать об этом не смели. Проклятое чудовище!

Изо дня в день Лао Ли должен вползать в брюхо этого чудовища. Вот и сейчас он туда ползет. И всякий раз ему кажется, что на голове прибавляется седых волос. Но он должен ползти туда: делать дело, которое трудно назвать делом, совершать обман. А теперь он еще привез семью. Здесь его подстерегает ненасытная пасть, а дома – она; здесь – чудовище, там – страшилище, а между ними Лао Ли – служащий финансового управления, глава семьи! Силы, казалось, покинули его, он увидел себя дряхлым, страшным, увидел и ее такой же старой и безобразной. Они идут вместе по дороге смерти, а трава на обочине дороги – не трава, а замусоленные мелкие банкноты и стертые медяки! Но он должен идти, он не может стоять на месте! Поэзия? Романтика? Свобода? Это лишь красивые слова. Жизнь – совсем иное: купить печку, снять квартиру… кстати, принесли ли уже почку? Сможет ли жена сказать, как поставить трубу?

Он подошел к воротам. Хотелось повернуть обратно, но полицейский, будто издеваясь над ним, вытянулся в струнку и отдал честь. Ему ничего не оставалось, как войти. Ладони стали влажными. Свора сослуживцев ждет его, чтобы' все разузнать: «Лао Ли, что же ты не расскажешь нам о своей семье? Когда пригласишь на обед?» Обед!… Эта свора назойлива, как мухи! Им бы брюхо набить – другой радости они не знают.

В его комнате никого еще не было. Он успокоился немного, перевел дух. Вот его ободранный стол с жалким подобием скатерти, на которой следы от чашек, чернильные пятна, дырки от папирос; он не помнит эту скатерть без пятен и дыр. Огромный, отвратительный календарь, с которого пять дней никто не отрывал листков. Уехал Лао Ли – и до календаря никому не было дела. А какие грязные стекла! В чреве этого чудовища никому ни до чего нет дела. Лао Ли сорвал листки и бросил в корзинку для бумаги; не корзинка, одно название, – то и дело валится на пол.

Он сел на свой стул, самый ветхий в комнате, и задумался. «Служебные дела – это не дела, одно безделье! Не будь их, на свете никто бы не пострадал. Бумаги, бумаги – бесконечные, безжалостные бумаги. Здесь есть только одно настоящее дело – к несчастью, настоящее! – требовать с народа деньги. Чудовище пожирает деньги и изрыгает бумаги. На что идут деньги? Никто не знает, их не видно. Известно лишь, что некоторые имеют дома, машины, любовниц. А вот бумаги – видят все. Какая досада, – думал Лао Ли, – что нельзя разломать на куски этот мерзкий стул, ненавистный стол, дрянную корзинку для бумаг, уничтожить само чудовище! Он не смеет разорвать даже эту грязную скатерть. Если он это сделает, три человека в переулке Кирпичной пагоды умрут с голоду».

Лао Ли сидит в ожидании сослуживцев. Этот мир создан для них. Дома – вкусная еда и мацзян [24], у ворот учреждения – полицейский, отдающий честь, в конторе – споры, пересуды, сплетни; тут известно все: как поссорились дети, как прошел день рождения у жены, какие хорошенькие официантки в «Весеннем Китае». Каждый норовит хоть на минутку опоздать и пораньше уйти. Старые столы, старый чайник, старые чашки и бесконечное чаепитие. Дыму от сигарет и трубок столько, что календаря не видно. Лао Ли ждет своих коллег – ведь они его друзья и в какой-то мере его судьи. Это для них он рядится в костюм, смеется, когда они смеются. Он перевез семью и должен пригласить их на обед. Он вечно чувствует себя виноватым перед ними.

Пришел господин Цю.

– О Лао Ли, вернулся? Дома все в порядке? – Он пожал Лао Ли руку.

В уголках его глаз притаилась усмешка, и Лао Ли покраснел. Господин Цю ничего больше не сказал, но усмешку прогнать не смог. Лао Ли бросило в жар.

Господин Цю снял пальто, велел слуге заварить чай и, видимо, совсем забыл о Лао Ли. Но искорки смеха, так, по крайней мере, казалось Лао Ли, все еще летели в его сторону.

Пришел господин У.

– О Лао Ли! Вернулся? Дома все в порядке? – Он тоже пожал руку Лао Ли. Рука у него мягкая, скользкая и горячая – на два размера больше, чем у Лао Ли, если иметь в виду перчатки. Вытащив из кармана несколько бумажек, господин У сказал слуге:

– Чжаншунь, отнеси-ка эти деньги рикше.

Господин У был необычайно честным человеком, но в его глазах Лао Ли заметил точно такую же усмешку, как у господина Цю, и еще больше покраснел.

С замиранием сердца Лао Ли ждал Сяо Чжао. Что сулит его приход: новые терзания или полное избавление от мук?

Но Сяо Чжао не пришел.

2

Почему не пришел Сяо Чжао? Лао Ли не смел об этом спросить. Господин У, хоть и приходился Сяо Чжао родственником, совершенно не интересовался его делами и в разговор с ним вступал единственно для того, чтобы поддержать свое служебное положение. Господин У слыл честным, и Лао Ли ни за что не решился бы обратиться к нему с расспросами. Господин Цю был старше, но не пользовался таким влиянием, как Сяо Чжао, и старался во всем ему подражать. Насмехается над кем-нибудь Сяо Чжао, Цю ему вторит, но первый никогда не начнет, чтобы не нарваться на неприятность. Когда же Сяо Чжао нет, господин Цю не вспоминает о нем, но на него нападает тоска – нельзя ни над кем поиздеваться.

Сяо Чжао поехал в Тяньцзинь по делам жены начальника управления. У и Цю знали об этом и завидовали Сяо Чжао, но не считали удобным говорить на эту тему с Лао Ли. Лао Ли собственным трудом зарабатывает копейку, никогда не вмешивается в чужие дела и, конечно, не посочувствует им. К тому же господин У – человек честный, и ему хотелось продемонстрировать свою честность, особенно Лао Ли. Но Лао Ли ничего не заметил: он работал, а перед глазами все время стоял Сяо Чжао. Господин У сидел выпрямившись и выводил огромные неуклюжие иероглифы; господин Цю пил чай, курил и с тоской поглядывал на часы.

Чжан Дагэ служил в другом отделе, но счел своим долгом зайти к Лао Ли.

– О Лао Ли! Вернулся? Дома все в порядке? – и пожал Лао Ли руку так, будто хотел пощупать пульс.

Лао Ли был очень благодарен Чжан Дагэ – он оказался преданным до конца. У Цю и У лица вытянулись от досады. Чжан Дагэ должен был знать, привез Лао Ли жену или не привез, а задал тот же вопрос, что и они: «Дома все в порядке?» Значит, Сяо Чжао все выдумал, наверняка выдумал. Но лучше бы его выдумка на этот раз оказалась правдой.

– Как урожай? – Чжан Дагэ считал своим долгом у каждого, приехавшего из деревни, справляться об урожае, но господам Цю и У этот вопрос показался не достойным пекинца.

– Урожай ничего, только народ страдает, – вздохнул Лао Ли. – Все надеются, что нынешней зимой выпадет много снега, он смоет нечистоты с полей, и пшеница будет еще лучше.

Из всего, что сказал Лао Ли, Чжан Дагэ уловил только «смоет нечистоты»: Хороша ли пшеница, страдает ли. народ – к Пекину это не имеет никакого отношения. Если даже во всем мире не уродится хлеб, все равно в Пекине будет белая мука.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14