Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ветер (Повесть о днях Василия Гулявина)

ModernLib.Net / Отечественная проза / Лавренёв Борис / Ветер (Повесть о днях Василия Гулявина) - Чтение (стр. 2)
Автор: Лавренёв Борис
Жанр: Отечественная проза

 

 


      И вышел.
      Но, придя в Совет, почувствовал себя плохо от потери крови, и пришлось поехать в лазарет.
      Неделю провалялся в лазарете, пока совсем затянулся длинный розовый шрам от шашки через весь затылок.
      А когда оправился, назначил его комитет инструктором по обучению Красной гвардии на металлический завод.
      Стал Василий с интересом приглядываться к заводу. Заводских мало знал, больше понаслышке.
      Вырос в вологодской глухой деревне, на рыбачьем деле, по деревням шла молва, что фабричные – лодыри, охальники и пьяницы.
      Из деревни на фабрику шли одни горькие сивушники либо чистые голодранцы.
      А на заводе увидел людей копченых, суровых, медленно, но крепко думавших и знавших обо всем куда больше, чем он сам, Гулявин.
      И пришлись заводские ему по сердцу так, что скоро со своего дивана из Совета переехал Василий совсем на квартиру к старику фрезеровщику.
      И делу своему новому весь отдался.
      В пот вгонял красногвардейцев, до поздней ночи мучил перебежками, прицеливанием, примерными атаками, рассыпанием в цепь, стрельбой.
      И когда делали смотр в сентябре красногвардейским отрядам, получил гулявинский отряд похвалу от комитета как образцовый.
      Шли дни, взъерошенные, бурные, быстрые.
      Надвигалась осень.
      Летели с залива серые, низкие тучи, поднималась вода в Неве, нагоняли ее свистящие низовые ветры, и стоял против Николаевского моста низкий, серый, даже в неподвижности стремительный, как ветер, и угрожающий крейсер «Аврора».
      И ветер дышал сыростью и кровью.
      В самом начале октября арестовали Василия юнкера и отвели в Петропавловку.
      На допросе капитан с красно-черной ленточкой на рукаве хотел было на дерзкий ответ Гулявина ударить его по лицу, но посмотрел в карие с дерзиной глаза, покраснел и опустил руку.
      А через три дня выпустили по требованию комитета, и опять отправился Василий на завод.
      С осенними ветрами росла и ширилась буря в человеческих сердцах, и на учениях красногвардейцы кололи штыками соломенные мешки с такой суровой злобой, как будто были мешки живыми и олицетворяли собой все, что ненавидели прокопченные у станков люди.
      И пришло это в бурную ночь, когда в лужах на огромной площади длинными иглами дробились золотые зубы дворцовых окон и ревела невская вода, бросаясь на граниты набережной.
      Тесным кольцом облегли красногвардейцы и солдаты площадь.
      Летели, повизгивали пули ударниц женского батальона от дворца, и в ответ впивались в багровое распухшее мясо дворцовых стен красногвардейские пули.
      В бесконечных дворцовых переходах и коридорах толпились растерянные, не знающие, что делать, юнкера, и молча сидели в кожаных креслах неподвижные, обреченные министры.
      Надеялись на что-то, и только когда гулко дрогнула стена и с Невы ветер бросил в стекла оглушительным раскатом морского орудия, а площадь залило криком и гомоном, поняли, что больше не на что надеяться.
      В числе первых ворвался Гулявин во дворец, в числе первых вбежал в зал заседаний.
      – Где министры?
      – Мы сдаемся, товарищи, – ответил, вздрагивая и потирая нервно руки, кто-то поднявшийся с кресла.
      – Где министры, я тебя спрашиваю?
      – Мы и есть министры.
      И, услыхав этот ответ, даже не поверил Василий.
      Такими жалкими, маленькими, растерянными были прижавшиеся к спинкам кресел бледные люди, что не мог никак Гулявин взять в толк, что это и есть настоящие министры.
      Бушевавшему сердцу его казалось, что сбитый красногвардейскими пулями вековой строй должен был представляться огромными, крепкими, величиной с дворцовую колонну людьми.
      И когда уверился наконец, что это и есть министры, презрительно плюнул на персидский ковер и сказал, смотря в глаза министру:
      – Это от такой сопли и столько паскуды было? Гниды мокрохвостые!
      В октябре тяжко вздыхали пушки в Москве. Ночью пылало багряное зарево на Тверском бульваре и Поварской. Шесть дней вздыхали пушки, и шесть дней факелами светили бою никем не гасимые, полыхающие дома.
      В Москве твердо и упорно защищалась старая жизнь, поливал каждый отданный шаг вражеской кровью, медленно отходя и огрызаясь зверем в последнем издыхании.
      И только к концу шестого дня радостнее загромыхали большевистские орудия, веселее запели свинцовые птички между голыми ветвями бульваров, и среди серых шинелей, рваных пальтишек и кепок побежали, пригибаясь, черные, окрыленные вьющимися ленточками бушлаты.
      Тогда лишь, обессиленные, стали отходить к последнему убежищу на Знаменку стойко и упорно не сдававшие разрушенного перекрестка Никитских ворот юнкера и ударники.
      Из Питера на помощь московской Красной гвардии пришел матросский сводный полк.
      А командовал полком первой статьи минер, большевик и депутат Гуляний Василий.

Глава пятая
Смертельный отряд

      Из Москвы в декабрьские стужи, ветры и снега сотнями, тысячами, закаменев и сжимая корявыми пальцами облезлые приклады ржавых винтовок, уходили черные, прокопченные, с твердыми подбородками на Украину, на Дон, на Волгу, и декабрьское небо над ними было не серым, туманным, а пламенным и острым, как меч.
      И просторы звали их темными голосами затравленных паровозов, бурями, грохотом пушек, рыжими лохматыми дымами пожаров.
      И носились над Россией гремящие чугунные дни.
      В гремящий чугунный день в штабе Красной гвардии сутулый маленький человек, утопавший в губернаторском крепе за саркофагом письменного стола, сказал Гулявину:
      – Ну, товарищ!.. Придется вам поработать много. Не подведите. Сейчас вся надежда на вас, матросов и фронтовиков. Вы знаете боевое дело, и вам честь принять первую тяжесть.
      Василий пожал протянутую сухую руку и прочел поданную бумажку:
      «Товарищ Гулявин, начальник летучего матросского полка Красной гвардии, направляется на Украину с заданием действовать на операционных линиях украинских белогвардейских войск и немецких отрядов. Товарищу Гулявину предоставляется вся полнота власти в полку, вплоть до расстрела в случае необходимости. Местным Советам предлагается оказывать широчайшее содействие полку в снабжении продовольствием, обмундированием и боевыми припасами, под страхом революционного суда».
      – Понимаете задачу? – спросил сутулый человек.
      – Не пальцем делан!.. Чего не понять? – сурово отозвался Василий.
      – Да, еще! Мы придаем вам начальника штаба. Партийный и дело знает. Пройдите к товарищу Сонину, он вас с ним познакомит.
      Пошел Гулявин в кабинет товарища Сонина. Зеленый от бессонницы, товарищ Сонин яростно поедал копченую колбасу, сидя на подоконнике.
      – Товарищ, слышь, у тебя тут мой начальник штаба. Сонин торопливо прожевал колбасу.
      – Строев! Строев! Идите сюда! Гулявин пришел! Из боковой комнаты выскочил тонкий, невысокий юноша в пенсне, в длинной офицерской артиллерийской шинели, на плечах которой еще поблескивали краешки срезанных погон.
      – Вы Гулявин?.. Очень рад познакомиться! Посмотрел Гулявин на розоватое ребячье лицо, на франтовскую шинель и спросил:
      – Ты из каких будешь, товарищ?
      – Я? Я из артиллеристов. Прапорщик!
      Василий насупился… «Чудно! Большевицкий прапорщик! Первый раз такая штука – никогда еще видать не приходилось».
      – Ты что ж, братишка, из породы белых ворон, должно? Строев усмехнулся.
      – А, вы вот о чем?.. Да, должно быть, из ворон… Штука редкая, во всяком случае. Теперь давайте сговоримся, где вас на вокзале найти при отправке.
      – Чего где? Просто на воинской платформе. Спросишь гулявинский отряд всякая собака покажет.
      – Когда отправляемся?
      – А хошь сегодня. Лишь бы паровоз дали.
      – Ну, тогда побегу вещи собирать. В шесть вечера приеду. Гулявин внимательно посмотрел вслед.
      – Товарищ Сонин!.. Чего вы это мне офицера дали? Что, я сам не справлюсь? Не доверяете разве?
      – Не дури, Гулявин! Начальник штаба нужен с башкой. Сам знаешь!
      – Что-то больно чудная волынка. Офицер советский! А если продаст, кто в ответе будет?
      – Не бойся, не продаст. За него, как за себя, ручаюсь!
      – Поживем – увидим! Бывает, вша медведя съедает. Будьте здоровы. Не по нраву мне это.
      Отправился Василий на вокзал. Грузил отряд, патроны, снаряжение.
      Ругался, грозил наганом, свирепел.
      Ровно в шесть приехал Строев.
      С одним маленьким чемоданчиком и японским карабином. Бросил в вагон и с места принял горячее участие в погрузке.
      Где Гулявину приходилось материться по полчаса, Строев кончал дело в пять минут ровной, спокойной и не допускающей возражений настойчивостью.
      Посмотрел Гулявин и подумал: «А и впрямь парень деляга!.. Ну и чудеса!»
      Строев подошел с тремя матросами:
      – Товарищ. Гулявин… Разрешите взять еще одну платформу, потому что снаряжение некуда грузить Василий почесал затылок:
      – Ладно!.. Проси еще одну… И потом… братишка, у меня в отряде не выкай. Ты там по-деликатному, может, и обучался выкать, а у меня матросня, как братья родные… Нам килиндрясы не под стать. Тебя как звать-то?
      – Михаил!
      – Ну, и будешь Миша! А меня кликай Василием, безо всяких штук…
      Строев внимательно взглянул в глаза Василию, улыбнулся и спокойно ответил:
      – Хорошо! Так и будет!
      Через две недели, когда под Конотопом Строев одним пулеметным огнем сбил с позиции гайдамаков, подкрепленных австрийцами, и сам впереди цепи пошел в атаку, сломался последний лед в гулявинском сердце.
      После боя подошел Василий к Строеву и, хлопнув по руке, сказал твердо:
      – Молодец, братишка! Язви тебя в душу! Ты меня прости – я не очень все время тебе верил. Поглядывал, так, на всякий случай, не придется ли тебе свинца запустить в кишки А теперь вижу, какой ты парень! – и крепко поцеловал Строева.
      С тех пор в отряде все делалось по-строевскому, и Гулявин требовал от матросов беспрекословного послушания:
      – Чтобы ни-ни… Начальник штаба прикажет, – это я приказал! Чтоб пикнуть не смели! Цыц! Железная дисциплина! По-революционному!
      Один только раз поссорился Василий с начальником штаба по пустому случаю.
      Захотели матросы придумать название отряду. Показалось чересчур просто «матросский отряд».
      Думали, думали и придумали крепко:
      МЕЖДУНАРОДНЫЙ СМЕРТЕЛЬНЫЙ ЛЕТУЧИЙ МАТРОССКИЙ ОТРЯД ПРОЛЕТАРСКОГО ГНЕВА
      И пришли к Василию, чтобы разрешил. Василий и разрешил.
      А Строев, когда услыхал название, папиросу изо рта выронил, упал на диванчик в купе, и пять минут били его конвульсии неудержимого хохота, а Гулявин стоял над ним, недоумевая и злясь…
      – Чего ржешь, Мишка? Хрен тебе в зубы! Говори же! Но Строев ничего не мог выговорить от хохота. По щекам его текли слезы, он задыхался и только отрывисто рычал.
      – Да не ржи, чертов перлинь? Что такое?!
      – Кто это такое выдумал? – спросил, наконец затихнув, Строев.
      – Как кто? Братва вся!
      – Слушай, Василий!.. Это же ерунда! Нас на смех подымут! Это не название отряда, а целый музей курьезов.
      – Какой еще музей?.. Что мелешь?
      – Да ведь смешно же. Ну, что это такое: «Международный смертельный летучий матросский отряд пролетарского гнева»? Почему международный? Почему смертельный? К чему «пролетарского гнева»? Это же безграмотная чушь.
      Тут впервые рассвирепел Гулявин на начальника штаба.
      – Матери твоей черт! Заткни хайло! Смеяться… На колени стать тебе надо, а не смеяться. Ученый нашелся из гузна выполз. Люди от чистого сердца придумали, потому на смерть идут в первый раз за свое дело… Ну, и нужно, чтоб красиво было. А ты – смеяться… Хоть и с нами вместе идешь, а это у тебя барская, брат, блевотина. Презираю, мол, неученость вашу. А ты не презирай!.. Ты не снисходи, а войди в душу человека. В кои веки раз пришлось не за барскую спину, за свою волю драться… Ну, и надо, чтоб слова огнем пекли. Неграмотно, да прошибает. А если смеяться будешь, катись к матери! Вот тебе чистая дорога да пуля вдогонку!
      Выговорил все Василий и задохнулся даже. Не привык к долгим речам.
      Строев открыл серые, ясные глаза свои, смотря в рот Гулявину. Лицо его дрогнуло странно и смятенно, он встал с дивана, и хлынувшая к щекам кровь залила их ярким огнем.
      Он шагнул к Гулявину и протянул руку.
      – Не сердись, Василий!.. Конечно, ты прав. Ей-ей, я об этом не подумал. Не сердись и прости мой смех. Это совершенно невольно вышло Давай руку.
      Но Василий сердито отвернулся.
      – Не хочу! Очень ты меня обидел. Потому я в тебя крепко верил, а в тебе еще барин сидит и хвостом вертит вовсю. Подумай, може, не по дороге с нами? и вышел из вагона насупленный.
      Лишь вечером еле-еле вымолил себе Строев полное прощение, но еще несколько дней лежала тень между ним и Василием. Только в следующие дни, когда пошли упорные и тяжелые бои под Николаевом и Строев, как и прежде, распоряжался молниеносно и спокойно, выводя полк из самых скверных положений, сгладилась ссора.
      После николаевского боя, ночью, в селе Копани, Гулявин собрал военный совет из командиров рот и батальонов.
      Становилось плохо и невозможно держаться на Украине: немцы чугунной лавой давили и сметали слабые, плохо вооруженные отряды красноармейцев.
      Нужно было отходить, но не решил еще Василий, куда: к северу или к югу.
      В избе, при керосиновой лампочке, склонились над картой обветренные, почернелые лица.
      Тыкали в потертую двухверстку мозолистые, черные от грязи пальцы.
      – Мое мнение, что к северу идти незачем. Пока мы успеем добраться до Харькова, его займут немцы. Нужно будет пробиваться на Воронеж, а оттуда, по сведениям, жмет казачня. Нам один путь – в Севастополь! Там Советская власть! Флот, матросы, все свое и свои!..
      – Ты так. Мишка, думаешь?.. А вы, братва, что мекаете? Ротные командиры согласились с мнением Строева.
      – Опять же в Крыму зимой не дюже холодно, – добавил один, закручивая козью ножку.
      – Ну, баста! Завтра выступать! А теперь на боковую. Можно выдрыхнуться. Немцы далеко.
      Командиры вышли. Гулявин сбросил бушлат и сел разуваться. Строев смазывал заедавший маузер.
      В дверь постучали, и, не ожидая ответа, вошел начальник разведки.
      – Ну, Гулявин!.. Чего вышло!.. Сейчас приведу тебе атаманшу… Баба смачная, есть что помять! Пальцы обсмоктаешь!
      – Чего мелешь?.. Какая такая атаманша?..
      – А вот сам увидишь! Эй ты, царица персицкая, прыгай сюды! – крикнул начальник разведки в раскрытую дверь.

Глава шестая
Атаманша

      Как был Василий со штиблетом в руке, так и замер на припечке.
      Смотрит только на дверь, раскрыв глаза, а в двери – чудо Пава – не пава, жар-птица, а в общем – баба красоты писаной.
      Бровь соболиная, по липу румянец вишневыми пятнами, губы помидорами алеют, тугие и сочные.
      А на бабе серый кожушок новехонький, штаны галифе нежно-розового цвета с серебряным галуном гусарским, сапоги лакированные со шпорами, сбоку шашка висит, вся в серебре, на другой стороне парабеллум в чехле, на голове папаха черная с красным бантом.
      Стоит в дверях, глазами поблескивает и усмехается.
      Даже глаза протер Гулявин. Нет – стоит и смеется.
      – Ты кто такая будешь? – спросил наконец. А она головой встряхнула и коротко:
      – Я? Лелька! Супится Гулявин.
      – Ты не мотай! Толком спрашиваю. Откедова, кто такая?
      – Из мамы-Адессы – папина дочка.
      А сама все хохочет.
      – Сам знаю, что папина дочка Чем занимаешься, зачем пожаловала?
      – А в Адессе с мальчиками гуляла, а теперь яблочком катаюсь.
      Озлился Гулявин.
      – Толком говори, чертова кукла! Нечего лясы точить!
      – А толком сказать – атаманша. Гуляю, красного петуха пускаю, а со мной босота гуляет. Отряд атаманши Лельки.
      – Народу у тебя много?
      – На мой век хватит! Тридцать голов есть! Было больше да под Очаковом третьего дня пощипали. Теперь на Крым нам дорога лежит. А ты из каких генералов будешь?
      Смеется Гулявин.
      – А я – фельдмаршал советский! В Крым тоже катимся Что ж, приставай, по пути Произведем в адъютанты. Что, Мишка, хорош адъютант будет?
      Посмотрел Василий на Строева, а Строев молча сидит, на атаманшу в упор смотрит, и глаза, как иголки, стали злые и пронзительные. Лицо каменное.
      – Как думаешь? Возьмем атаманшу? Строев плечом повел только.
      – Ну, атаманша, оставайся! Где люди-то у тебя?
      – Люди по хатам разместились, а я пока без места.
      – Ну и оставайся здесь! В тесноте, да не в обиде! Села атаманша на лавку, кожушок сбросила, в одной гимнастерке сидит, румянец пышет, грудь круглая гимнастерку рвет.
      Строев поднялся – и из хаты на двор. Василий за ним вышел.
      – Ты, Михаил, чего надулся? Атаманша не по сердцу?
      – Нет, ничего! – А голос холодный и ломкий.
      – Нет, ты скажи по правде. Вижу, что злишься.
      – А по правде, так я против этой атаманши. Неосторожен ты, Василий. Пришла баба, черт ее знает какая, откуда; черт знает, что за отряд? Зачем ее к нам втаскивать? Пусть идет своей дорогой. На свою ответственность брать незачем!
      – Ну, пошел страхи пускать! Баба как баба! Раз с буржуями дерется, значит, нам помощница.
      – Да мне все равно. После не пеняй только!
      – Ничего. Пенять не придется.
      Вернулись в избу. Строев сразу же на лавке за столом спать завалился. Василий на печку полез.
      Атаманша со двора вьюк притащила, по полу разостлала, одеяло вынула шелковое, цветное, все в кружевах.
      – Одеяло-то у тебя царское. Приданое сварганила?
      – Сшила матушка-ночь да батюшка-ножичек! Села атаманша на пол, косу заплела, гимнастерку стащила. Руки нежные, розовые, круглые. Груди птицей под рубахой трепещутся.
      – Ты лампочку-то гаси! Ловчей раздеваться! Все баба!
      – Зачем? Была баба, и вышла. Лягу – погашу. Завернулась в одеяло и дунула на лампочку. Темнота в хате, только ветер погуливает вокруг и шуршит камышинами на крыше.
      Не спится Гулявину. Ворочается на печке. Томительно что-то. И мельтешат в глазах атаманшино плечо голое и жаркая грудь. В сердце даже захолонуло. Давно Гулявин без бабы, а плоть бабы требует. На то и живет человек. Эх, промять бы атаманшины бедра железом пальцев, въесться губами в помидорные губы.
      Горячо телу стало. Сплюнул со зла Гулявин.
      – Тьфу… сатана!
      Зашевелилось на полу, слышит Гулявин шепот бабий:
      – Не спишь, генерал? Тошно? И шепотом в ответ:
      – А твоя какая забота?
      – А коли не спишь, сыпь под одеяло. Согрею!
      Как молния по избе шарахнула. И кошкой вниз бесшумно Василий. Схватил край одеяла, откинул. Пахнуло теплом – и навстречу хваткие руки и полные атаманшины губы.
      А на лавке за столом, так же бесшумно, на локте приподнялся Строев.
      Поглядел в темноту, покачал головой и снова лег.
      Наутро выступили по Херсонской старой дороге к Днепру, на Алешковскую переправу.
      Перед выступлением осмотрел Гулявин Лелькин отряд.
      Тридцать человек, все на конях, кони сытые, крепкие, видно, из немецких колоний. Сами не люди-черти. Немытые, грязные, а на пальцах кольца с бриллиантами в орех, у всех часы золотые с цепочками, бекеши, френчи-с иголочки.
      Строев пока смотрел отряд, все больше мрачнел, и открытое детское лицо осунулось, губы смялись брезгливой складкой.
      Но когда, повернувшись, сказал Гулявин: «Лихая братва! В огонь и воду!» промолчал Строев, ничего не ответил.
      В Херсоне простояли два дня, ждали, пока лед отвердеет. И как только пришли в Херсон, рассыпались атаманшины всадники по всему городу, а вернулись к вечеру с полными седельными мешками.
      А на другой день то же.
      А вечером пьяные горланили «Яблочко» и дуванили добычу. И еще больше колец на черных пальцах, и – чего не было еще в гулявинском полку – матросы тоже приняли участие в дележе.
      Не все, человек десять, не более. Соблазнились.
      Ночью вернулся из города Строев и застал в штабе Василия и атаманшу. Сидела атаманша, расстегнувшись, перед бутылкой водки, блестели ярко атаманшины глаза, и тянула она высоким фальцетом:
      Спрашу я Машу:
      – Что ты будешь пить?
      А она говорить:
      – Голова болить…
      Повернулась к вошедшему Строеву, протянула стакан и крикнула:
      – Выпей, красная девица! Что сопли пускаешь? Ничего не ответил Строев – и к Василию:
      – Нужно с тобой по делу поговорить. Серьезное!
      – Ну, говори!
      – Выйдем в другую комнату.
      Вышли. Заходил Строев взволнованно из угла в угол и потом прямо к Василию:
      – Дело очень грязное! Я сейчас из Совета! Позорно и скверно! Нас обвиняют в грабежах. Говорят, что наши кавалеристы грабили по домам и даже у рабочих. В предместье какой-то подлец старуху застрелил из-за копеечных серег. Это взволновало рабочих. Говорят, что советские войска-бандиты. Я тебя предупреждал! Просил не брать этой… – не кончил и брезгливо поморщился.
      – Амба! Ты не горячись!.. При чем тут она? Народ у нее распущенный – это верно. Так она же баба – подтянуть не умела. А я их сам с завтра шкертом за глотку возьму – шелковые станут.
      – Да не в том, в конце концов, дело! Не место в наших рядах такой сволочи! Кто она – бульварная девка! Рассердился Василий.
      – Смотри, Мишка! Опять барская блевотина! Тебя послушать: так бульварная девка – не человек? Опять поссоримся.
      – Совсем не то! На этот раз не уступлю. Если бы она была втрое хуже, но пришла к нам потому, что ее зажгла революция, выжгла в ней все прошлое, я бы раньше тебя ее принял, как друга. А ты вглядись! Что ты, ослеп? Ведь она идет просто грабить. Для нее все это, чем мы горим: революция, борьба, – только богатый гость, которого удобно обобрать, а потом кликнуть кота и пришить этого гостя. Понимаешь? Ее просто к стенке нужно поставить и с ней всю ее рвань. Из-за таких дело гибнет! Я требую убрать ее из полка… Впрочем… – Строев усмехнулся болезненно. – Пожалуй, это тебе не по силам. Удобная баба… Искать не нужно!
      Покраснел Василий от укола и еще больше озлился. Но рта раскрыть не успел, потому что с дребезгом настежь шатнулась дверь, и ворвалась в комнату вихрем Лелька.
      И сразу к Строеву:
      – Ах ты подстилка свиная!.. Меня к стенке?.. Ты что за командир выискался, буржуйское семя!.. Я шлюха? Говори! – и ухватила Строева за грудь.
      Но взял Строев спокойно атаманшины руки и зажал их. Никогда не думал Гулявин, что сила есть у парня, а тут, как побелело вмиг атаманшино горящее лицо, понял, что железом захвачены Лелькины руки. Попыталась вырваться, но только прошипела:
      – Пусти, говорю.
      А Строев, обернув лицо к Гулявину, равнодушно сказал:
      – Я бы попросил тебя употребить власть командира. Подошел Гулявин, взял Лельку за ворот.
      – Вот что!.. Ты не в свое дело не путайся! Твоей заботы тут нет! Иди-ка, девушка!
      Довел до двери и коленкой поддал. Вылетела атаманша пухом.
      А Гулявин затворил дверь за ней и засмеялся:
      – Сражение! Ишь какая вояка!.. Строев удивленно смотрел на него.
      – Что же? Ты и после этого ее не выставишь? И Гулявин ответил резко:
      – Нет!.. Я командир и за себя отвечаю! И в мои дела не лезь. Спутался я с ней или не спутался – не твое дело. Если и спутался, так и то моя забота, а не твоя. Жалко мне бабу, а у тебя жалости к человеку нет. Ей помочь нужно на ноги встать, а не гнать. Не ждал я от тебя, что ты свиньей будешь!
      – Василий!
      – Чего Василий? Двадцать шесть лет Василий Правду в глаза скажу! Дорога мне баба за удаль!
      – Может, за что другое?
      – Может, и за другое! Другое я знаю!
      – Ну, если меня не слушаешь, подумай о всем полку. Она нас втянет еще в историю. Собой ты можешь рисковать, мною тоже можешь, но сотнями людей ради последней девки нельзя!
      – Фу-ты ну-ты, какие страхи! Довольно! Не хочу учителей слушать! Сам учить могу!
      – Делай что хочешь! Но я теперь – только начальник штаба Вне службы мы люди чужие, и при первой возможности я уйду.
      – И черт с тобой! Фря тоже…
      Повернулся Гулявин и спокойно пошел к атаманше.

Глава седьмая
Гвозди

      Зимним хрустальным, свежим утром по звенящему льду перетянулся полк через Днепр и змеей пополз по Перекопской старой чумацкой дороге в Крым.
      Ехал Гулявин впереди полка мрачный и злой.
      Строев сдержал слово и почти перестал разговаривать.
      На «вы» перешел, и все официально:
      «Как прикажете, товарищ командир!», «Мое мнение такое, товарищ командир!» – и больше слова из него не вытянуть.
      Тошно.
      Неприятно это Гулявину ужасно, потому что полюбил он своего начальника штаба, а тут такая разладица.
      И уж сам на себя злился, что из-за бабы буза пошла.
      Повернулся в седле, оглянулся.
      Далеко в хвосте колонны едет Строев, посреди матросов. Спокойный, как ни в чем не бывало, – видно, шутит, смеется.
      «Ишь характер какой дубовый! Коряга – не человек!» – подумал Василий и налево повернулся.
      На золотистой тонконогой помещичьей кобыле, гоголем завалясь в седле, едет Лелька. Штаны гусарские розовой зарей горят, и алой зарей щеки пылают.
      «Царица-баба! И что ему она поперек горла пришлась!»
      Хороша атаманша, горячо ласкает атаманша в зимние холодные ночи.
      Как с такой расстаться?
      Повернул Гулявин коня: поехал в хвост полка к Строеву.
      Подъехал вплотную, вгляделся.
      Давно потеряло строевское лицо детский румянец, побледнело, закоптилось, осунулось, и у губ легли резкие складочки усталости и напряжения.
      И глаза как у замученного зайца.
      И, взглянув на друга, почувствовал Гулявин, как ударила ему в сердце горячая волна жалости.
      Положил руку на колено Строеву.
      – Миша!.. Михаил!..
      – Что?
      – Не сердись, браток! Сердце ты мне кромсаешь! Люблю же я тебя, парень!
      Дрогнули складки на строевском лице.
      – Я не сержусь!.. Только свернул ты с пути, Василий, а расплачиваться за это всем придется. Перегнулся Гулявин с седла.
      – Миша!.. Братишка! Вот тебе слово – дойдем до Симферополя, я ее к чертям собачьим выгоню. А сейчас пусть лучше с нами идет. Все под надзором – и людей больше. Нас-то ведь тоже немного осталось. Из Москвы тысяча вышла, а сейчас пятьсот еле-еле. Но в Симферополе пошлю ее к матери.
      – И хорошо сделаешь!
      – Ну, давай руку!
      Пожали руки. Улыбнулся Строев опять той же своей детской ясной улыбкой, и Василий засмеялся радостно.
      – Давно бы так!
      Ударил коня – и опять во главу отряда.
      А атаманша подбоченилась, зубы скалит.
      – С недоноском своим лизался? Вояка! И сама испугалась. Наехал Гулявин так, что отпрянула даже золотистая кобыла, и нагайку поднял.
      – Т-ты, сволота!.. Нишкни, шлюхина морда! Слово пикнешь – спину нагайкой перешибу. Свое место знай! Попробовала Лелька отшутиться:
      – Испугал! Еруслан-богатырь!
      Зыкнула в воздухе нагайка, и едва успела Лелька голову отклонить, мгновенно кожушок на плече разрезало и обожгло болью, а Гулявин как бешеный, и у рта пена кипит.
      – Молчать… гадюка! Забью!
      Шарахнулись даже кони от зверьего крика, и чем бы кончилось – неизвестно, но только из-за снегом засыпанных кучугур скачет разведка во весь опор.
      Издали кричат еще.
      – Командир!.. Гулявин! В Преображенке кадеты!
      Опустил Василий нагайку.
      Атаманша за плечо держится, губу закусила, а по щекам слезы текут.
      Но даже мельком не взглянул на нее Гулявин. А тут уже и Строев рядом:
      – Много кадетов?
      – До черта! Мы одного подхватили в кучугурах. Говорит дроздовцы! На Таганрог идут!
      – А где же пленный?
      – Как где? В духонинском штабе в адъютанты пошел.
      – Дурачье! Сюда тащить надо было. Списать всегда успеется.
      – Чего таскать? И так все вымотали. Первый дроздовский полк. Семьсот штук кадетов и пушка одна. Посмотрел Василий на Строева.
      – Загвоздочка… елки-палки? С пушкой, сволочи!
      – Ничего! Немцев с пушками били!
      – Так-то оно так!
      Задумался Василий. Потом прояснел сразу: «Чтоб пятьсот матросов – да кадетов побоялись? Тысячу давай – все равно убрать можно».
      – Ну, Миша… командуй. Твоя работа! Подозвали командиров рот, выяснили задачу.
      Наступать решили, когда станет темнеть. Две роты в лоб, одна с тылу охватом, и при ней Лелькина кавалерия.
      – Сразу только! Как мы отсюда на штык пойдем, так вы сзаду. Крика побольше! Эй ты, атаманша, слюни подбери! Дело делать нужно! После отревешься.
      Через час рассыпались цепи и тихо поползли по пескам между голым лозняком, в котором посвистывал ветер.
      Гулявин стоял на пригорке и в бинокль смотрел за уходящими цепями.
      Далеко, в направлении экономии, хлопнул одиночный выстрел, потом второй, и сразу зачастило молоточными ударами по железу.
      – Охранение заметило, – сказал Строев.
      – Здорово службу знают, черти! – ответил не без зависти Гулявин.
      Чаще и громче трещали винтовки, и, блеснув от экономии молнией, тяжело и гулко ударила пушка.
      В нежно-синем сумеречном небе мигнул зеленым огоньком разрыв, и круглым звуком охнула шрапнель.
      – Красиво… едят ее мухи.
      – Высоко. Перенесло, – тихо отозвался Строев. Опять рванула шрапнель, но уже низко, над самыми цепями. Еще и еще. На пригорок взлетел конный.
      – Товарищ Гулявин! Невозможно идти! Шрапнелью кроет, ходу не дает. Отходят наши.
      – Что?.. Отходят? Полундра! Я их отойду… в печенки! Первому, кто назад шагнет, пулю!
      Вырвал из кобуры маузер, хлестнул лошадь и поскакал к цепям.
      Подскакивая, издали видел, как, влипая в землю, скорчившись, ползут под низкими разрывами назад черные бушлаты.
      Налетел на цепь и первого попавшегося с лошади в лоб. Одним прыжком, бросив поводья, скатился с седла. Злоба залила глаза красным туманом. Уже не кричал, а выл:
      – Отступать… сволочи! Кадетов струсили, гады! Марш вперед!
      Схватил винтовку застреленного и во весь рост побежал вперед:
      – Ура!.. Давай кадета!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5