Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зарубежная фантастика (изд-во Мир) - Операция "Вечность" (сборник)

ModernLib.Net / Лем Станислав / Операция "Вечность" (сборник) - Чтение (стр. 21)
Автор: Лем Станислав
Жанр:
Серия: Зарубежная фантастика (изд-во Мир)

 

 


      — Стеф… — он выбросил ее наружу. Она крикнула что-то еще, а потом была уже слишком далеко, чтобы он мог ее слышать.
      — Это же фантом, — еще раз повторил он тихо. "Когда я выключаю проектор и с экрана исчезает лицо любимой женщины, — подумал он, — не убиваю же я ее. И изображение на экране, и эта девушка, Кома, — фантомы. Разница только в сложности генерирующей их аппаратуры. Вот и все". Но в то же время он знал, что в чем-то различие все-таки есть и чувствовал себя так, словно убил человека.
      Теперь надо было действовать быстро. Имитированная действительность должна реагировать так же, как действовал бы оригинал. Правда, он не знал, что делали с такими, как он, в прежние времена, но наверняка общество преследовало их. И сейчас реакция должна была быть аналогичной. Он собрал листки с вычислениями и бросился к лифту.
      В кабине никого не было, и, глядя на мигающие номера этажей, он с нетерпением ждал, пока лифт опустится. Внизу, в остекленном холле, девочка ела мороженое, а какие-то люди, вероятно, родители, выкатывали на улицу прогулочную коляску. Он разминулся с ними в дверях, которые норовили закрыться, но присматривавший за створками автомат не допускал этого — фотоэлемент реагировал на присутствие людей. "Фантомы, — подумал Тертон, — такие же декорации, как и все эти дома".
      Возле стены собралась толпа. Он даже не глянул туда, а быстро направился к садам, которые видел сверху, из окна. В этих садах он придумал себе убежище, на много сотен метров погруженное в глубь земли, прикрытое сверху бетоном, с климатизаторами и экраном, с шахтами запасных выходов и пороховыми зарядами, на случай, если б их засыпало обломками. Он подумал, что, вероятно, запланировал все слишком примитивно, потому что совершенно не знал, как строились убежища в те времена, но в конечном счете это не имело особого значения. Он всегда мог дополнить конструкцию необходимыми деталями, воображая их по мере необходимости, а единственным условием, которому все это должно было удовлетворять с самого начала, была защита перед первым ударом. Лишь это было действительно существенно. Он не боялся имитированной смерти, но боялся имитированной боли, которую невозможно отличить от реальной.
      Кроме того, что было особо важно, он не знал, чем в имитаторе завершается сеанс в случае смерти героя. Вероятнее всего, все заканчивалось так же, как во сне, когда, падая с большой высоты, мы в последний момент просто просыпаемся. Однако уверенности не было, и он предпочитал не рисковать, тем более что еще существовал Корн, которому, несомненно, он отрезал бы возможность проникновения в имитированную действительность, умерщвляя имитированное тело, которое одолжил у него. Его план был другим, более сложным и тонким. Имитированная действительность должна была остаться открытой и доступной, но одновременно такой, в какой Корн не захотел бы быть. Это, конечно, сводило на нет эксперимент Тельпа, но в реальной действительности Корн не нужен. Он, Тертон, единственный, кто действительно знает, что такое сверхсистема. Корн всего лишь дебютант, к тому же не из способных.
      Улица упиралась в сады. Именно так он и запомнил ее, глядя из окна. Подойдя к воротам, за которыми начинались деревья, он оглянулся на белые громады небоскребов. В одном из них, первом в ряду, было то окно. Он не знал точно, которое. "Декорация, современная аппликация из токов и реакций моего мозга", — подумал он и вошел в ворота.
      Сад оказался кладбищем. Старым кладбищем, одним из тех, что он иногда посещал в том городе, где когда-то жил, где читал курс прикладной нейроники в столь же древнем, как и кладбище, университете. Он даже ходил на кладбище погулять в теплые осенние дни, когда деревья притягивали к себе своим желто-красным нарядом. Он помнил заросшие травой тропинки, незнакомые имена и даты, которые встречал в старых книгах.
      "Не очень-то удачное место выбрал я для своего прибежища, — подумал Тертон. — Но ведь и надгробья и кладбище тоже всего лишь фата-моргана, развернутая фантогенератором только по той причине, что я пришел сюда, и именно такое кладбище было в городе Корна на этом самом месте десятилетия назад, в прошлом, и, возможно, в тысяче километров отсюда".
      Свое убежище он запланировал неподалеку от ворот, слева от них, под деревьями, но так, чтобы они не заслоняли перспективу. Направляясь к убежищу, он обратил внимание на то, что на старых, поросших мхом плитах отсутствуют имена. "Вот он — информационный просчет, — подумал Тертон, — отсутствие данных в генератоое. Пробел, который я, вернее Корн, могу заполнить".
      Он решил, что на ближайшей плите увидит свое имя и фамилию с указанием года рождения, и когда подошел к ней, все было уже на месте, но плита была новой, не похожей на остальные. Он удивился, но тут же понял: генератор дополнил год рождения годом смерти, поступив вполне логично, иначе кому бы была могила. Не располагая данными, генератор дописал год смерти, который был одновременно и годом рождения его, Тертона, и годом имитированной действительности, а потому и на плите не было ни мха, ни подтеков, ни всего того, что представляет собой меру ушедшего времени.
      "Ну и идиотские же у меня мыслишки", — подумал Тертон, сознавая, что был на шаг от противоречия и синтаксической ошибки. "Хорошо, что я уже жил в том времени, которое представлено в имитированной реальности. Родись я годом позже, то есть в будущем относительно данного момента, возникло бы противоречие и сеанс прекратился бы".
      Вход в убежище располагался именно там, где он мысленно его видел.
      Тертон нажал кнопку, и тяжелые дверцы раздвинулись. Внутри его уже ожидала кабина лифта. На стенке — всего две кнопки: «вверх» и «вниз». Он нажал вторую и почувствовал характерное изменение веса, как во всех лифтах, с большой скоростью срывавшихся с места. Спуск продолжался минуту, может, чуть меньше. Кабина остановилась, и, выйдя, он оказался в круглом помещении с большим экраном, занимавшим треть стены. Кроме экрана здесь не было ничего, как он и задумал. На экране был виден город, небоскребы и деревья возле ограды кладбища. Небоскребы были вроде бы ближе, и он подумал, что это, должно быть, характерно для аппаратуры, конструкцию которой в деталях, исключая фильтры объектива, он не уточнял. Генератор, вероятно, почерпнул нужные данные из центральных мнемотронов.
      Тертон еще раз глянул на город, сосредоточился и представил себе метеорит, мчащийся к Земле откуда-то из глубин Вселенной. Это была глыба антиматерии с предварительно рассчитанной им массой. Его скорость составляла несколько десятков километров в секунду, а траектория упиралась куда-то в горизонт, расположенный за небоскребами. Глыба уже приближалась к атмосфере, а еще через секунду небо от зенита до горизонта вдруг рассекло несколько ослепительно ярких сполохов. Они возникли почти моментально и были такими яркими, что свет солнца казался по сравнению с ними пламенем свечи в ясный день. Сполохи разбухли и охватили атомным огнем все небо. Ослепленный светом, он не сразу заметил, что вокруг, на земле, деревьях, траве заплясали огненные язычки, словно одновременно загорелись миллиарды свечей. Маленькая искра пролетела вблизи. Тертон догадался, что это птица, вспыхнувшая на лету. Он еще провожал взглядом летящий огонек, как вдруг дома переломились у оснований. Они не осели, как подорванные снизу, медленно и величественно, нет, их стены под действием мощного удара сзади устремились в сторону его убежища, рассыпаясь на бесформенные угловатые обломки. Все, чего они касались, вырванное из земли, мчалось на него. Он еще увидел, как разваливается стена кладбища, и экран погас. Все заняло меньше минуты, может, несколько секунд. Еще раньше он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он с трудом сохранил равновесие. Грунт дрожал и был слышен глухой, идущий волнами гул. Тертон знал историю, но лишь сейчас, глядя на этот имитированный, придуманный им мир с атомным огнем, понял, какой катастрофы избежало человечество в том веке, который кончился еще до его рождения. "Лишь сумасшедший, мир которого прекращает существование вместе с ним, мог бы задумать и осуществить такое, — с ужасом подумал Тертон. — Сейчас этот сумасшедший — я".
      Он переждал, пока ураган наверху прекратится, думая о величии тех, кто в давнем реальном мире смог спасти человечество от атомного огня, о тех героях Земли, которым удалось это совершить.
      Потом взорвал пороховые заряды и вскрыл устье шахты, ведущей на поверхность. По бесконечному ряду скоб, вделанных в бетонную стену, взобрался наверх, отдыхая на небольших площадках, укрепленных в двадцати метрах одна над другой. Наконец в отверстии шахты показалось небо, серые, грязные облака, сквозь которые с трудом пробивался дневной свет. Высунув голову из отверстия, он почувствовал прикосновение ко лбу чего-то влажного. Это были хлопья жирной грязи, падавшей, словно дождь. Он представил, что в кармане у него лежит счетчик Гейгера, и тут же услышал пощелкивание, которое быстро слилось в почти неразделимый сплошной звук. Еще мгновение, и счетчик замолк. Видно, от чрезмерно высокой радиации. Тертон осмотрелся: черные холмы до самого горизонта, серое небо под гигантской шляпкой атомного гриба.
      Он хотел пройти еще несколько метров, но почувствовал, что не выдержит здесь больше ни секунды. И решил вернуться в действительность.
      Но даже потом, когда шлем уже сполз с головы и он лежал на кровати, глядя в окно на солнце, садившееся за вершины гор, он знал, что никогда не забудет того, что видел там, в имитированном мире, который только что уничтожил.
      "Ведь это только имитация, всего лишь имитация, — твердил он себе. — Ведь пилот, который во время учебного полета в имитаторе переживает катастрофу, выходит из кабины, выпивает стакан сока, болтает с друзьями, потом едет в город на свидание с девушкой и не думает о случившемся. И это тоже имитация, а весь этот атомный хаос — лишь колебания токов в памяти и преобразователях информации. Ничего больше".
      И все-таки он думал, думал об этом. Уже наступила ночь и звезды стояли над пустыней. И только под утро он уснул.
      8 Он стоял по колени в липкой, без запаха грязи. Это было совершенно неожиданно. Стоял не двигаясь, и оглядывался. Вокруг тянулись холмы, совершенно одинаковые до самого горизонта. Красный диск солнца висел в зените, просвечивая сквозь толстый слой испарений. В кармане куртки пощелкивал какой-то прямоугольный предмет. Корн вынул его. Это был счетчик Гейгера.
      "Где я? — думал Корн. — Странное солнце, повышенная радиация, может, это не Земля или Земля в другом времени?" Когда-то, еще в юности, он почитывал научную фантастику, и такая аналогия пришла сама собой. "Что-то произошло. Радиация… И где город? Кома?"
      Послышался стрекот, и вскоре показался низко летящий вертолет. "Не заметят, — подумал он. — Вот было бы зеркальце…" Корн представил себе его, и зеркальце тут же оказалось в руке. Он не успел даже удивиться: вертолет уже пролетел и надо было спешить. Корн направил в сторону винтокрылой машины отраженный луч солнца и начал слегка покачивать зеркальце, чтобы луч хотя бы на мгновение попал в кабину.
      Вертолет сделал круг и направился прямо на него. Сверху ударила волна воздуха. Машина повисла в нескольких метрах над ним, из кабины сбросили лестницу. Он взобрался по ней, раскачиваясь в порывах ветра, бьющего от лопастей, и двое втянули его в кабину. Оба были в скафандрах и шлемах. "Как космонавты", — подумал он. На пилоте был такой же скафандр.
      — Откуда ты взялся? — спросил один из людей. Его голос доходил до Корна через небольшой динамик, укрепленный у шеи.
      — Не знаю. Просто попал в грязь.
      — В живых не осталось никого, — вмешался второй. — Ты должен сказать, как сюда попал.
      — А что с городом? — спросил Корн. — Я жил в нем.
      — Города больше нет. Его смело взрывом.
      — Каким взрывом?
      — Ядерным. Почему, не знаем.
      — А люди?
      — Погибли все.
      — Я жил там, — повторил Корн.
      — Где ты переждал взрыв — вот что я хочу знать, — снова сказал первый.
      — Там, в настоящем мире.
      Люди в скафандрах переглянулись.
      — Не знаю, как ты остался жив, — сказал второй. — Даже если ты не погиб при взрыве, то при такой радиации…
      Корн уже не слушал. Он думал, что Комы нет и не будет, как нет города и всего, что он помнил.
      "Мое время, мое настоящее время вернулось на свое место, в небытие, — подумал он. — И теперь я действительно одинок. То, что существовало здесь, не было для меня просто иллюзией. Это была вторая действительность, настоящая, собственная, знакомая. Но если они могли воспроизвести ее один раз, то могут воспроизвести и второй. А может, не хотят. Может, сделали все это специально для меня… Только зачем? Может, это эксперимент и я должным образом не проделал чего-то? Как с крысой. Правильный ответ — награда, неверный — наказание. Это называется допинг. Но, пожалуй, они не станут экспериментировать со мной таким образом. Я — человек, и они — люди".
      Он глядел на уходившую за горизонт черную равнину, на людей в скафандрах, которые вели измерения и обменивались какими-то замечаниями, и вдруг представил себе, что Кома здесь, рядом.
      В тот же момент раздался хлопок, словно лопнул воздушный шарик. Изображение исчезло, и Корн, оказавшись в сером, безликом пространстве, услышал голос:
      — Противоречие. Конец сеанса.
      Он лежал на кровати, в этой странной чужой комнате Тертона, а из-за гор вставал рассвет. Потом несколько раз подавал звуки видеофон — кто-то хотел его видеть, но он лежал неподвижно, уставившись в потолок.
      "Ее попросту нет и уже не будет, — подумал он. — Такой мир не уничтожают за здорово живешь. Это уничтожение было полным и окончательным. Она не играла в песочнице, не писала диссертацию, эта девушка, Кома, которая одновременно существовала и не существовала. Персонификат Опекуна, точно такая, как мы, люди. А ведь мы только тем и отличаемся от них, что отказываемся принять гипотезу о собственной персонификации. Поэтому мы представляем собой ценность сами по себе, абсолютную ценность. А их можно ликвидировать, уничтожать, переделывать, совершенствовать, потому что они вторичны, хотя и кажутся такими же, как мы. Зато они неуничтожимы физически, так же неуничтожимы, как сам Опекун, и поэтому я мог разговаривать с Карой, видеть ее, прикасаться к ней, хотя в действительности даже не знаю, какой она была, когда я начал ожидать. Впрочем, что значит "в действительности?"
      Он подумал, что хотел бы отыскать след той девушки, которая потом стала его женой, след, оборвавшийся много десятков лет назад, когда он еще ожидал в жидком азоте, а она уже перестала существовать. Он подумал, что Кома была ею лишь потому, что вопрос о следе не имел смысла, его нельзя было задать, не отказавшись одновременно от Комы. А Кома была действительно, что бы это слово ни означало.
      Но если Кома воплотила в себе Кару, значит, где-то существовал источник сведений о ней, иначе бы ее образ в Коме не был столь достоверен. Какой-то объективно существующий в физическом мире источник, который можно описать, изучить и действительно глубоко познать.
      Он подумал о Норте, который знал об этом мире больше него, дебютанта Корна.
      Он связался с компьютером поселка и спросил, где сейчас находится Норт.
      — Начинает лекцию. Корпус «С», третий подъезд, — ответил компьютер бесцветным голосом машины.
      Через минуту Корн был уже в поселке. Еще чувствовалась ночная прохлада, хотя солнце уже пригревало. Корпус «С» оказался недалеко, но когда Корн вошел в аудиторию, лекция уже началась. Спотыкаясь в полутьме о чьи-то ноги. Корн с трудом отыскал свободное место.
      — Что значит слово "сейчас"? — произнес Норт и замолчал, словно ожидая ответа от зала.
      Корн осмотрелся. Он сидел во втором ряду в небольшой аудитории. Вокруг чужие незнакомые лица. Освещено было только возвышение. Там, перед огромным, во всю стену, экраном, на котором застыла зеленая, стремившаяся вверх экспонента с рядами цифр и знаков, стоял Норт.
      — Вы видите, — продолжал Норт, — что любое дискретное состояние, взятое наугад из ряда описанных состояний, отвечает на этот вопрос. Можно бы, хоть это и расходится с нашими представлениями, ряд таких состояний считать метавременем Космоса. Однако я не стану применять такое определение, поскольку его физический смысл сомнителен и наверняка не имеет ничего общего со знакомым нам понятием времени, локально определяемым массой объекта.
      Очевидно, трудно говорить об интуитивном восприятии обсуждаемой модели, однако представим себе множество звезд вместе с их излучением в обычном трехмерном евклидовом пространстве. Для единичной звезды, если принять ее за центральный пункт, излучение представляет собой как бы концентрические шары, разбегающиеся в бесконечность. Теперь взглянем на проблему иначе: не излучение покидает поверхность звезды, а размеры звезд, точнее, вся метрика пространства сжимается, — Норт сделал жест руками, — так, что в каждый следующий наблюдаемый момент каждая звезда оказывается на величину эйнштейновской постоянной меньше, чем в предыдущий. Как я уже показал, этому не подчиняются лишь частицы, лишенные массы покоя. Итак, концентрические шары излучения есть не что иное, как видимые нами изображения звезды в следующие друг за другом моменты ее наблюдения. При этом введенное преобразование носит такой характер, что для каждых двух звезд расстояние, измеряемое в новых единицах после видоизменения, численно равно тому же расстоянию в старых единицах до видоизменения, а кроме того, после видоизменения остатки их предыдущих поверхностей, то есть то, что мы именуем излучением, остаются концентричными в отношении каждой звезды до ее видоизменения.
      — Значит ли это, — спросил юноша, сидевший позади Корна, — что, наблюдая какую-либо звезду, мы пересекаем взглядом по меньшей мере одну из ее предыдущих поверхностей?
      — С такой формулировкой трудно согласиться, но я считаю, что сама по себе мысль правильная, — Норт улыбнулся. — Более того, с той же степенью неточности можно сказать, что мы находимся внутри бывшей оболочки любой произвольно выбранной звезды.
      Кто-то с другого конца зала задал вопрос, которого Корн не расслышал.
      — Да, — ответил Норт, — при таком подходе так называемая скорость света качественно отличается от других скоростей. Впрочем, из рассмотрения нашей модели ясно, почему она представляет собой скорость ограниченную и недостижимую для тел, имеющих массу покоя, и это есть вывод, а не исходное положение.
      — А путешествия во времени? — спросила женщина из первого ряда.
      — Увы, не в этой модели. Время, точнее, последовательность событий в нашей модели носит однозначный необратимый и объективный характер. Не чуждое древним философам подозрение, что время есть лишь способ восприятия света, должно быть отброшено.
      — Не нравится мне его теория, — шепнул кто-то рядом, и Корн увидел, что справа на соседнем кресле сидит Готан.
      Норт говорил что-то еще об инфракрасном смещении галактик, о том, что механизм смещения остается прежним, только величины постоянных видоизменений были некогда иными, но Корн его уже не слушал.
      — Привет, Готан, — сказал он тихо.
      Готан внимательно взглянул на него.
      — А, манипулянт! Привет. Как с поездкой?
      — Какой поездкой? Видишь, повышаю свой уровень.
      — Интересуешься?
      — Именно, — ответил Корн, силясь вспомнить, зачем, собственно, пришел.
      — Я — нет, — шепнул Готан. — Но старик, то есть Норт, встретил меня и пригласил. Неловко было отказываться. В конце концов, с ним здесь считаются. Сегодня у нас свободный день, и я собирался выехать.
      — Первый факт, над которым следует задуматься, — продолжал Норт, — есть особое свойство скорости распространения света. Возникает подозрение, что ее физический смысл абсолютно и качественно отличается от всяких иных скоростей. Это не может быть случайностью. Возможно, речь в данном случае идет о чем-то совершенно ином. В нашей теории скорость света — это скорость видоизменения, скорость сжатия Вселенной, если вообще можно говорить о сжатии, коль оно является извечным состоянием. Участвуя в процессе сжатия, мы пересекаем ранее существовавшие оболочки звезд и воспринимаем это как излучение. В данной модели парадокс Ольбертса перестает быть парадоксом…
      — Меня учили иначе, — шепнул Готан. — Не знаешь, как оно обстоит в действительности?
      — Не знаю. Не знаю, что значит "в действительности".
      Кто-то коснулся плеча Корна, потом схватил его за руку. Через Готана к нему наклонялась Эльси.
      — Пойдем!
      — Куда?
      — Хочу с тобой поговорить.
      Он встал, и они вместе пробрались до конца ряда.
      — Что случилось? — спросил он, когда они были уже у выхода.
      — Ты избегаешь меня, Стеф. Почему? Сегодня я несколько раз пыталась связаться с тобой. Ты не отвечал. Я знаю, что ты был у себя.
      — Что тебе надо?
      — Не говори со мной так.
      — Ну хорошо, что ты от меня хочешь?
      — Просто хотела тебя увидеть. Что в этом плохого?
      "Не понимаю, что ей от меня надо? — подумал Корн. — Я видел ее дважды. На один раз больше, чем следует".
      Они вышли из корпуса. Уже стало жарко.
      — Когда можно к тебе зайти? — спросила Эльси.
      — Никогда. Я уезжаю.
      — Куда?
      — Разве важно куда? Вперед!
      — Когда?
      — Сейчас. Передай привет Норту.
      — Уезжаешь и ничего не хочешь мне сказать?
      — А что говорить? Могу сказать, что провел здесь не лучшие дни моей жизни.
      — Ты груб, Стеф.
      — Я действительно не знаю, чего ты хочешь. Прости, я спешу… — он обошел ее и направился по улице к бункеру Терто на.
      Оказавшись в комнате Тертона, он понял, что напрасно возвращался. Ведь здесь не было ничего, что принадлежало бы ему. Все, что было его домом, осталось там, по другую сторону, где сейчас раскинулись просторы радиоактивной грязи.
      До автострады он дошел пешком, с опаской поглядывая на черные дождевые тучи, первые, которые он видел здесь, над пустыней.
      9 На автостраду он взобрался по поросшему зеленой травой откосу. Недавно прошел дождь, и трава была мокрой, но большие прямоугольные плиты уже просохли.
      Движение на автостраде было слабее, чем он ожидал. Автомобили проносились беззвучно, и был слышен только легкий свист воздушных подушек мгновением раньше, чем они проскакивали мимо. Корн попытался было остановить один из них, подняв руку, как это делалось в его время, но никто даже не притормозил. Он довольно долго стоял на обочине и уже почти совсем было решил идти пешком, как послышалось низкое гудение, приближающийся автомобиль притормозил, съехал с середины автострады и остановился рядом с ним. Это была длинная серая машина с небольшими, словно обрубленными, боковыми несущими плоскостями и датчиками, почти касавшимися поверхности шоссе. Дверцы раздвинулись.
      — Садись быстрее, а то контролеры засекут.
      Он уселся поудобнее на переднем кресле и сразу же почувствовал ускорение, втиснувшее его в спинку. Он тут же оценил силу двигателя. Машину вела женщина. Она не отрываясь смотрела на шоссе. Руль был до смешного мал и помещался прямо на приборной панели. Когда они выезжали на среднюю полосу, на панели замигал желтый огонек, потом он разгорелся ровным ярким светом. Женщина сняла руки с руля и взглянула на Корна.
      — Одинокий? — спросила она.
      — Откуда ты знаешь?
      — Нетрудно догадаться. Если человек вместо того, чтобы вызвать машину, останавливает автомобили на автостраде, значит, он ищет общества, — она улыбнулась.
      Выглядела она молодо. Кожа на лице и шее была гладкой, но, увидев ее глаза, Корн решил, что она должна быть старше, чем кажется.
      — Куда едешь? — спросила она.
      — Куда глаза глядят.
      — Это может быть в противоположном направлении.
      — Мне все едино.
      — Одним словом, бродяга.
      — Можно и так сказать.
      Неожиданно она стала серьезной.
      — А может, ты скрываешь свой знар и поэтому задержал меня?
      — Знар? Нет. Не скрываю. Хочешь взглянуть?
      — Нет. Зачем? Я тебе верю, — она снова улыбнулась. — Ты не похож на чудака.
      — А что, чудаки скрывают свои знары?
      Она некоторое время внимательно смотрела на него.
      — Не шути. У тебя странный юмор.
      — А ты куда едешь?
      — В Лебок. Такой небольшой городишко.
      — Далеко?
      — Километров триста. Я там живу.
      — А где меня высадишь?
      — Высажу? Где хочешь. Но считай, что ты приглашен в гости.
      — К тебе?
      — Да. Как тебя зовут?
      — Стеф. Стеф Корн.
      — Какая официальность!
      — Почему ты так решила?
      — Называешь фамилию, будто нам предстоит вместе работать. Меня зовут Лен.
      — Лен? Красивое имя. Думаешь, мы не могли бы работать вместе?
      — А ты чем занимаешься?
      — Сейчас? Подозреваю, что основным моим занятием будет жизнь. Когда-то я закончил факультет биофизики, прослушал курс генной инженерии. Но это было давно. Еще в конце прошлого века.
      — Что-то не верится. Ты не похож на старика. Вообще, кажется, ты решил устроить из нашей встречи небольшое развлечение, — она сказала это совершенно спокойно, но он понял, что должен что-то ответить.
      — Я серьезно. Лен.
      Она некоторое время молчала. Корн вслушивался в высокое, едва уловимое пение двигателя.
      — Знаешь, я вовсе не такая уж старая, — неожиданно сказала она.
      — А чего ради тебе быть старой?
      — Мне показалось, что ты мог так подумать.
      — Ничего подобного. Мы, пожалуй, ровесники.
      — Не преувеличивай. Я старше тебя.
      — Ошибаешься.
      — Очень мило с твоей стороны. Но слова не меняют действительности. Да это и не важно. Я репортер видео. Ясно?
      — Да? Интересное занятие?
      — Мне нравится. Я только что окончила турне и возвращаюсь домой.
      — Надолго?
      — Как всегда, на неделю. Надо навести порядок в саду. Самое время. Уже начинает зеленеть. Надо было сделать это в прошлый приезд.
      — Что там у тебя растет, в твоем саду?
      — Нарциссы. Ты голоден? — сменила она тему. — Я — да.
      — Немного. Только, понимаешь, здесь трудновато будет получить обед.
      — Опять чудишь. Вот за тем холмом мотель, я там обычно обедаю. Автоматы там отлично запрограммированы и не пережаривают мяса. Бифштексы отменные. Управляющий — симпатяга, преданный своему делу.
      — Прекрасно. Устроим обеденный привал.
      — И ты поедешь со мной дальше? — она снова внимательно взглянула на него.
      — Поеду.
      — В Лебок?
      — Если ты приглашаешь, несмотря на мои многочисленные чудачества.
      — Странный ты человек, Стеф.
      Он не ответил. Машина поднялась на вершину холма. Лен легонько потянула руль, желтый свет погас, машина начала тормозить и сходить с центра автострады. Перед невысоким остекленным павильоном стояло несколько автомобилей. "Пленник автострады", — прочел Корн желтую мигающую надпись. Они нашли свободное место между автомобилями и остановились. Внутри павильона было пустовато. Несколько столиков в светлом зале. Пожилой мужчина с ребенком, две женщины, тянувшие прозрачную жидкость из высоких узких стаканов. Из-за столика в конце зала поднялся парень.
      — Привет Лен, путеводная звезда нашего видео! — громко воскликнул он. Женщины, не выпуская соломинок изо рта, смотрели на них, ребенок заплакал. Лен остановилась в нерешительности.
      — Это Ват, из нашей группы, — сказала она.
      — Буксируй сюда своего нового поклонника!
      — Пошли, — сказала Лен и подошла к столику. — Это Стеф.
      — Ват. Привет, Стеф. Второй или третий, а, Лен?
      — Успокойся, Ват. Который стакан? — она показала на стакан с бесцветной жидкостью, стоявший на столике.
      — Кажется, четвертый, — Ват поднял стакан и выпил. — Сейчас принесу еще. Надо же выпить в столь приятном обществе.
      — Не трудись. Больше не получишь.
      — Ошибаешься, сокровище. Сегодня у меня два знара. Мой и Романа. Мы должны были ехать вместе, но что-то у него там случилось, и я согласился поехать один при условии, что он даст свой знар. Теперь он постится и сокрушается, — Ват встал и направился к автоматам у стойки.
      Лен взглянула на Корна.
      — Жаль, что он оказался здесь. Два года назад начинал у нас на видео. Толковый парень, но, похоже, кончит в доме счастья.
      — Где?
      — Нет, конечно, не обязательно. Он еще достаточно молод.
      — А вот и я. Не соскучились? Вы-то, небось, хотели взглянуть друг другу в глазыньки синие, поворковать за столиком, а тут, поди ж ты, не повезло! Воистину, тесен мир для влюбленных. Их надо бы лет на сто-двести отправлять вдвоем на круговую орбиту.
      — Много болтаешь, Ват, — сказала Лен. — Что будем есть, Стеф? Бифштексы? Принесешь?
      — Лучше принеси ты.
      Лен быстро взглянула на него.
      — Ну, что ж. Давай знар.
      Он снял с пальца кольцо. Как только Лен отошла. Ват перегнулся к нему через столик.
      — Что, парень, может, хочешь мне что-нибудь сказать?
      — Нет, — Корн наблюдал за Лен, которая касалась знарами апровизатора.
      — Передумал, парень?
      — Почему?
      — Отправил ее, я и решил — хочешь поговорить по-мужски. Я здесь ее жду.
      Корн понял и взглянул на Вата.
      — Успокойся.
      — Угрожаешь, красавец? А я не боюсь. Я знаю Лен. Она всегда выбирает себе этаких мучеников, о которых можно заботиться. Таких, как ты, как я. Учти. Ты — мученик.
      Корн повернулся и взглянул на Лен.
      — Ждешь, чтобы выручила? — Ват усмехнулся. — На, выпей, это помогает, — он подсунул Корну стакан. — Ощутишь себя мужчиной, парень.
      — Убери, — сказал Корн, чувствуя, что Ват начинает действовать ему на нервы.
      — Не желаешь? — Ват встал и подошел к нему. — Пей!
      Корн отвернулся, и Ват пролил жидкость ему на костюм.
      — Сядь! — сказал Корн и положил руку Вату на плечо, чтобы усадить его на стул. Послышался звон стекла, и Ват ударил его под дых. Корн этого не ожидал, и выпустил Вата. В тот же момент Ват нанес ему удар снизу в челюсть.
      Корн ответил, не думая, и почувствовал острую боль в руке. Ват, опрокинув столик, отлетел на два, может, на три метра. Когда он с трудом поднялся, Корн увидел, что Ват испуган.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32