Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пропустите женщину с ребенком

ModernLib.Net / Остросюжетные любовные романы / Лобановская Ирина / Пропустите женщину с ребенком - Чтение (стр. 1)
Автор: Лобановская Ирина
Жанр: Остросюжетные любовные романы

 

 


Ирина Лобановская

Пропустите женщину с ребенком

1

К телефону подошел отец. И у Кристины тут же началась истерика…

— Папа, Алешку украли!

Геннадий Петрович вздрогнул от неожиданности, попытался взять себя в руки и по возможности успокоить Кристину.

— Доченька, ты ошиблась! Он просто где-то загулялся, заигрался. Погода хорошая… Ты искала во дворах, спрашивала соседей?

— Его нигде нет! — истошно вопила Кристина. — Какая еще погода?! Я обегала все улицы, влезла во все щели и канавы, обсмотрела и обнюхала все подворотни! Говорю тебе, его украли! Папа, я не знаю, что мне делать! В милиции я уже была! Написала какое-то заявление… Возраст ребенка, в чем одет… Как будто одежду долго сменить! Там все непрошибаемые, как бронетранспортеры! Сейчас пойду туда опять. Дай трубку маме!

Жена выключила утюг и смотрела на Геннадия Петровича встревоженно. Чувствовала беду.

Женская интуиция — тяжкая ноша на мужских плечах. Ну уж дудки, никаких трубок…

— Я ей сам все расскажу попозже. Так будет лучше. Мы через час приедем. Пока никуда не уходи, дождись нас. В милицию я тоже наведаюсь сам. У тебя есть что-нибудь успокоительное?

Вместо ответа, Кристина нажала на рычаг телефона. В ожидании родителей она бесцельно бродила по пустой квартире, где в последнее время жила вместе с сыном. Вдвоем.

Первыми словами Алешки стали «баба», «мама» и «Гегель». И он прекрасно знал, кого имел в виду. Важно произнося фамилию великого философа, Алешка каждый раз подходил к книжным полкам и тыкал пальцем в сторону четырех черных томиков. Не ошибся ни разу. Это была загадка. Почему именно Гегель запал в душу годовалого ребенка, понять оказалось невозможно.

Егор радовался сыну. Хотя, когда тот начал говорить, совершенно по-детски обижался на малыша, упорно не желающего включать в свой небогатый лексикон слово «папа».

— Что ты как маленький? — смеялась Кристина. — Наверное, это слишком сложное для ребенка слово. Научится произносить попозже.

И тайком вспоминала, что у Машеньки первым словом стало именно это, якобы трудное. А выговаривала она его почему-то шепотом, с забавным придыханием, будто с благоговением.

— Видишь, как она передо мной преклоняется? — шутил Виталий.

Он гордился этим. Тоже как ребенок. Книги в дом, в том числе томики Гегеля, всегда притаскивал Егор. Он любил читать.

— Я не понимаю, — сердилась Кристина, — для чего нужно обязательно покупать? У нас уже вся квартира заставлена собраниями сочинений! Ступить скоро будет некуда! Ведь есть же библиотеки! Бери себе и читай на здоровье!

В те годы библиотечный коллектор еще жил и здравствовал, поэтому Кристина была права. Егор чаще отмалчивался. Правда, иногда бесстрастно заявлял в пространство, мол, интеллигенция теперь — чересчур тонкая прослойка и становится тоньше день ото дня.

Зато когда они уехали в Германию, где русские книги достать оказалось не так легко, домашняя библиотека Одиноковых, которую нелепый Егор упрямо потащил за собой, пришлась как нельзя кстати. У них часто брали почитать книги сослуживцы Егора, многие из живущих на территории военного городка да и вообще желающие. Егор книгами дорожил, но давал их читать на редкость охотно.

— Вернут, — уверенно говорил он.

И самое странное, ему действительно всегда все возвращали.

Жизнь в Германии, где служил Егор, тогда имевший чин полковника, Кристине нравилась не очень.

— Ты польстилась на звание? — недобро спрашивал еще в Москве Виталий. И сам же с удовольствием отвечал на свой вопрос: — Ну конечно! Будь он чином пониже, ты бы ни за что за него не вышла!

Кристина в дискуссии по поводу своего второго замужества старалась не вступать. Денег им хватало, домашний быт наладился быстро, Алешка рос покладистым, доброжелательным и веселым. И очень мало болел.

Но Кристина тосковала. По Москве, по родителям… Писала домой длинные письма, каждое на пяти-шести страницах. Всякие ненужные подробности… И звонила домой при первой же возможности.

А еще скучала по настоящей зиме, которой здесь не было, по мягкой, немного фальшивой ласковости и сомнительной податливости снега, по морозному воздуху, дышать которым никак не надышаться, до того он чист и прозрачен…

— Странно, ты ведь зимой часто простужаешься и болеешь, — удивлялся Егор. — За что тогда ее любить? И вообще зима — плохая опора… Нестойкая. Близкая к таянию.

Кристина и здесь предпочитала обойтись без объяснений — очень трудно, почти невозможно объяснить себя.

— Мне нравится все белое. Белый цвет… — бормотала она, — он спокойный, завораживающий…

Егор пожимал плечами. Белый цвет… Ерунда!

— Когда его много, он ослепляет! От него болят глаза. Например, в горах. Короче, это ты о Москве тоскуешь. Она у тебя тесно связана с зимой, вот и все.

Быстро заметив мучения Кристины, от безделья, как он считал, Егор предложил:

— Короче, иди работать! Сразу перестанешь звонить в Москву семь раз на дню! Алешке найдем няню. Желающих полно!

Кристина задумалась. Работать? А может, и правда? И отправилась на следующий день в медсанчасть.

Начальник встретил ее приветливо и тотчас объявил, что второй стоматолог очень нужен. Один врач, дама уже немолодая, часто прибаливает, поэтому Кристина пригодится здесь очень и очень.

И она стала лечить зубы.

Свою профессию Кристина не любила. Да и распахнутые рты испуганных до отвращения пациентов часто были ей противны до глубины души. Особенно если оттуда несло, как из помойки. Но менять что-либо довольно поздно.

В Москве она почти не работала. Еще в институте выскочила замуж за Виталия, родилась Машенька… Так все шло и ехало, скользило вперед тихо да мирно, пока однажды ранней, едва зажелтевшей осенью Кристина не обнаружила в кармане дорогого красавца мужа записку странного содержания.

«Виташа, — писала неизвестная корреспондентка чересчур красивым почерком, — меня не будет в городе дней десять. Пригляди за квартирой. Цветочки, рыбки, пыль… То да се. И на предмет злоумышленников. Не скучай! Приеду, сразу позвоню. Целую. Л.»

Вот и все… Обычная жизнь… Простая, как клеенка. Именно поэтому она вдруг почудилась Кристине очень страшной своей примитивностью и будничностью, своей необъяснимой быстротой и великолепным умением размениваться и дробиться на мелочи, вроде измен мужа…

— Я чистила твою куртку, — сообщила Кристина вечером мужу. — Кто такая Л.? И почему ты так свободно распоряжаешься ее квартирой? По какому праву?

Он даже не смутился. Наглец…

— На букву «л» в русском языке очень много слов, — заявил Виталий. — Например, любопытство. Кто тебя просил совать нос в карманы моей одежды?! Кроме того, ты задаешь глупые вопросы.

— Уж какие есть! — взвилась Кристина. — Значит, по-твоему, я не должна о тебе ничего знать?! О своем муженьке драгоценном? Который, очевидно, напропалую встречается с бабами?!

Еще мгновение, и она заревет…

— Очевидно… Твое неведение о моих делах — оптимальный вариант! Но, увы, абсолютно несбыточный! Вот теперь начались вариации на тему моего бесчисленного гарема, — ухмыльнулся Виталий. — А насчет драгоценностей будь поосторожнее! У нас в семье основная ценность — это как раз ты, а не я! Хотя украшения на тебе мои.

Такой грубой откровенности Кристина не выдержала и расплакалась. Счастье, что Машенька в тот вечер осталась у бабушки с дедушкой…

— А что, собственно, я такого сказал? — невозмутимо пожал плечами Виталий. — Какие сделал открытия? Тебе давно все прекрасно известно… «Л», «м», «н»… Сии буковки и стоящие за ними дамы — вовсе не причины, а следствие. Результат нашей с тобой «удачной» семейной жизни. Хотя я, в отличие от многих, никогда не верил в ее успех и не строил иллюзий на этот счет. Настоящее — это всего-навсего итог прошедшего и указание на будущее. А в браке, как и в спорте, главное не победа, а участие.

— Ты сравниваешь брак со спортом? — возмутилась Кристина.

— Ну и что? Я люблю сравнивать. Это полезно и позволяет иногда четко рассмотреть совершенно неожиданные детали привычных предметов и понятий. Они словно высвечиваются. Скажи, неужели ты действительно считала, что мы с тобой будем жить мирно и спокойно до самой старости? И один из нас потом станет бурно и горько рыдать на могиле другого? — Муж снисходительно усмехнулся. — Если ты так думала, значит, ты недалекая женщина, прости! Семейная жизнь — это довольно сложное механическое устройство, где много автоматизма, сложившегося в силу привычки, и немало моментов вдохновения, зависящих от индивидуальности каждого. Но возводить семью в культ… — Виталий сделал изумленное лицо. — Думать о ее незыблемости и прочности… Где гарантии и основы такой долговечности и надежности? Их нет! Как нет вообще ничего нерушимого. Нужно смотреть правде в глаза. А ты не умеешь! И не желаешь учиться! Хотя тебе уже немало лет. И давно пора понять, что от ревности и злости мозги выкипают, как вода из кипящего чайника. Почему у тебя в голове никак не рассветет? Ведь даже чуточку любви, как у нас, — это очень много. А право безмерно любить — миссия избранных и особо отмеченных свыше. К таковым мы с тобой не принадлежим. И никогда не принадлежали.

Да, Кристина была права насчет обычности происходящего. Ничего особенного… Во всяком случае, муж никаких диковинок в случившемся не замечал.

Виталий никогда не говорил просто так, по-человечески. Он всегда будто выступал перед большой аудиторией, пусть даже рядом с ним сидела всего-навсего одна горюющая и подавленная его велеречивостью жена. Виталий жил с абсолютной уверенностью, будто людям редко что-то нужно, кроме слов. А они, в свою очередь, даны им для того, чтобы умело и тонко скрывать свои мысли. И зудящая потребность высказаться по любому поводу почти всегда намного сильнее, чем желание чему-нибудь научиться или чего-нибудь достичь. Кроме того, слова рождаются и умирают сами по себе, независимо от обстоятельств и людей.

В сущности, Виталий был недалек от истины. Но его доклады на публику Кристину раздражали.

Виталий воспринимал себя как истину в последней инстанции. Спорить с ним стоило только в одном-единственном случае — если в конечном итоге обязательно согласиться. И последнее слово он всегда старался оставить за собой. А если попадался упрямый спорщик, Виталий либо переходил на грубость, либо резко обрывал дискуссию.

Кристина вытерла злые слезы. Плакать бессмысленно… И ничего особо радостного от их общей судьбы и окольцованности она не ожидала. Только все равно получилось чересчур больно и неожиданно…

— Кстати, ты тоже абсолютно свободна в своих поступках и вправе погулять и отдохнуть от меня, — великодушно заметил Виталий. — Я возражать и ревновать не буду. Зато сравняем счет.

— Я давно уже переросла панель, добрый человек… — пробормотала Кристина.

Близости между Ковригиными не наблюдалось уже давно. Никакой. Ни физической, ни душевной.

Совсем недавно, летом, Кристина сделала неловкую попытку исправить положение, хотя и не надеялась на успех.

Они поехали на трех машинах, с приятелями, на ночное сидение у костра. В кои-то веки вырвались! Кристина радовалась, хохотала, заигрывала с ухмыляющимся мужем. По дороге вспомнили: ведь сегодня Иван Купала!

— А в этот день надо не только через костер прыгать, но и на берегу реки заниматься развратом! Ура, ура! — выпалила Кристина и внимательно, с удовольствием глянула на красивые ноги.

Она гордилась ими по праву. В ее довольно худой и не слишком по-женски выразительной фигурке ноги оказались наиболее удачной и решающей деталью.

Сидящий у руля Виталий отозвался деловито и твердо:

— Ну нет! Разврат отменяется.

И затем полчаса невозмутимо внушал жене и остальным, как опасно сидеть и лежать на сырой холодной траве — лето дождливое! Как просто женщине подхватить пиелонефрит и застудить придатки, а Кристина и так богатырским здоровьем не отличается. И вообще интим требует чистоты и уюта, горячей воды и тепла, а они не животные и не пейзане, чтобы предаваться страсти при свете луны и мерцании звезд…

Кристина замучилась слушать его словесные выкрутасы и махнула рукой.

Несколько лет жизни с Виталием приучили ее к несложной мысли, что он не захочет так много потерять. Много — это она, Кристина. Браки, близкие к расчетливым, довольно выживаемы.

Да он и не хотел. Просто зарвался. Хотя неизменно помнил, что за ней стоит ее папа. А Геннадий Петрович — слишком значимая фигура в истории страны, настоящая ценность государства, в котором он имеет заслуженное право на все. Когда-то именно Геннадий Петрович пошел по стопам своего научного руководителя, уже давно почившего в бозе, и ловко перенял у него, а потом мастерски усовершенствовал способ сохранения лежащего в Мавзолее Ильича. Под руководством профессора Воздвиженского, которого называли волшебником, ныне трудилась целая лаборатория, поддерживающая вождя революции в надлежащем виде для любопытствующих экскурсий и грядущих потомков. Геннадий Петрович гарантировал сохранение мумии первого коммуниста страны в течение ста лет. Таким образом, профессор воздвиг себе некий невидимый мавзолей, готовый простоять долго, целые века.

Самое смешное, что Кристина родилась двадцать второго апреля. И отец много лет шутил, что в честь его дочки каждый год вывешивают флаги. А потом флаги исчезли вместе с шуткой.

Папа… Как же любила и любит его Кристина!..

Утром он первым, раньше мамы, приходил поцеловать дочку в носик и справиться о ее самочувствии. Ощущая в полусне папин поцелуй, Кристина цеплялась за отцовскую шею, не размыкая ленивых поутру век… Папа… Всегда ласковый, всегда заботливый, всегда приходящий на помощь…

В детстве Кристина часто болела. Вообще все ее главные воспоминания о том времени были тесно связаны с кроватью. Там Кристина проводила основное время своей жизни.

Ангины, корь, скарлатина… Отит, воспаление легких, ветрянка… А еще ревмокардит, артрит и гайморит… И если бы не папа…

Иногда, просыпаясь ночами, мучаясь от боли и высокой температуры, Кристина неизменно видела отца в кресле рядом с кроватью. Он дремал, уронив голову на руки, но своего поста не покидал. Папа лечил, приводил знакомых докторов, давал лекарства и травы, делал уколы, кормил, поил чаем… И вновь преданно дежурил возле постели дочки…

Он прозвал ее подарком для хирургов. Прозвище приклеилось. Хирурги обожают худых людей, в чьих животах не нужно долго разыскивать печень или селезенку — все тут как тут, под руками.

Болея, Кристина часто мечтала о том неведомом пока человеке, хирурге или другом великом враче, который спасет ее от страшной беды. Например, от смерти на операционном столе. И влюбится в нее на всю оставшуюся жизнь… Именно врач, как папа.

Болезней к ней приклеивалось море, плюс ко всему у Кристины долго не было чувства края, и она падала ночью во сне с кровати почти до двенадцати лет. Родители вечером всегда заставляли ее диван стулом или креслом. Однажды в суматохе переезда на дачу забыли это сделать, и девятилетняя Кристина свалилась с дачной кровати да еще вдобавок упала на оставленный рядом, тоже случайно, по недосмотру, чемодан и разбила о его металлический открытый замок верхнюю губу.

Кристина орала так, что разбудила и переполошила даже владельцев соседних домов. Там решили, что на дачу профессора Воздвиженского напали бандиты и зверски убивают взрослых и ребенка. Мужчины примчались на помощь, на ходу вооружившись топорами, молотками и кольями. Кто что успел схватить второпях. Увидев вооруженных полуодетых соседей, почему-то воинственно ломившихся со свирепыми лицами на террасу, Кристина перепугалась еще больше. Взрослые с большим трудом успокоили ее.

Потом родители смеялись, часто воспоминая этот случай. И радовались, что им так повезло с соседями по даче. А Кристина несколько дней через силу глотала одну лишь манную кашу. Заходили все те же соседи, теперь улыбающиеся и мирные, без всяких кольев, гладили Кристину по голове и говорили привычное о свадьбе, до которой все всегда и у всех отчего-то обязательно заживает.

Немало неприятностей доставляли Кристине и ежедневные непременные, по расписанию, завтраки, обеды и ужины. Эти постоянка и обязаловка угнетали. Кристина родилась малоежкой, а родители считали святым долгом накормить единственного ребенка, — то есть насильно, с уговорами, сказками и прибаутками впихнуть в дочь суп, мясо или макароны.

Завтраки, и обеды превратились для Кристины в ужас. Она их боялась и старалась по возможности оттянуть. Ужины проходили чуть легче — к вечеру есть немного хотелось.

Однажды утром, не в силах жевать ненавистную гречку, Кристина стала потихоньку, отворачиваясь от матери, одновременно еще что-то поджаривающей на сковородке, выплевывать кашу и прятать за диван. Вскоре, таким нехитрым образом, Кристина гречку одолела, чем порадовала мать. Правда, через несколько дней мама, убираясь на кухне, наткнулась на горку запылившейся гречки. Она все поняла, обругала дочь, почему-то обвинив в неблагодарности, и принялась вталкивать в нее еду с удвоенной силой и энергией.

К концу школы болезни отступились от Кристины, то ли побежденные ее молодостью, то ли напуганные ее отцом. Так что в институте она почти не болела.

Отец радовался и повторял:

— Было бы здоровье, остальное купим!

Папа сильно ошибался.

Правда, он попытался купить Кристине семью и счастье, и сделал это легко, ловко, играючи, в расчете на блестящую победу. Но промахнулся. Финал оказался печальным.

Кристина иногда удивлялась, почему он, умный, на редкость практичный и такой опытный, думал, будто действительно возможно все купить. Были бы деньги…

Геннадий Петрович всегда все мерит на рубли, потом — на доллары, а позже — на евро. Считал деньги всеобщим эквивалентом. Они полностью соответствовали его представлениям о глобальной независимости, неограниченной силе и оружии. И он упорствовал в своих заблуждениях и понимании жизни. Почему? Вероятно, потому, что он все-таки был недалек от истины в ее самом примитивном, простейшем осмыслении и выражении.

— Голодный врач опасен! — смеясь, повторял Воздвиженский. — И даже очень! Поэтому докторам надо платить и платить! И чем больше, тем лучше!

Виталий учился в ординатуре у Воздвиженского. Геннадий Петрович еще долгие годы, кроме нежной заботы о вожде, ректорствовал в мединституте, а иногда, крайне редко, руководил научными трудами молодых, подающих надежды медиков.

Виталий Ковригин такие надежды очень даже подавал.

2

В детстве Егор хотел стать водолазом. Мечта родилась не случайно. В маленьком городке, где он жил, было большое и какое-то подозрительное и опасное озеро.

— Гнусь! — с отвращением отзывалась о нем мать. И боязливо передергивала плечами.

Там постоянно тонули люди. Летом — вообще чуть ли не через день, особенно приехавшие в гости к родным и еще не успевшие до конца осознать подвохов тишайшего, на первый взгляд, гладко-спокойного озера. Второй, более внимательный взгляд на этого хитрого обманщика многие кинуть уже не успевали…

Осенью и весной тонули, конечно, меньше. Кому придет в голову лезть в холодную воду? И все же кому-нибудь обязательно приходило. Например, перепившимся водки или винца мужикам или полоумным спорщикам — встречались и такие. Или безрассудно влюбленным, желающим во что бы то ни стало доказать любимой свою преданность и глубину чувств с помощью купания в ледяной воде и продемонстрировать собственные силу и мужество. Дураков на земле всегда хватало.

После всех этих споров и пьянок часто вызывали водолазов. Они приезжали — неторопливые, сосредоточенные, уверенные в себе, — и шли к озеру. Довольно неуклюжие в скафандрах, водолазы бесстрашно и деловито уходили в озерные глади, властно их разбивая и, наверное, уже выучив наизусть все водоросли на дне, до мельчайшей последней травинки.

В такие дни Егор мчался на берег и упрямо торчал там до посинения. Пока, наконец, водолазы не извлекали на потревоженную серую водную поверхность очередного безумца, которому своей последней ошибки никогда больше не осознать.

Егор думал, что эти люди — водолазы-спасатели — могут все на свете, умеют то, на что не способны остальные, — простые и слабые. Правда, он не учитывал одного момента: никого спасти по-настоящему водолазам на глазах Егора так и не удалось. Но только потому, что их вызывали слишком поздно, а подлое озеро отличалось бурными подводными водоворотами и ямами, куда в два счета засасывало чересчур резвых и напрасно надеющихся на свою ловкость ныряльщиков.

Все равно водолазы выделялись среди окружающих мощью и храбростью, выдержкой и волей, статью и необычностью. И Егор хотел стать именно таким.

Однажды он решился и подошел к одному из водолазов.

— Дядя, возьмите меня с собой!

Тот задумчиво посмотрел на мальчика.

— На дно, что ли? — флегматично уточнил он хриплым басом.

Егор кивнул.

— А плавать умеешь?

— Я хорошо плаваю! Лучше всех в классе! Со мной никто равняться не может! — затараторил Егор, обрадовавшись, что с ним поддержали разговор. — И ныряю здорово! Вы сами увидите!

— А мать где?

— Дома, — удивился Егор странному вопросу. Где же ей еще быть? Ну, разве что выйдет в магазин да на огород… Мать не работала, сидела с тремя детьми, а отец слесарил на заводе.

— Вот ты, доброволец, сначала пойди от мамки письменное разрешение получи под воду лезть, а потом приходи! — добродушно ответил водолаз. — Ежели так в глубину рвешься!

Егор обиделся и больше с водолазами не заговаривал. И вообще с той поры старался пореже появляться на берегу, когда вытаскивали очередных утопленников.

Озеро словно таким образом сводило счеты со всеми вокруг живущими, будто мстило за что-то. И люди уже относились к утонувшим безразлично, как к данности, неизбежному, с чем невозможно бороться.

Однажды Егор случайно услышал покоробивший его разговор. К водолазам подошел какой-то дядька из местной власти и хладнокровно спросил:

— Ребята, у вас еще покойников не предвидится?

— Откуда мы можем знать? — развел руками тот самый водолаз, с которым Егор просился на дно. — Ваши люди тонут, с них и спрашивайте!

— Да ведь последний покойник, гость Мишариных, незапланированный был! — заявил исполкомовец.

Водолазы изумились еще больше и нахмурились.

— Мы план составили и статистику вывели, когда и сколько народу тонет. Этот оказался внеплановым! И тот дедушка, что вперед мишаринского гостя третьего дня утоп, — тоже! Вопреки нашему плану умер! Лишний!

— Ну вы и бюрократы! Совсем за своими столами очумели! — хрипло заорал знакомый Егору водолаз. — Развели бумаг! Они у вас даже для сортира не годятся! И куда вы этот план по покойникам девать собираетесь?! Кому представлять?! Может, в Москву вышлете? Для одобрения и визы высшего начальства? Во идиоты! Вы бы лучше разок с нами на глубину спустились, чем стулья без толку штанами полировать! Глянули бы на самое дно — больше на придумывание дурацких документов не потянуло бы! Гарантирую!

Но дядька под воду, конечно, не полез, а надулся, сделал оскорбленное лицо, повернулся и важно удалился полировать блестящие исполкомовские стулья дальше.

Как-то летним, мучительно жарким полднем, когда подростки и малышня не вылезали из воды, несмотря на отчаянную брань и строгие запрещения матерей, нередко хватающихся за ремни, водолазы вытащили из воды незнакомую девушку. Ее почему-то никто не признал. Жители городка вроде бы никогда раньше не видели и ничего о ней не знали — ни к кому приехала, ни откуда.

Егор в замешательстве смотрел на сметанно-белое тело девушки, едва прикрытое изодранным купальником, на ее длинные, потемневшие от воды волосы, на неприятно открытый синеватый рот…

— Она хотела стать русалкой, а ей не дали! — вдруг осуждающе проворчала рядом, под боком у Егора, его младшая сестра, шустрая Верка. — Зачем ее вытащили? Она собиралась жить в воде, а не на земле!

— Как это? — изумился Егор.

— Ты Гоголя читал? Про утопленницу? — прошептала начитанная сестренка. — А здесь тоже русалок видимо-невидимо!

— Ну, пока что больше невидимо! — усмехнулся Егор. — Я не встретил еще ни одной.

— Так разве на них днем смотрят? — пренебрежительно скривилась Верка. — Днем они из воды даже не показываются. А ты вот приди сюда ночью, сразу и увидишь! Целый хоровод. — Она пугливо поежилась, очевидно представив себе эту картину в лунном блекло-призрачном свете. Как у Гоголя.

Егор отправился на поиски русалок в тот же вечер.

Ускользнуть из дома ему ничего не стоило. Все спали крепко. Егор сунул в карман ключи, осторожно прикрыл за собой дверь и торопливо зашагал к озеру.

Хитро изогнувшийся в небе месяц светил довольно исправно. Тучи ему почти не мешали. Фонарями городок Егора был не избалован, но на темноту здесь никто особо не сетовал. Привыкли к добрым и щедрым звездам и не менее ласковой луне.

Егор проворно дошел до озера, уселся на большую кочку под старой ивой, широко разбросавшей ветки прямо над самой водой, и стал ждать. Сначала он сидел терпеливо и тихо, но вскоре заелозил и завертелся на месте. Скучно и чуточку страшновато. Хотя Егор не очень понимал, чего тут можно бояться. Местных дебоширов и пьяниц он отлично знал, как и они его. Окрестные собаки тоже давно ему знакомы все до одной. Поэтому не пристанут. А русалки, которые вдруг выскочат со смехом из воды, защекочут и утащат за собой в озеро… Да это глупые сказки маленькой Верки и ее таких же сопливых подружек! И фантазии Гоголя. А если нет?.. Если это вовсе не сказки и не фантазии?.. Что тогда?..

Егор вспомнил сегодняшнюю утопленницу, такую красивую и холодную… С намотанным на руках зеленовато-желтыми, липкими, мягко-противными водорослями. И казалось, что именно они не пускали девушку на поверхность, к воздуху, пока, наконец, водолазы не оборвали их. Но слишком поздно… Или совершенно напрасно, зря?.. Эта незнакомка с длинными волосами хотела жить в воде, сказала Верка… А люди оказались такими нечуткими, жестокими и недогадливыми…

Озеро слегка пошевеливалось перед Егором, безмолвное и безмятежное. Гладко-прекрасное. На далеком противоположном берегу деревья темнели глухой стеной, словно там стоял непроходимый лес. На самом деле на том берегу безуспешно тянулся вверх всего лишь чахлый лесочек, удивительно преображенный и приукрашенный тьмой, создающей свои собственные и какие-то преувеличенные образы.

Русалки обычно водят на поляне хороводы, вспомнил Егор. Под луной. И вздрогнул.

Месяц продолжал изливаться почти домашним светом. Сонно помаргивали маленькие звезды. Никто не тревожил озерную гладь. В кустах недовольно возился и сопел ветер. И тут Егор увидел ее… Правда, она была почему-то одна… Но мало ли что… Наверное, другие русалки присоединятся к ней позже, через несколько минут…

Егор втянул голову в плечи и сжался в крохотный серый комочек, стараясь, чтобы она его не заметила. И остальные тоже не увидели. Абсолютно голая — а Егор еще никогда в своей жизни не видел раздетых женщин, даже на картинах, — русалка поднялась из высокой, взволнованно зашумевшей травы и спокойно прошла к воде, осторожно ступая. А потом почти бесшумно окунулась в озеро.

Притаившийся Егор с огорчением думал, что она теперь исчезнет в своей любимой, родной воде. Уйдет к себе на дно, не позволив ему на себя наглядеться. Но не тут-то было… Немного поплавав неподалеку от берега и слегка поплескавшись, русалка так же неторопливо вышла из озера. Егор в замешательстве и смущении рассматривал ее плотные груди, слегка круглившийся живот, длинные крупноватые ноги… Ноги… Но ведь у русалки должен быть хвост… А как там у Гоголя?.. Спросить бы у Верки…

Русалка шла по траве туда, откуда она совсем недавно встала.

— Иди сюда, киса… — раздался внезапно из кустов мужской хрипловатый басок, чем-то напоминающий голос водолаза.

Егор растерялся. Кто это? Такой же караульщик, как он?.. А где же ее подружки-утопленницы?

Русалка засмеялась и шагнула на голос.

— Киса… Лапа… — забормотал хрипатый. — До чего ж хороша… Прямо глаз не отвести…

— Ну и не отводи! — опять с удовольствием засмеялась русалка. — Любуйся хоть всю жизнь!

— Всю жизнь? — протянул голос. — Хитрюга! Ишь, чего захотела… Всю жизнь… Хочешь повесить на меня слишком большой срок? Вроде пожизненного заключения. Ну, иди ко мне…

Из высокой травы вверх потянулись две здоровенные ручищи, и русалка с хохотом упала прямо в них. Потом началась какая-то возня, донеслись звуки поцелуев, невнятный шепот, постанывания…

Ветер в кустах завозился еще недовольнее, что-то забурчал, заворчал. И отчего-то покрасневший Егор бросился домой. Ухмыляющийся месяц, верный охранник, проводил его до самых дверей.

В квартиру Егор вернулся незамеченным и тотчас лег спать. Но нехорошие догадки и смутные подозрения терзали и преследовали его несколько недель, пока он не отважился, наконец, расспросить отца. С ним и с матерью у Егора давно сложилась прочная дружба. Все трое детей родителям доверяли, что в семьях случается не часто.

— Папа, — обратился к отцу вечером Егор, — я недавно видел русалку. Возле озера… Но она была какая-то странная…

Отец очень заинтересовался услышанным.

— Ты, значит, в одиночку возле озера пасешься? Тебя мало предупреждали? Или утопленников не видал? Мы же с тобой вроде как договорились обо всем…

Егор смутился. Он действительно уже не раз обещал родителям обходить стороной коварное озеро.

— Я не купался. Просто смотрел… Но она почему-то вышла не из воды, а из травы. Поплавала — и снова на берег… А там ее кто-то ждал. Какой-то дядька… Наверное, она пробовала заманить его в воду навсегда… Но у нее не было хвоста. Обыкновенные ноги, как у всех людей…

Егор вспомнил эти обыкновенные ноги и вновь покраснел. Отец призадумался, внимательно оглядывая сына.

— И когда же ты ее видел, эту заманчивую?

— Дней десять назад… Или немного больше. Я ночью ходил на озеро, когда вы спали, — повиноватился Егор. — Мы с Верой думали, что там водятся русалки. Короче, я хотел проверить, а вдруг правда?..

— Сынок, — с серьезным видом отозвался отец, — тут вот какое дело… Ты уже не малое дитя и должен знать о жизни побольше, чем до сих пор. Мать, ты нам пока не мешай, — попросил он вошедшую в комнату жену. — У нас будет долгий мужской разговор… На двоих.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15