Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Иисус неизвестный

ModernLib.Net / Философия / Мережковский Дмитрий Сергееевич / Иисус неизвестный - Чтение (стр. 42)
Автор: Мережковский Дмитрий Сергееевич
Жанр: Философия

 

 


XIV

      И была (на кресте) надпись вины Его: «Царь Иудейский» (Мк. 15, 26), —
      сделанная, должно быть, черными буквами на белой дощечке, titulus, ???????, той самой, что несли перед Ним давеча в крестном шествии, а теперь прибили над головой Его к верхнему концу столба. Буквы шли, вероятно, для четкости и сбережения места, не в строку, а в три столбца, на трех языках, «еврейском, греческом и римском» (Ио. 19, 21). В этой трехъязычной надписи — первое явление Христа — Царя Всемирного.
      Будет возвещена сия Блаженная Весть Царства по всей вселенной, во свидетельство всем народам (Мт. 24, 14), —
      это слово Господне здесь уже, на кресте, исполняется: только эти, пронзенные гвоздями руки обнимут мир; мир обойдут только эти пронзенные ноги.
      Итак, Ты — Царь? —
      на этот вечный вопрос Пилата — Рима — мира — вечный ответ Того, Кто стоит на жалкой подножной дощечке креста:
      ты говоришь, что Я — царь. (Ио. 18, 37.)
      И сколько бы люди ни ругались над Ним, знают они, или узнают когда-нибудь, что Царь единственный — Он.
      Первосвященники же Иудейские сказали Пилату: не пиши: «Царь Иудейский», но что Он говорил: «Я — Царь Иудейский».
      Но Пилат отвечал им: что я писал, то писал. (Ио. 21–22.)
      Слишком похоже на Пилата — на весь Рим — это «каменное» слово: quod sripsi, sripsi, чтобы не быть исторически подлинным. Или еще сильнее, точнее: quod scriptum est, est scriptum, «что писано, то писано».
      Сын человеческий идет, как писано о Нем. (Мк. 14, 21.)
      Сказываю же вам (о том) теперь, прежде чем сбылось, дабы, когда сбудется, вы поверили, что это Я. (Ио. 13, 19.)
      Так же, как это слово Пилата, — здесь, на Голгофе, все божественно двусмысленно, пророчески прозрачно, как бы внутренним свечением светится.

XV

      Крест, нарисованный красными полосками, чуждый, страшный, мохнатый, точно из звериного меха, на речной гальке найденный в Мас д'Азильской ледниковой стоянке; бронзовые, Бронзового века, крестики-спицы в колесиках; крест бело-серого волнистого мрамора, найденный в развалинах Кносского дворца на о. Крите, от середины или начала II тысячелетия; множество крестов — на Юкатане, в царстве Майя. Крит и Юкатан — может быть, две единственные уцелевшие сваи рухнувшего моста-материка через Атлантику — того, что миф называет «Атлантидой», знание — «праисторией», а Откровение — «первым, допотопным человечеством», — и на обеих сваях — Крест. Что это, случай или пророчество? Выбор и здесь, как везде в религии, свободен. Но если даже все эти кресты — лишь «солнечно-магические знаки» — упрощенные, с отломанными углами, свастики, то возможная чудесность в сходстве доисторического креста с Голгофским не отменяется, потому что и он в известном смысле — «магический знак» победы вечного Солнца — Сына.
      О, несмысленные и медлительные сердцем, чтобы веровать всему, что предсказали пророки (Лк. 24, 25), —
      не только в Израиле, но и во всем человечестве!
      Крест на Голгофе как бы откинул назад, до начала времен, исполинскую тень, движущуюся так, что по ней можно узнать, что произойдет на кресте, как по движущейся тени человека можно узнать, что делает сам человек.
      Руки и ноги Мои пронзили.
      Делят ризы Мои между собою, и об одежде Моей кидают жребий. (Пс. 21, 17, 19).
      «Этого не могло быть, потому что это слишком точно предсказано», — решает кое-кто из левых критиков: но ведь может быть и наоборот: это было, и потому, предсказано. Выбор и между этими двумя возможностями опять свободен.
      «Петельный крест», ankh, у древних египтян — знак «вечной жизни», а древнемексиканское племя тласкаланов (Tlaskalan) называет ствол дерева в виде креста с пригвожденной к нему человеческой жертвой Древом Жизни. Это почти так же «удивительно — ужасно», как возможное предсказание Голгофы в псалме Давида.
      Точность почти геометрическая, с какою откинутая назад, до начала времен, движущаяся тень Креста совпадает с тем, что происходит на Кресте, — вот «удивительное — ужасное» в этих возможных пророчествах или случаях. Здесь уже сама история, как бы не вмещаясь в себе, переплескивается в мистерию.
      То, что Иисус распят, кое для кого почти так же невероятно, как то, что Он воскрес.

XVI

      Подлинно ли евангельское сокровище семи крестных слов Господних? Точное знание могло бы нам ответить: никакой человек, находясь в таком физическом состоянии, в каком находились распятые, после одного или двух часов не мог бы сохранить способность членораздельной речи. Если тело человека, Иисуса, во всей жизни Его подчинено законам естественным, что на кресте всего очевиднее, потому что крайний отказ от чуда — Крест, то нет никаких оснований предполагать, чтобы Иисус «чудом» сохранил способность речи до последнего вздоха. Это подтверждается и евангельским свидетельством. Марк и Матфей помнят только одно крестное слово Господне, да и то не Его собственное, а лишь стих Псалма. Все остальные шесть часов на кресте (по Маркову счету) Иисус молчит. С этим свидетельством двух первых синоптиков совпадает и свидетельство IV Евангелия. Сказанное будто бы Господом «любимому ученику» о матери Своей перенесено сюда, на крест, как мы сейчас увидим, из другого места и времени, а из остальных слов у Иоанна первое: «жажду» (19, 28), — сказано за несколько минут до смерти, а последнее: «совершилось» (19, 30), — в самый миг смерти; все же остальные три часа (по Иоаннову счету) Иисус молчит.
      Судя по тому, как неизгладимо запомнились первым двум синоптикам два предсмертных вопля Иисуса, все остальные шесть часов не слышно от Него не только ни слова, но и ни звука, ни стона, ни жалобы, по Исаиину пророчеству (53, 7):
      как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзает уст Своих.
      Это-то непостижимое, нечеловеческое молчание в муках нечеловеческих, эта божественная в них тишина больше всего, вероятно, поражает «заведующего казнью» римского сотника и заставляет его, «став напротив», вглядеться пристальней в лицо Умирающего. Много, должно быть, смертей видел он, но такой, как эта, — никогда.
      Иисус молчит на кресте, потому что все, что Он чувствует, — уже по ту сторону слов. Но смысл молчания верно угадан, измерен, насколько это для человеческого слова возможно, в семи крестных словах — как бы семи окнах на семь ступеней Агонии — головокружительно в ад нисходящей лестницы.
      В разных евангельских свидетельствах могут быть если не количественно, то качественно, разные пути и меры познания, более внешнего или более внутреннего. Какая мера глубже и проникновеннее, этого нельзя решить, а может быть, и не надо решать, потому что все одинаково подлинны и необходимы для нас.
      Как Иисус умирал, мы лучше знаем — или могли бы знать — по семи крестным словам, чем если бы стояли у подножия креста и своими ушами слышали, своими глазами видели все.

XVII

      Первое слово:
      Отче: прости им, ибо не знают, что делают. (Лк.?8, 34).
      По-арамейски:
      Abba! scheboh lehon etehon hokhemin ma'abedin.
      Слово это, если и не было услышано из уст Его, то по лицу Его могло быть угадано или «смотревшими издали» женами еще тогда, когда Он проходил мимо них, на Голгофу, или кем-нибудь из стоявших вблизи, когда Он уже висел на кресте. Как бы то ни было, но глубже, чем в этом слове, заглянуть в сердце Господне, в первые минуты крестных мук, не мог бы и ангельский взор.
      Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас (Мт. 5, 44), —
      сказано там, на горе Блаженств, а здесь, на Голгофе, сделано. Молится Иисус за убийц Своих, не только настоящих, но и будущих, — за весь человеческий род.

XVIII

      Только один Лука помнит это слово прощения, помнит только он один и другое слово:
      дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших;
      ибо приходят дни, в которые скажут: «блаженны неплодные, и утробы неродившие, и сосцы не питавшие!»
      Тогда начнут говорить горам: «Падите на нас!» и холмам: «Покройте нас!»
      Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет? (Лк. 23, 27–34).
      Очень возможно, что слово это где-то когда-то было действительно сказано Господом — только не в Крестном шествии, как думает Лука: падая под тяжестью креста, Иисус так же, вероятно, молчал, как на самом кресте.
      Между тем словом прощения и этим, как будто непрощающим, противоречие кажется неразрешимым. Кто — «сухое дерево»? Только ли Израиль? Нет, весь человеческий род.
      Да придет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле… Истинно говорю вам, что все сие придет на род сей. (Мт. 23, 35–36.)
      Если «вся кровь», то, уж конечно, и эта, пролитая на Голгофе в величайшем из всех когда-либо на земле совершенных злодеяний. Как же Сын молится: «Отче! прости», — зная, что Отец не простит? В догмате это противоречие неразрешимо, но, может быть, разрешается в опыте. Не за всех убийц Своих молится Иисус, а только за «незнающих»: кто знает, тот непростим.
      Здесь, на Голгофе, совершается не рабское, необходимое, а свободное, возможное, спасение мира. Высшая мера любви божественной дана и здесь, как везде, в свободе человеческой.
      Но, кажется, последняя неисследуемая для нас глубина этого слишком привычного и потому как будто понятного, а на самом деле одного из неизвестнейших, непонятнейших слов Господних — еще не в этом.
      Все могут спастись, но могут и погибнуть. Все ли спасутся или не все, а только «избранные»? В этом-то вечном вопросе — вся крестная мука, Агония Его и наша.
      Жертва Голгофская не тщетна: если и второе наше человечество так же погибнет, как первое, не искупив величайшего из всех злодеяний — убийства Сына Божия людьми, то искупит его и спасется третье и, может быть, два первых спасет.
      Когда же (Отец) все покорит (Сыну), то и сам Сын покорится Покорившему все Ему, да будет Бог все во всем. (1 Кор. 15, 28.)
      Если так, то крестная молитва Сына: «Отче! прости их», — не значит ли: «прости всех»!

XIX

      Распявшие же Его делили одежды Его, кидая жребий, кому что взять. (Мк. 15, 24.)
      Так у синоптиков, а в IV Евангелии подробнее:
      воины же, когда распяли Иисуса, взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части; (взяли) и хитон; хитон же был нешитый, а весь тканый сверху.
      Судя по этому дележу, одежда Иисуса, так же как всякого тогда иудея, даже самого бедного, состоит из пяти частей: хитона-рубашки, плаща, пояса, головного платка и сандалий. Если каждый из трех крестов стережет «четверица», ?????????, палачей-ликторов — обычное для крестной казни число, то эти-то четверо и делят одежду Иисуса на четыре части, и каждый берет себе одну цельную часть; пятая же — хитон-рубашка — остается неразделенною: надо бы разодрать ее, чтобы разделить, — лишив главной цены. Вот почему воины
      сказали друг другу: не будем раздирать ее, а кинем о ней жребий, чья будет. (Ио. 19, 23–24.)
      Все это так живо и наглядно, что лучше не мог бы рассказать и очевидец. Живости, а также исторической подлинности всего свидетельства не только не ослабляет, а, напротив, усиливает делаемый тут же вывод об исполнении пророчества, может быть, «догматический» кое для кого из нынешних читателей, но для тогдашних — опытный, потому что все к Иисусу близкие люди не могли не сделать того же вывода, если не во время самого дележа, не даже в самый день распятия, не в первые дни после него, то все-таки очень скоро:
      так (поступили воины), да сбудется реченное в Писании: «Ризы Мои разделили между собою и об одежде Моей кидали жребий». (Ио. 19, 24).
      «Этого не было, потому что это слишком точно предсказано», — решит опять «историческая» критика. Но вот вопрос: кем предсказано, иудейским пророком или римским законодателем: «одежды казнимых», panicularia, берут себе палачи, speculatores? Или «вымысел» Иоанна так искусен, что согласует псалом Давида с Римскими Дигестами? Вот к каким нелепостям приводит мнимоисторическая критика.
      Слишком «чудесно» такое совпадение истории с пророчеством, и потому «недействительно»? А что, если наоборот: слишком действительно и потому чудесно? Между этими двумя возможностями выбор опять свободен.

XX

      Меньше всего, конечно, думает Иосиф Флавий о нешитом хитоне Господнем, когда вспоминает, что нижняя риза иудейских первосвященников — точно такой же хитон — вся сверху тканая рубаха без рукавов.
      Так же и Филон Александрийский о хитоне Господнем думает меньше всего, когда в нешитой ризе первосвященников видит таинственный прообраз «единого и неделимого Слова-Логоса, совокупляющего все части сотворенного Им космоса».
      Если бы и в Иоанновом свидетельстве о хитоне Господнем присутствовала мысль об этих двух мистериях: «Иисус-Первосвященник» и «Логос в космосе», — то этим вовсе еще не отменялась бы историческая подлинность самого свидетельства.

XXI

      Тканая рубаха, плод искусной, трудной и долгой женской работы, — такая же роскошь для Нищего, такой же драгоценный дар любви, как вифанийское миро. Если не Мария, Матерь Господа, то, может быть, «другая Мария», Неизвестная соткала ее; Брату, Сыну, Жениху — Сестра, Мать, Невеста; Иисусу — Мария; Неизвестному — Неизвестная. Нижняя риза эта на теле Возлюбленного — как бы вечная тайная ласка любви.
      Здесь, на Голгофе, в толпе галилейских жен, «смотрящих издали», смотрит, может быть, и она, как руки палачей бесстыдно прикасаются к только что теплой от тела Его, вифанийским миром еще благоухающей одежде Любимого; слышит, может быть, и она, как звенят кинутые в медный шлем игральные кости — жребии, и так же, как давешний громкий стук молотка, пронзает ей сердце этот тихий звон.

XXII

      Если все еще Иисус помнит о земном в неземной Агонии, то не прошло ли и по Его душе, как тень от облака по земле и тень улыбки по устам, воспоминание о пророчестве:
      ризы Мои делят между собою и об одежде Моей кидают жребий? (Пс. 21, 19.)
      Все исполнится, «как должно», йота в йоту, черта в черту. «Сыну человеческому должно пострадать», — слово это, повторенное столько раз на Крестном пути ученикам, не повторяет ли Он и теперь, на кресте, Себе самому: «Должно! должно! должно!» — и вдруг, как все тело пронзающая боль от судорожно дернувшейся и гвоздную рану в ладони раздирающей руки: «А может быть, и не должно?»
      И ниже, все ниже спускается головокружительная лестница в ад.

XXIII

      Проходящие же ругались над Ним, кивая головами своими и говоря: эй ты, разрушающий храм и в три дня созидающий! Спаси себя самого и сойди с креста. Также и первосвященники и книжники, насмехаясь, говорили между собою: других спасал, а себя не может спасти. (Мк. 15,29–31.)
      …Если он — (Мессия) Царь Израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в него!
      Уповал на Бога; пусть же теперь Бог избавит его, если он угоден ему; ибо он говорил: «Я Сын Божий». (Мт. 27, 48–49.)
      Ненависти даже нет у них к Нему — только смех. Кроме смеха, ничего уже не увидит, не услышит до конца. «Соблазн Креста», skandalon, «стыд», «срам», «смех», «поругание святыни»: вот все, что у Него осталось от царства Божия. Как бы Им самим дело Его погублено, сведено к смешному и жалкому. «Жалкою смертью кончил презренную жизнь», — скажут враги Его, и хуже еще скажут полудрузья: «Жалкою смертью кончил великую жизнь».

XXIV

      Также и разбойники, распятые с Ним, поносили Его, —
      так у Марка (15, 32) и у Матфея (27, 44), а у Луки не так, может быть, потому, что те смотрят «издали», извне, а этот — изнутри, и лучше видит.
      Один из распятых (с Ним) злодеев поносил Его, говоря: если Ты — Христос, спаси Себя и нас.
      А другой унимал его и говорил: или Бога ты не боишься, когда сам осужден на то же?
      Но мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли. А Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу, помяни меня. Господи, когда приидешь в царствие Твое (Лк. 23, 39–42).
      Более чем вероятно, что этот разговор двух, а если Иисус отвечает им, трех повешенных, — не мог происходить в действительности все по той же причине: через час-два после распятия люди утрачивают способность членораздельной речи. Но что из того? Только ли сердцем это подслушано или также ухом, это все-таки было, есть и будет в сердце Господнем и нашем. Слово это слишком необходимо, человечески божественно, чтобы могло быть «измышлено», как «миф».
      «Вспомни обо мне, Господи, когда придешь в царство Твое», — смысл этих слов по-арамейски: Mari anhar li kidete bemal kutah, — тот, что «Царство» Иисуса — не будущее, а уже настоящее: будет Иисус во втором Пришествии Своем Царем для мира, для всех, а для самого разбойника Он уже и сейчас на кресте — Царь. Только такая сила веры и могла спасти кающегося разбойника.
      Слово это, сказанное хотя бы и не во внешней, а лишь во внутренней действительности, не в истории, а в мистерии, уже потому исторически значительно, что показывает такое же возможное разделение человеческих душ и здесь, на Голгофе, как там, во дворе Каиафы и в претории Пилата; «некоторые, ?????,» (??. 14, 65), — пусть многие, пусть почти все, — ругаются над Иисусом, но не все: кто-то все еще верит в Него и распятого. Так же, как здесь, на кресте, два разбойника, все человечество, разделится надвое крестом, как мечом.
      Думаете ли вы, что Я пришел дать мир на земле? Нет, говорю вам, но разделение. (Лк. 12, 51).
      Если бы не это, то надо бы поставить на всем человечестве крест.

XXV

      И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, —
      а в кодексе Cantabrigiensis D еще сильнее:
      дерзай! ??????: сегодня же будешь со Мною в раю. (Лк. 23, 42.)
      Вот второе крестное слово Господне — второе окно в Агонию.
      Если мука Распятого есть Сошествие в ад, то уже из ада Иисус видит рай. «Ад отделен от рая только на ладонь руки, так что те, кто в аду, и те, кто в раю, видят и слышат друг друга», — по чудному слову Талмуда. Ад отделяет от рая, гору Страстей — от горы Блаженств, только Его пронзенная длань.
      «Дерзай!» — в слове этом освещается надеждой бесконечной, как неугасимой лампадой, самая черная тьма смерти. «Можешь спастись», — говорит до конца погибающему миру Спаситель мира.

XXVI

      Матерь Его, и сестра матери Его, (и) Мария Клеопова, и Мария Магдалина стояли у креста…
      Он же, увидев матерь (Свою) и ученика, тут же стоящего, которого любил, говорит матери: женщина! вот сын твой. Потом говорит ученику, вот матерь твоя. (Ио. 19, 25–27.)
      По-арамейски:
      itta ha berich — ha immah.
      Если Марк и Матфей помнят о «смотрящих издали», стоящих вдали, то могли ли они забыть стоящих вблизи — «любимого ученика» и матерь Иисуса? Мог ли забыть и Лука, помнящий пророчество (2, 35):
      и тебе самой меч пройдет душу, —
      что матерь Господа стояла у креста и меч прошел ей душу? Если же такое забвение всех трех синоптиков слишком невероятно, то, вопреки IV Евангелию, ни «любимого ученика», ни Иисусовой матери у креста не было. Но так же невероятно, чтобы вместе с галилейскими женами, пришедшими с Иисусом в Иерусалим, не пришла и матерь Его; это еще тем невероятнее, что, по свидетельству Луки, она была там в последний из тех сорока дней, в которые Господь по воскресении своем являлся ученикам (Д. А. 1, 14). Будучи же в Иерусалиме в Страстную Пятницу, могла ли она не быть у креста? Могла, но только в том случае, если такова была воля Сына ее. Мать Свою пощадить, не дать ей увидеть Себя на кресте — это понятно и для нашей любви человеческой, а для Его, божественной, — тем более.
      Очень возможно, что Иисус действительно завещал матерь Свою «любимому ученику», но не с креста, а в один из последних дней Своих или даже часов, когда уже знал, что не только дни, но и часы Его сочтены, — на Тайной Вечере или на пути в Гефсиманию; очень возможно, что им обоим назначил Он свидание, но не у креста, в смерти, а за крестом, в Воскресении.
      Но, где бы ни была матерь Его в тот час, когда Сына ее распинали, всюду слышала она стук молотка по длинным «крестным гвоздям», masmera min haselub, и меч прошел ей душу.
      Stabat mater juxta crucem,
      Dum pendebat filius, —
      это не однажды было, а есть и будет всегда.
      Только самое «духовное», «небесное» из всех Евангелий помнит земную любовь Сына к матери земной. В муках нечеловеческих все еще любит Он ее с такой человеческой нежностью, как никто никогда никого не любил.
      Обе Марии, одним мечом пронзенные, стоят у креста: Мать и Невеста; та, кто Его родила, и та, кто первая увидит Воскресшего.

XXVII

      В шестом же часу настала тьма по всей земле и продолжалась до часа девятого. (Мк. 15, 33.)
      Или, по нашему счету, от полдня до трех часов. Очень древний апокриф, «Евангелие от Петра», кажется, верно толкует Марка: «Тьма настала по всей земле Иудейской». Так же толкует и Ориген. Зная, что тьма не могла быть от солнечного затмения (как думает, кажется, Лука, 23, 15: «солнце затмилось»,), потому что в пасхальное полнолуние затмение невозможно астрономически, предостерегает Ориген усердствующих не по разуму: «Как бы желая усилить чудо, не сделаться нам предметом насмешки для мудрых века сего и не породить в разумных людях скорее неверие, чем веру». Но то же «Евангелие от Петра» знает, что тьма была такая глубокая, что «люди (должно быть, в Иерусалиме), думая, что наступила ночь, засветили огни».
      Что же это за тьма? Нынешние жители Иерусалима хорошо знают солнечному затмению подобную тьму хамзина, сначала серую, потом желтую, коричневую и, наконец, почти черную, так что и в самом деле в городе зажигаются дневные огни.
      Землю омрачу среди светлого дня, говорит Господь (Ам. 8, 9), —
      не вспомнил ли это пророчество кое-кто из иудеев, видя Голгофскую тьму? Вспомнил, может быть, и Пилат пророчество Виргилия:
      …Кто посмеет сказать: «лживое солнце»?..
      Если под темною ржавчиной скроет оно свой лик лучезарный, —
      Вечной ночи века нечестивые будут страшиться.
      Как ни привыкли иерусалимские жители к хамзину, не напал ли ужас на тех, кто ругался только что над Распятым, когда зачернели в полуденной тьме три крестных виселицы с чуть бледневшими на них телами повешенных?

XXVIII

      И (воины) сидя, стерегли Его там. (Мт. 27, 36.)
      Три часа уже сидели сторожа, и, сколько еще просидят, не знали: суток по двое жили иногда распятые и, если палачи из милости не перебивали им голеней дробящей кости железной дубиной (crucifragium), умирали только от жажды и голода. Страшно медленное наступление смерти — главная мука распятых: зная, что умрут наверное, — когда, не знают; и мука им кажется вечной.
      Сами римляне, сделавшие крест обычной казнью (не для себя, впрочем: римских граждан освобождал от нее закон), говорят о ней с отвращением и ужасом: «казнь жесточайшая и ужаснейшая», crudelissimum, teterrimutque supplicium; «изысканнейшая пытка», exquisita supplicia, по слову Цицерона. Так оно и есть: дьяволом самим внушенное людям сладострастие мучительства — вот что такое крест.
      Кровь, текущая из гвоздных ран на руках и ногах, скоро от воспаления и опухоли останавливается, и наступает оцепенение всех членов, с бьющей лихорадкой, палящей жаждой и смертной тоской, ужаснее всех мук. Все еще жив человек: видит, слышит, чувствует все, но уже неподвижен, как труп: корчиться даже не может от боли, когда судорожным движением тела снова раздираются только что затянувшиеся раны от гвоздей на руках и ногах; пошевелиться не может, чтобы отогнать мух и оводов, нападающих на все тело его — сплошную после бичевания рану.
      Шел Иисус на все это и знал, что все это — ничто перед той последней мукой, которая наступит для Него, когда Он будет покинут Отцом. Знал, что это будет, и на это шел.

XXIX

      Около девятого часа возопил Иисус громким голосом. «Элои! Элои! ламма савахтани?», что значит. «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мк. 15, 34).
      Это четвертое крестное слово, кажется, единственное, сказанное не только во внутренней действительности — в мистерии, но и во внешней — в истории.
      Будет ли что-нибудь страшнее этого для нас на том свете, мы не знаем, но знаем, что здесь, на земле, это — самое страшное. Сколько бы люди ни привыкали к этому — не привыкнут; сколько бы этого ни притупляли — не притупят: это все еще режет их по сердцу так, как будто слышат они слово это из собственных уст Распятого. Но вот что удивительно: как оно людям ни страшно, смутно чувствуют они, что оно им все-таки дорого так, что всякую попытку отнять его у них, уничтожить (а притуплять его и значит уничтожать), отвергают они заранее. Когда Афанасий Великий хочет нас уверить, будто бы слово это сказано Иисусом только для того, чтобы «обмануть сатану и тем вернее победить его», то он так же забывает о Сыне человеческом, как забывают о Сыне Божьем те, кто хотел бы нас уверить, будто бы Иисус, умирая, не мог этого сказать, если бы не отчаялся во всем и не отрекся от всего, чем жил и за что умер.
      Слово это не менее страшно оттого, что Иисус будто бы повторяет в нем только стих Псалма (21–22, 2). Слишком очевидно, что, произнося в такую минуту хотя бы и чужое слово, Он делает его Своим. Смутная же догадка о том, что, произнося первый стих Псалма, Он уже думал о последних стихах, где невинно страдающий и Богом на время оставленный Праведник снова принят в милость Божию, — догадка, будто бы Иисус думал об этих стихах и только не успел их произнести, потому что смерть наступила случайно слишком рано (как будто в смерти Сына Божия может быть «случайное»), — странная догадка эта ни на чем в евангельских свидетельствах не основана.
      Нет, тщетны все попытки притупить соблазн и ужас этого слова; меру ужасного и соблазнительного в нем, а также и меру исторически подлинного дает уже одно то, что слово это умолчано в III и IV Евангелиях (как будто можно замолчать такое слово). «Вымысел», «миф» никогда не вложил бы его в уста Господни. Мысль, что последние слова, сказанные Отцу умирающим Сыном: «Ты Меня оставил», — не могла бы войти в душу первохристианства, не будь они действительно сказаны, или по крайней мере не будь в них верно угадан действительный смысл последнего вопля Господня.

XXX

      Только один из четырех Евангелистов — Марк-Петр — помнит и повторяет эти слова, если не из уст Петра услышанные, то все же в духе Петра сказанные, и только, очевидно, вслед за Марком повторяет их Матфей. Если же Петр смеет повторить их первый, то потому, что он бесстрашнее и страстнее всех к страстям Господним. «Я сораспялся Христу» (Гал. 2, 19), — мог бы он сказать, как никто из них. О Кресте говорит как будто уже с креста: недаром сам будет распят. Главное для него — показать всю глубину Страстей Господних. Выпить чашу смерти не до дна значило бы для Иисуса совсем не выпить: «как бы тенью только страдать, умереть», passum fuisse, quasi per umbram, по слову докетов, — вот что знает Марк-Петр, как, может быть, никто из четырех свидетелей.
      Вся ближайшая к Иисусу община идет путем того же религиозного опыта, как Марк, судя по некоторым, очень древним, кодексам Евангелия, где вместо нашего канонического чтения: «Для чего Ты Меня оставил,?» — сильнее: «За что Ты предал Меня поруганию,?» — или еще сильнее: «За что Ты проклял Меня», maledixisti?
      Тем же путем пойдет и Павел:
      сделался (Христос) за нас проклятием, ??????. (Гал. 3, 13.)
      И Послание к Евреям (2, 9):
      …смерть вкусил за всех, вне Бога, —
      в «отвержении», в «проклятии».
      Какие бы, впрочем, слова ни были сказаны в последнем вопле Распятого, мы можем судить по этому религиозному опыту ближайшей к Иисусу общины, что увидели стоявшие у креста, заглянув в сердце Господне через это четвертое слово — окно в Его Агонию. Только здесь, на кресте, в первый и единственный раз в жизни Сын называет Отца уже не «Отцом», а «Богом» (Elohi, по-еврейски у Марка; Eli, по-арамейски у Матфея, 27, 46), как бы усомнившись в том, что Он — Сын Отца. То, чего Иисус так страшился, с чем до кровавого пота боролся в Гефсимании, о чем молился Отцу: «да минует», — не миновало — совершилось на Кресте: Сына оставил Отец, скрыл от Него лицо Свое, как солнце в наступившей тьме Голгофы.

XXXI

      Мука всех агоний земных, жало всех смертей — в этом одном слове: sabachtani
      Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа? (Осия 13, 14).
      Вот она, здесь, в этом последнем вопле Сына, покинутого, «проклятого» Отцом. Звук этого вопля — точно замирающий звук камня, брошенного в бездонный колодезь. Слышится — видится в нем как бы Сошествие в ад, до последних глубин преисподней. Звук уже замер, а камень все еще падает, падает, — будет ли конец падению? знает ли Сходящий в ад, что сойдет в него до конца и выйдет?
      Смерть — проклятие всей твари Творцом: смерть приняв, должен был Сын принять на Себя «проклятие» Отца. Смерть человека Иисуса единственна, так же как Он сам — Единственный. Смерти всех живых — бесконечно малые части одного целого, дроби одной единицы — смерти Господней. Умер Один за всех, чтобы в Себе одном всех воскресить.
      Только светом Воскресения озарится Голгофская тьма — Сошествие в ад; только один ответ на вопрос: «Для чего Ты Меня оставил?» — Воскресение. Если нет Воскресения, то этим последним словом Сына к Отцу вся Блаженная Весть, Евангелие, поколеблена; если Христос не воскрес, то Иисус «напрасно умер» (Гал. 2, 21). Только исходя из Воскресения, можно понять Крест.
      Я должен больше, чем верить, что Христос воскрес; я должен это знать, как то, что я — я. Так именно это и знает Марк-Петр. Если Воскресение может быть «доказано», то лишь таким опытным знанием. Так бесстрашно заглянуть в лицо Умершего мог только тот, кто уже видел лицо Воскресшего. Здесь, на кресте, — первая точка, одна из многих, соединяющихся в линию более чем математически непререкаемого опыта-знания, что Христос воскрес, — такого же, как то, что я — я.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45