Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Блаженство страсти

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Мэтьюз Патриция / Блаженство страсти - Чтение (стр. 1)
Автор: Мэтьюз Патриция
Жанр: Исторические любовные романы

 

 


Патриция Мэтьюз

Блаженство страсти

Пролог

Тампа, 1891

И вот, наконец, настало восемь часов, и Джессика Мэннинг сидела подле отца с матерью в экипаже. Тело ее застыло в неподвижности – она изо всех сил старалась подавить волнение и не измять свое новое, такое красивое платье. И это платье, и весь предстоящий вечер вызывали у Джессики невероятный восторг.

Ей, Джессике, в этот день исполнилось четырнадцать лет, и она получила разрешение поехать на большой бал в честь открытия нового отеля «Залив Тампа». Сбылась ее самая большая мечта, и Джессике казалось, что она просто не вынесет, если будет испорчена даже какая-нибудь мелочь.

Она сидела в чинной позе, скрестив в щиколотках ножки, обутые в бальные туфельки из лайковой кожи; рука сжимала маленький кружевной веер, другой рукой она прикасалась к миниатюрной розочке из белого шелка, одной из тех, что украшали широкую юбку платья. Ей хотелось думать, что она представляет собой совершенный образец изящества и самообладания, но в душе у нее все трепетало и искрилось от восторга и ожидания.

Мать Джессики, сидевшая слева, была необыкновенно красива в розовых шелках; корсет се был затянут так сильно, что девушка удивлялась, как это мама вообще могла дышать; из-за корсета талия матери казалась такой тонкой, что отец с легкостью мог обхватить ее двумя ладонями. Отец, сидевший справа от Джессики, выглядел, по ее мнению, величественно и весьма внушительно во фраке с длинными фалдами, хотя на его лице под высоким сверкающим цилиндром было радостное, приподнятое выражение.

Экипажи всех видов блестящей вереницей двигались по дороге. Мистер Генри Б. Плант, строитель отеля «Залив Тампа», пригласил всех более или менее значительных персон в Соединенных Штатах. По крайней мере, так Джессике сказал отец. В истории штата Флорида это событие – открытие нового отеля вечером 5 февраля 1891 года – должно было стать величайшим.

Поток экипажей, направляющихся к отелю, был таким плотным, что время от времени какой-нибудь экипаж напирал на другой. Иногда они сталкивались, но хорошего настроения тех, кто направлялся в тот вечер на бал, не могла испортить даже грубость, которую позволяли себе некоторые из приглашенных, ведь все они считали себя людьми выдающимися. Не будь они таковыми, они не получили бы приглашения на этот роскошный и престижный бал.

Карета Мэннингов подъехала к отелю, и Джессика увидела, что минареты[2] его очерчены сотнями электрических лампочек, похожих на неподвижно замерших светлячков; и по мере того, как они подъезжали ближе, у нее захватывало дух при виде веранд и садов, увешанных тысячами китайских фонариков. Они окрашивали все вокруг, как в сказке, в зеленый, опаловый, рубиновый и дымчато-желтый цвета.

Джессика наблюдала, как строился отель, и потому ей было знакомо это огромное здание, но теперь она видела, как его тринадцать серебристых минаретов сверкают огнями, и впечатление было такое, словно она увидела сказочный дворец, выросший из земли прямо перед ней.

Наверное, она громко вздохнула, потому что Анна Мэннинг повернулась к ней и похлопала по руке.

– Правда, красиво, дорогая? Оригинал, я уверена, не так хорош.

Джессика кивнула, не решаясь заговорить. Она, как и большинство жителей Тампы, знала историю строительства нового отеля.

Мистер Плант, богатый делец, в 1884 году провел в Тампу железную дорогу; в то время в этом городке, стоящем на белом песке, жило всего семьсот человек.

Плант был человек честолюбивый, соперников он не терпел. И то, что Генри М. Флеглер, железнодорожный мультимиллионер, выстроил в Сент-Августене отель «Понс де Леон», а потом отель «Алказар» в испано-мавританском стиле, побудило Генри Планта объявить, что он возведет в Тампе «самый большой отель в мире», взяв за образец дворец Альгамбру (тоже в испано-мавританском-стиле), что находится в Испании в Гранаде.

И Плант сдержал слово. Он купил у Джесса Хейдена шестьдесят акров земли, которую тот приобрел двадцатью годами раньше, выменяв ее за белую лошадь с повозкой. Плант уговорил город и округ построить мост через реку на улице Лафайета за восемнадцать тысяч долларов и вытянул из местных чиновников обещание, что налог не превысит двухсот долларов в год.

После этого он приступил к строительству своего огромного отеля. Оно обошлось в сумму, превышающую два миллиона долларов, обстановка же стоила около пятисот тысяч, и те, кто видел отель изнутри и снаружи, заявляли, что его можно назвать по меньшей мере восьмым чудом света. В длину здание достигало около двенадцати тысяч футов, и люди утверждали, что, обойдя его по периметру, вы покроете почти целую милю. Жители Тампы, число которых теперь достигало шести тысяч, справедливо гордились этим прекрасным сооружением и предвкушали, что отель, конечно же, привлечет в их город поток туристов и гостей.

Экипаж Мэннингов свернул к западному подъезду отеля, потом они подъехали к ступеням, и Джексон, их кучер, помог матери Джессики выйти. У Джессики от волнения перехватывало дыхание.

Уингейт Мэннинг провел свою жену и дочь сквозь толпу прибывающих гостей к широкой входной двери, и Джессика вступила в сказочную страну. Внутри все казалось одним сплошным белым пламенем. Джессика то и дело крутила головой, пытаясь увидеть все разом, и долго после бала шея у нее ныла от этих бесполезных попыток.

Взгляду Джессики открылись пальмы в кадках, шелестящие от ветра, который проникал в просторный двухэтажный вестибюль через огражденные балюстрадой открытые галереи. Повсюду красовались букеты цветов, и везде звучала музыка.

Девушка просто рот раскрыла от изумления при виде красивого юного слуги, который пробежал мимо, везя за собой странный высокий экипаж на двух колесах. В экипаже сидела величественная молодая дама, одетая в бледно-голубое платье, с бриллиантами, сверкающими у нее на шее, на запястьях и в ушах.

Дочь дернула миссис Мэннинг за руку.

– Что это, мама? Какая странная коляска!

Анна засмеялась и наклонилась к девушке, чтобы та расслышала ее сквозь гул голосов.

– Это рикша, милочка. Так ездят на Востоке. Мистер Плант выписал их, чтобы его гости не уставали, – ведь здесь такие длинные коридоры.

Джессике хотелось спросить, не могут ли и они проехаться на рикше; но в этот момент не нее налетела крупная леди в красном бархате, и девушке пришлось вцепиться в материнскую руку, а потом последовать за родителями, пробирающимися сквозь толпу по одному из длинных коридоров.

По дороге она то и дело бросала взгляды на обстановку, о которой столько говорили. Она слышала, что мистер Плант меблировал отель вывезенными из Европы старинными вещами, которым цены не было, но все же не ожидала увидеть такое великолепие.

Под ногами у них лежал самый красивый ковер из всех, какие ей доводилось когда-либо видеть: ярко-красного цвета с вытканными синими драконами. У стен и на лестничных площадках стояли чудесные мраморные статуи; комнаты и холлы заполняли диваны, обитые атласом и парчой, инкрустированные и позолоченные кресла, столы из оникса и мрамора, украшенные золотыми листьями, сотни зеркал в золоченых рамах, сверкающие бронзовые и фарфоровые светильники.

Никогда раньше Джессика не видела такого богатства и красоты, и, судя по всему, она была не одинока в своем восторге и удивлении, потому что остальные тоже восклицали и вздыхали при виде бесценных вещей. Подобную роскошь не часто можно было встретить на этом берегу, где привыкли к простым, даже примитивным гостиницам.

Джессика, шедшая за родителями по, казалось, бесконечному коридору к столовой-ротонде, подумала, что это, наверное, самый удивительный и счастливый день в ее жизни. До конца дней своих ей не забыть этого бала, и когда-нибудь, став взрослой женщиной, она остановится в этом отеле, в одном из прекрасных номеров, о которых она столько слышала. Ибо, по ее мнению, этот отель – несомненно, самое красивое, самое великолепное место в мире!

* * *

Марии Мендес было жарко за тяжелыми драпировками, но, повернув голову налево, она могла видеть превосходную панораму вестибюля и прибывающих гостей.

Прямо перед драпировкой стояла высокая пальма, скрывавшая ее присутствие, и Мария с восторгом наблюдала сквозь зеленые, тихо колышущиеся листья, как в вестибюль входят самые богатые и известные люди в стране.

Как красиво и элегантно выглядели они в своих шелках, атласах и драгоценностях! Женщины с осиными талиями, в длинных платьях, с тщательно продуманными прическами; мужчины, казавшиеся высокими, стройными и очень элегантными в черных фраках. Сам вестибюль с его статуями, зеркалами, пальмами и цветами представлялся чем-то вроде видения из другой жизни, той жизни, которую Мария еще не совсем себе представляла.

Она знала, что существовала огромная пропасть между ее народом и этими людьми, североамериканцами, разодетыми в дорогие туалеты и увешанными драгоценностями, но она никогда не задавалась вопросом – почему это так. Просто таково было положение вещей. Зависти Мария не испытывала – она только наблюдала, восторженно и изумленно, как они проходили мимо нее, смеясь и болтая, кивая и улыбаясь, словно боги из старинных сказаний.

Ее черные глаза блестели от волнения. Мария подалась еще левее, чтобы лучше видеть трех человек, только что вошедших в вестибюль, – высокого привлекательного мужчину, гибкую красивую женщину в розовом платье и хорошенькую светловолосую совсем молоденькую девушку, примерно одного возраста с ней, Марией.

Присутствие девушки пробудило любопытство Марии. Среди прибывших на бал это, кажется, был первый человек одного возраста с Марией, а Марии было четырнадцать лет. Девушка была очень мила, в белом платье, длинную присборенную юбку которого украшали розочки из белого шелка, – при виде их Марию кольнула зависть. Длинные белые перчатки и маленькие бальные туфельки из лайковой кожи дополняли ее туалет. Интересно, кто это. Наверное, дочка какого-то важного лица, раз ее пригласили на бал.

Когда трое гостей исчезли из виду, Мария опустилась на свой стул. Ей уже захотелось есть, но жалко было оставлять такой удобный наблюдательный пункт. А посмотреть было на что!

Она знала, что далеко внизу, в кухне, ее отец и другие повара снуют взад-вперед, помешивая в горшках, приготовляя салаты и соусы. Будучи дочерью повара – специалиста по соусам, Мария могла входить в эту святая святых совершенно беспрепятственно – если отец разрешал ей, – зная, что ее как следует накормят. По крайней мере, в этом отношении она была в лучшем положении, чем многие кубинцы, жившие в этих краях; большинству из них приходилось вести суровую борьбу за существование.

Мимо Марии прошла еще одна группа, и двое мужчин остановились прямо перед ее укромным местечком и, закурив сигары, завели разговор. Мария знала, что подслушивать чужие разговоры невежливо, но она не могла уйти так, чтобы ее не заметили. Девушка только отодвинулась от драпировок, в щель между которыми она наблюдала за происходящим.

– Ну что же, старина Генри может собой гордиться, не так ли? – проговорил низкий голос.

– Согласен с вами, – ответил другой, – одна меблировка обошлась, наверное, в небольшое состояние, и сегодня сюда съехались знаменитости со всего света. Я слышал, что было разослано не меньше пятнадцати тысяч приглашений.

– И по-видимому, все гости прибыли. Кстати, вы не слышали историю о Генри Флеглере?

Второй собеседник засмеялся.

– Какую именно? О нем рассказывают десятки историй.

– Ну, я слышал, будто Плант послал Флеглеру приглашение на этот бал, а Флеглер ответил телеграммой: «Где находится эта Тампа?»

Мужчины засмеялись.

– Но это еще не конец. Плант в ответ послал телеграмму: «Поезжайте туда, куда едут все, Генри».

Мужчины опять засмеялись и двинулись дальше, а Мария с облегчением вздохнула. Она не знала, кто такой мистер Флеглер, и ее это не интересовало, хотя она поняла, что это, наверное, человек богатый и известный. Ее охватила гордость: никто из этих прекрасных людей, богатых и известных, не знает отель так, как она.

Мария наблюдала за тем, как его возводили, видела, как серебряные башни возносились к небу. Когда отель был готов и отец получил место главного специалиста по соусам, она уговорила его взять ее в отель, а оказавшись здесь, изучила величественное здание вдоль и поперек – его бесконечные коридоры, огромный вестибюль с удивительной бронзовой статуей дамы с козочкой, красивую-красивую мебель, подземные помещения под вестибюлем, где находились бильярдные и комнаты для игры в шафл-борд[3], а также ванны с минеральной водой, комнаты для массажа, кафе и даже гостиничное казино.

Больше всего девушке поправился Большой зал, где находились бесценные произведения искусства и старинная мебель. Отец рассказал ей, что шкафчик, которым она так восхищается, некогда принадлежал королеве Изабелле и королю Фердинанду Испанскому, а также Марии, королеве Шотландии. Мария подумала, что эта комната похожа на большой музей.

И еще ей очень понравились статуи, стоявшие на главной лестнице отеля, – две африканские девушки с красивой блестящей кожей, сверкающей в электрическом свете.

Мария самодовольно считала, что личное знакомство с отелем делает ее привилегированной особой. Ей нравилось это огромное здание, она чувствовала себя здесь как дома в гораздо большей степени, чем в маленьком коттедже на окраине Айбор-Сити, где жила ее семья. Отец знал, как она любит отель, и поскольку Мария была его единственной дочерью, часто позволял ей приходить вместе с ним на работу. Именно он устроил так, что Мария смогла побывать на этом удивительном празднике, несмотря на упорные возражения матери, и девушка была очень благодарна отцу.

Она пригладила юбку своего синего хлопчатобумажного платьица и отбросила на спину прядь длинных блестящих черных волос, упавшую ей на плечо. Пусть у нее нет чудесных туалетов, как у этих прекрасных дам, зато у нее есть нечто большее – она очень хорошо знает отель. А они – нет.

Мария едва заметно улыбнулась и пообещала самой себе, что навсегда запомнит этот самый необычный в ее жизни вечер.

Глава 1

ТАМПА, 1898

Джессика Мэннинг сидела в диване-качалке на передней веранде родительского дома и обмахивалась японским веером, пытаясь привести в движение воздух и хоть немного передохнуть от влажной апрельской жары.

В доме воздух был напоен запахом абрикосов и сахара: мать Джессики вместе с Руби, их служанкой, консервировала на кухне абрикосы, – один из деловых знакомых мистера Мэннинга подарил им целую корзину этих фруктов.

Джессика представить себе не могла, как в такой день можно стоять у горячей плиты, и была очень рада, что получила отказ на свое предложение помочь. Она взмокла и умучилась так, словно с раннего утра занималась тяжелой работой; и ей было скучно, просто безумно скучно. Стоило огромных усилий даже легко отталкиваться от пола и тихонько раскачивать качалку.

Хотя было всего десять часов утра, белое батистовое платье Джессики, бывшее свежим и хрустящим, когда она надевала его, уже смялось, а под мышками и на спине стало влажным. Девушка опять подумала о матери, работавшей на кухне с Руби, и виновато вздохнула. Ну что же, мать ведь не должна помогать Руби. Руби – настоящее чудо, она способна одна, без посторонней помощи законсервировать десятки корзин с фруктами. Просто матери нравится работать на кухне, нравится стряпать, хотя это совершенно не обязательно. Анна Мэннинг всегда умудрялась выглядеть свежей и привлекательной. Если бы мать прямо сейчас вышла из душной кухни, подумала Джессика, она, конечно же, выглядела бы более красивой и аккуратной, чем ее дочь. А ведь та палец о палец не ударила с тех пор, как встала, разве что просмотрела модели платьев и еще немного поиграла на фортепиано.

Джессика еще раз вздохнула. Иногда бывает очень трудно, если у тебя такая безупречная и красивая мать. Конечно, она очень любит маму, восхищается ею, это само собой разумеется, но она не может не сравнивать себя с нею.

Не то чтобы сама Джессика была безобразна, просто ее бледные, тонкие волосы никогда не слушались их обладательницу, вечно висели растрепанными прядями вокруг лица и шеи, и нужно было постоянно прилагать усилия, чтобы выглядеть аккуратно. А ее мать всегда выглядела так, словно только что вышла из галантерейной лавки. Вне зависимости от того, чем она занималась, ее прическа была безупречна. Джессика завидовала довольно жестким, но тяжелым и блестящим рыжевато-каштановым волосам Анны Мэннинг, строгим, красивым чертам ее лица и синим глазам.

Джессика унаследовала отцовские волосы – хотя их у нее было гораздо больше, чем у него, потому что отец быстро лысел, – и его зеленоватые с крапинками глаза. О Джессике говорили, что она хорошенькая. Как-то раз она слышала, что одна из подруг матери отозвалась о ней в разговоре: «изящна, как статуэтка дрезденского фарфора, и столь же мила». Джессика знала, что многие подруги завидуют ее бледному модному цвету лица и осиной талии, но если бы у девушки был выбор, она предпочла бы быть такой, как мать, – меньше ростом, с более округлыми формами груди и бедер, более яркой и заметной. И все-таки, наверное, нужно радоваться, что она не совсем безобразна, вроде бедняжки Сэлли Мак-Джилл, которая унаследовала от отца длинный нос, похожий на клюв, а от матери – слишком близко посаженные бесцветные глаза.

Джессика опять раскачала качалку и опустила веер на колени – толку от него все равно никакого.

Она подумала о сегодняшнем дне и о том, чем его заполнить. До завтрашнего вечера, когда у Дульси Томас назначена вечеринка в шесть часов, не ожидается ничего интересного; и вообще в течение недели ждать ей нечего, кроме этой вечеринки. Этот год был действительно самым скучным из всех, которые Джессика могла вспомнить. Иногда ей хотелось, чтобы родители переехали в какой-нибудь большой, интересный город вроде Нью-Йорка или Бостона, где можно ездить в театры, посещать концерты и ходить по музеям; а еще там бывают вечеринки, множество вечеринок.

Конечно, в Тампе тоже не обходилось без вечеринок, но реже, чем хотелось бы, и на них собирался всегда один и тот же круг друзей, который она слишком хорошо, слишком долго знала, чтобы обнаружить в нем что-либо захватывающее. Молодых людей вечно не хватало, а те, что там появлялись, производили на Джессику весьма унылое впечатление. Большинство из них она знала со школьной скамьи, и все их грешки и слабости были у нее как на ладони.

Снова взяв веер, она принялась лениво помахивать им. Ах, если бы у нее было чем заняться! Если бы произошло что-нибудь захватывающее!

Когда военный корабль «Мейн» был взорван в Гаванском порту и пошли разговоры о войне с Испанией, Джессике показалось, что вот-вот начнется что-то интересное, но настал апрель, и все разговоры кончились ничем. Ее отец полагал, что, судя по всему, войны не избежать. Но ничего так и не произошло, хотя отец и утверждал, что кубинцы очень хотят войны.

Мария Мендес накрывала на стол к обеду, который ее мать Инес готовила в кухне их скромного каркасного бунгало в Айбор-Сити.

Несмотря на жару, еда готовилась сытная – черные бобы, рис и свинина, чтобы наполнить желудки двух старших братьев Марии – Рамона и Эдуардо и младшего, Пауло.

Рамон и Эдуардо придут домой с сигарной фабрики, где они работают, на обед и короткую сиесту, а потом вернутся на работу до вечера. Их отец, Феликс, домой не придет, потому что обедает в отеле.

Мария поставила для каждого тарелки, расписанные цветочками, и аккуратно разложила салфетки и столовое серебро. Мать любила, чтобы стол был накрыт красиво всегда, для всякой трапезы.

– Еда кажется вкуснее, – говорила она, но дело было еще в том – и Мария знала это, – что таким образом мать напоминала им всем: они из хорошей семьи, семьи, которая знает толк в прилично накрытых столах и хорошем, солидном серебре вроде тех приборов, которые сейчас раскладывала Мария. Эти приборы принадлежали к тем немногим ценным вещам, которые ее мать смогла увезти с Кубы.

В маленькой столовой стояла удушливая жара, и Мария ощущала тяжесть своих длинных блестящих кос, уложенных на голове. Иногда, вот как сегодня, ее охватывало желание обрезать волосы, чтобы вся их пышная тяжелая масса упала на пол, а потом она их выметет. А иногда она гордилась своими густыми волосами, их блеском и красотой.

Мария вздохнула, зная, что мать, занятая па кухне, все равно ее не услышит. Матери не понравилось бы, что дочери скучно. Некоторым женщинам, таким, как Инес Мендес, вполне хватало дома – уборки, стирки, стряпни, заботы о членах семьи.

Но есть и другие женщины, вроде Марии, которые хотят от жизни большего. Женщины, которые хотят работать вне дома, которые хотят идти по жизни своим путем. Мать сказала бы, что это глупые и чересчур заносчивые амбиции. Мария и сама знала это. Но отец понимал ее, девушка видела, что он сочувствует ее стремлениям.

Мария прервала свое занятие, и улыбка осветила ее серьезное, даже немного мрачное лицо – она вспомнила, как в этот день семь лет назад отец тайком провел ее в отель «Залив Тампа» посмотреть на празднество в честь открытия отеля. Она долго надеялась получить работу в отеле, но желающих всегда было больше, чем работы. Мария познакомилась с одной из девушек, которая там работала, Терезой, за зиму хорошо зарабатывавшей на чаевых, когда богатые люди приезжали из холодных северных штатов наслаждаться теплыми зимами у залива Тампа. Теперь, когда девушке исполнился двадцать один год, Феликс Мендес обещал дочери, что она сможет пойти работать туда, как только появится свободное место.

Конечно, можно легко устроиться на одну из сигарных фабрик, но мать ни за что на это не соглашалась. Она не желала, чтобы ее дочь стала фабричной работницей, хотя там и хорошо платят, да и работа постоянная. Даже отец не одобрял, когда девушки работали на фабрике.

Мария вздохнула. Ладно, она будет искать, а пока у нее и дома дел хватает. Только вот мать может решить, что помощь дочери по дому незаменима, и будет изо всех сил стараться привязать Марию к своей юбке.

Ну вот! Стол накрыт, братья скоро придут. Она вспомнила о споре, который произошел за завтраком. Говорили о том же, о чем говорили уже много месяцев, – о долгожданной войне с Испанией за независимость Кубы. Оба брата Марии состояли в так называемом «Кубинском клубе», СК («Свободу Кубе!»), и оба они, как знала Мария, отдавали десятую часть своего заработка фонду, средства которого в основном шли на закупку оружия для кубинских повстанцев.

Феликс Мендес не одобрял поведения своих сыновей. Не потому, что не сочувствовал борьбе кубинцев за свободу, а потому, что теперь он был гражданином Соединенных Штатов и считал себя прежде всего американцем. Как истинный американец, Феликс полагал, что должен тратить свои деньги и усилия, дабы помочь себе и своей семье усвоить американский образ жизни. Дискуссии, происходившие за завтраком, порой становились жаркими, старшие сыновья и Феликс начинали стучать по столу, чтобы доказать свою правоту, и возвышали голоса, чтобы перекричать противную сторону.

Инес, Мария и Пауло не принимали участия в этих диспутах; Пауло был еще слишком молод, Мария попросту понимала всю бесполезность подобных споров, а Инес не вмешивалась потому, что разрывалась между верностью мужу и согласием со взглядами сыновей.

Во всяком случае, созданию мирной атмосферы за столом эти споры не содействовали, и Мария уже начала побаиваться утренних трапез, этого недолгого времени, когда вся семья собиралась вместе.

А теперь нужно приготовить следующую трапезу, а когда она окончится, надо будет прибраться и кое-что почистить, а потом, позже, готовить ужин, а потом до самого сна делать будет совершенно нечего. Еще один обыкновенный день. Еще один скучный день. Марии казалось, что на дворе самая долгая, самая скучная весна, какую она помнит.

Джессика в своей комнате переодевалась к ужину в чистое платье, когда услышала, что входная дверь хлопнула непривычно громко.

Кто бы это мог так хлопнуть дверью, мелькнуло у нее в голове; но по-настоящему любопытно ей стало только тогда, когда она услышала, что обычно спокойный голос отца звучит громко и взволнованно. Что же такое случилось?

Девушка быстро застегнула пуговицы платья и пригладила волосы, а потом спустилась вниз по лестнице с быстротой, совершенно не приличествующей леди.

Отец был в столовой с матерью, и Джессика с удивлением увидела, что его обычно невозмутимое лицо раскраснелось от волнения. В руке отец держал лист желтоватой бумаги, которую, по-видимому, только что показывал жене.

Встревоженная, Джессика резко остановилась в дверях, устремив взгляд на родителей.

– Что такое, папа? Что случилось? – воскликнула она.

Анна Мэннинг, увидев, что дочь испугалась, поспешила успокоить ее:

– Дорогая, тебе не о чем беспокоиться. И нечего бояться.

Уингейт Мэннинг, овладев собой, заговорил:

– Прости, что напугал тебя, Джессика. Я только что говорил твоей матери, что сегодня мы получили сообщение: в Тампу направляются правительственные войска в количестве трех тысяч человек. Сюда командирован майор Дж. В. Поуп приготовить все к прибытию войск. Ты понимаешь, что это значит?

– Я полагаю, что это означает войну, – ответила Анна Мэннинг с неодобрением.

Уингейт Мэннинг посмотрел на жену и нахмурился.

– Это также означает оживление в делах, – сказал он подчеркнуто. – Большие дела ждут всех нас.

Джессику охватили разнообразные предчувствия. Возможно, это сообщение означает, что будет война с Испанией, и возможно, что ее отца ждут большие дела, но оно означает и еще кое-что: в Тампе наконец-то что-то произойдет, впервые за долгое время.

Глава 2

Сидя в головной части железнодорожного вагона, лейтенанты Прайс и Фишер были заняты игрой в покер на двоих, сопровождая ее хриплыми выкриками. Несмотря на эдикт лейтенант-полковника Рузвельта относительно пьянства и сурового наказания за него, оба они уже неплохо накачались, и карточная партия стремительно превращалась в шумную схватку. Лейтенант Нейл Дансер, сидевший тремя рядами дальше, размышлял, не обратиться ли к офицерам с увещеваниями, но пришел к выводу, что это только еще больше раззадорит их.

На соседнем с Нейлом сиденье храпел лейтенант Джон Кейдж. Его пухлые щеки покоились на двойном подбородке, а сплетенные короткие толстые пальцы были сложены на тугом, но весьма объемистом животе.

Нейлу стало противно, и он вздохнул. Как будто недостаточно жарищи, чая с виски, запаха блевотины! Господи, чего бы он не дал сейчас за возможность принять хорошую горячую ванну! Всего четыре дня он заточен в этом адском вагоне, а кажется, их прошло целых сорок! Слава Богу, вечером они прибывают в Тампу.

Поднявшись с места, Нейл, высокий молодой человек двадцати пяти лет, с короткими рыжими волосами и продолговатыми ярко-синими глазами, перешагнул через вытянутые ноги Кейджа и вышел в проход. Поезд шел на предельной скорости, вагон раскачивался и грохотал, и Нейлу пришлось хвататься за спинки сидений, чтобы не упасть.

На открытой площадке тамбура было полно людей, но Нейлу все же удалось выбраться на свежий воздух, и он встал рядом с одним из рядовых, кривоногим невысоким ковбоем. Лицо у того было обветрено всеми ветрами, а глаза светились умом. Ковбой ухмыльнулся и подмигнул Нейлу.

– Не могу отдать честь, сэр, – слишком уж плотно мы здесь упакованы. И кроме того, чертовски жарко.

Нейл кивнул.

– Ничего страшного, рядовой. Нами так набили вагоны, что мы, можно сказать, превратились просто в стадо. По крайней мере, на время переезда.

Ухмылка коротышки стала шире.

– Хорошо, что Грозный Тедди не слышит ваших слов. Он ведь считает, что его «Лихие ковбои»[4] – самая лучшая боевая единица во всей армии США, это уж точно.

Нейл фыркнул, немного расслабившись, достал из кармана пачку сигарет и предложил коротышке закурить.

– Ну что же, на этот счет он не ошибается. Мы такие и есть, но на данный момент представляем собой не более чем скопище усталых, раздраженных людей, умирающих от жары. Когда доберемся до Тампы, надеюсь, все пойдет по-другому. Тогда мы опять станем «Лихими ковбоями» Тедди, настоящим разящим бичом на поле битвы. Скажите, рядовой, как вас зовут?

Коротышка сдвинул на затылок свою широкополую шляпу, обнажив при этом полоску белой кожи над загорелым лбом.

– Кавалерист Билли Мак-Джинти, сэр, из Оклахомы.

Улыбнувшись, Нейл протянул руку.

– Лейтенант Нейл Дансер из Нью-Йорка. Мак-Джинти кивнул.

– Так я и подумал. Сразу видно, что вы из этих, нью-йоркских. – Он печально покачал головой. – Понимаете, сэр, у нас тут здорово странная смесь – это я о солдатах. Вы сами это увидите.

Нейл глубоко затянулся сигаретой.

– Я и не собираюсь это отрицать, Мак-Джинти.

– Тут есть джентльмены вроде вас, из Нью-Йорка и Бостона. Потом, ребята с запада – ковбои и индейцы. Я к тому, что чудно это как-то: пастух вроде меня воюет рядом с кем-то вроде чемпиона Соединенных Штатов по теннису. Да я, к чертям, и не знал, какой такой теннис, пока не познакомился с Ренном.

Нейл почувствовал сильную симпатию к этому грубоватому, задиристому человеку.

– Да, без сомнения, перетасовали нас неплохо. Но мы делаем общее дело, и среди нас ни один человек не отличается от другого, разве только в том, как он ведет себя в отношении других людей, да еще в бою.

Нейл еще не успел договорить, когда его собственные слова показались ему чересчур высокопарными. Но тем не менее они совершенно точно передавали то, что он чувствовал.

Однако Мак-Джинти слова молодого лейтенанта не показались такими уж высокопарными. На маленьком личике ковбоя появилось торжественное выражение.

– Вы чертовски правы, сэр. Именно по этой причине Первый добровольческий кавалерийский полк США – самый замечательный полк. Помяните мое слово, лейтенант, – люди навсегда запомнят «Лихих ковбоев» Тедди. Вот увидите, так оно и будет. Эй!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22