Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Практическое демоноводство

ModernLib.Net / Современная проза / Мур Кристофер / Практическое демоноводство - Чтение (стр. 1)
Автор: Мур Кристофер
Жанр: Современная проза

 

 


Кристофер МУР

ПРАКТИЧЕСКОЕ ДЕМОНОВОДСТВО

Посвящается демоноводам – Карлин, Кэти и Хитер

БЛАГОДАРНОСТИ

Большое спасибо тем, кто помогал: Дэррену Вестлунду и Ди Ди Лейчфасс – за подготовку рукописи; персоналу макаронной фабрики “Гармония” и гостиницы Хвойной Бухты – за терпение и поддержку; Пэм Джейкобсон и Кэти Фрам – за веру; Майку Молнару – за то, что машина всегда на ходу; Нику Эллисону и Полу Хаасу – за то, что они ею управляют вместо меня; и Фэй Мур – за материнскую заботу.

ЧАСТЬ I

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

Так путник, чей пустынный путь

Ведет в опасный мрак,

Раз обернется и потом

Спешит, ускорив шаг,

Назад не глядя, чтоб не знать,

Далек иль близок враг.

Сэмюэл Тэйлор Кольридж, “Сказание о старом мореходе”

1

Сквозняк

Сквозняк ворвался в Сан-Хуниперо на откидном сиденье фургончика Билли Винстона. Малолитражку рискованно швыряло то к одной обочине, то к другой, а потом снова выносило на разделительную полосу. Билли экспериментировал: одной рукой он пытался свернуть косяк, не расплескав содержимого высокой банки пива “Курз”, и исполнял сидячую пляску под Боба Марли, хрипевшего из динамика.

– Ща зарубимся, чувак! – И Билли отсалютовал Сквозняку, окатив его хлопьями пены.

Сквозняк злобно затряс головой:

– Не махай банкой, смотри, куда едешь, и давай сюда мастырку.

– Извини, Сквознячок. Мне просто по кайфу, что мы с тобой катаемся.

Билли восхищался Сквозняком беспредельно. Сквозняк был поистине клевым: настоящий оттяжник эпохи Возрождения. Дни свои он проводил на пляже, а ночи – в кучерявых облаках сенсимильи. Сквозняк мог всю ночь курить траву, по ходу дела полируя пузырь текилы, но сохранить достаточно трезвости взгляда, чтобы рвануть за сорок миль в Хвойную Бухту, не возбудив подозрений у фараонов, и к девяти утра объявиться на пляже с таким видом, точно похмелье для него – понятие в высшей степени абстрактное. В списке личных героев Билли Винстона Сквозняк уступал только Дэвиду Боуи.

Вот он свернул косяк, поджег его и передал Билли:

– Взрывай.

– Что празднуем? – квакнул тот, пытаясь удержать в легких дым.

Пальцем в воздухе Сквозняк придержал вопрос и полез в кармашек гавайской рубахи за книжкой “Дионисийский Ежедневник: повод для каждой пьянки”. Прослюнявив по страницам, нашел нужную дату:

– День независимости Намибии, – провозгласил он.

– Западло, – отозвался Билли, – праздновать независимость Намибии.

– Тут сказано, – продолжал Сквозняк, – что намибийцы отмечают свою независимость, зажаривая и поедая целого жирафа и запивая его смесью перебродившего сока гуавы и вытяжки из неких древесных лягушек, которая, по их поверьям, обладает волшебной силой. Когда праздник доходит до кульминации, всем мальчикам, достигшим совершеннолетия, острым камнем делают обрезание.

– Может, сделаем сегодня обрезание парочке технарей, если тоска заест? – предложил Билли.

Термин “технари” Сквозняк применял к студентам мужского пола из Технического колледжа Сан-Хуниперо. За редким исключением эти стриженные под полубокс юноши были ультраконсервативны и вполне довольны участью пушечного мяса для промышленной Америки. Своим жестким расписанием колледж просто придавал им нужную форму.

Их образ мыслей был настолько чужд Сквозняку, что в нем не теплилось даже здорового презрения к технарям. Обычные ничтожества. Зато студентки колледжа отвоевали себе в сердце Сквозняка особое место. Сомнительное удовольствие сорокамильного путешествия в обществе Билли Винстона он терпел лишь ради нескольких мгновений блаженства, которое можно обрести только меж раздвинутых ножек какой-нибудь половозрелой особи.

Билли Винстон был высок, болезненно тощ, уродлив, от него дурно пахло, и он обладал особым талантом всегда и везде говорить лишнее. Кроме того, Сквозняк подозревал, что Билли – голубой. Эта мысль укрепилась в нем однажды вечером, когда он заехал за Билли на работу – тот служил ночным портье в мотеле “Нам-в-Номера” – и застал его за чтением журнала “Плейгёрл”. Благодаря своей профессии Сквозняк постоянно натыкался на скелеты в чужих чуланах. Если скелет Билли любит носить женские трусики, какая разница? Для Билли Винстона гомосексуальность – что прыщики для прокаженного.

Но водились у Билли и достоинства: у него имелась машина, она умела ездить и возила Сквозняка, куда он пожелает. Его собственный фургон пребывал в цепких лапах неких плантаторов марихуаны из Биг-Сура в качестве залога за сорок фунтов сенсимильи, которые Сквозняк припрятал в чемодане у себя в трейлере.

– Я так рассуждаю, – рассуждал между тем Билли. – Сначала завалимся в “Бешеного Быка”. Потом шмякнем кувшинчик “маргариты” у Хосе, подрыгаемся в “Ядреном Ките”, а если затащить в койку никого не получится, рванем домой и пропустим одну на сон грядущий в “Пене”.

– Давай сначала в “Кит” завалим и поглядим, кто там тусуется, – выдвинул контрпредложение Сквозняк.

“Ядреный Кит” был главной молодежной танцплощадкой Сан-Хуниперо. Если хочется кого-то потискать, прямая дорога к “Киту”. У Сквозняка не было намерения тащиться с Билли обратно в Хвойную Бухту и пить на сон грядущий в “Пене дна”. Вечер в “Пене” – явная потеря времени, а Сквозняк твердо завязал с потерями. Завтра, толкнув сорок фунтов травы, он положит в карман двадцать штук. Двадцать лет протелепавшись вверх и вниз по побережью, нахлебавшись грошовых делишек, выручки с которых едва хватало на конуру, Сквозняк, наконец, вступал в круг победителей, где таким уродам, как Билли Винстон, не место.

Билли припарковал фургон в желтой зоне, неподалеку от “Ядреного Кита”. Еще с улицы они услышали ритмичную пульсацию моднейшего техно-попа.

Парочка преодолела квартал за несколько секунд: Билли размашистым шагом рвался вперед, Сквозняк, лениво шаркая, замыкал строй. Едва Билли оказался под неоновым китовым хвостом, вышибала – мускулистая колода с детским личиком, увенчанным ежиком волос, – перехватил его за локоть:

– Давай-ка поглядим на наши документы.

Билли достал просроченные водительские права, а Сквозняк зашарил в поисках бумажника по карманам сёрферских шорт, испускавших в темноте ярко-зеленое сияние.

Вышибала отмахнулся:

– Нормально, старик, у тебя все на лбу написано.

Сквозняк смущенно провел ладонью по залысинам, почти достигавшим макушки. В прошлом месяце ему стукнуло сорок – достижение сомнительное для человека, некогда давшего клятву не доверять никому старше тридцати.

Билли опередил его и сунул две долларовые бумажки в ладонь вышибале:

– На, – вякнул он, – сходи на свиданку с надувной подругой.

– Чего-о? – Громила соскочил с табурета и изготовился к бою, но Билли уже растворился в толпе на танцевальном пятаке. Сквозняк встал перед хранителем двери и миролюбиво поднял руки:

– Не бери в голову, чувачок. У парня проблемы.

– И будет еще больше, гарантию даю, – проворчал вышибала.

– Не, в самом деле. – Сквозняку было западло, что из-за Билли приходится лебезить и усмирять этого питекантропа. – Он микстуры пьет. Психологические проблемы.

Вышибала притормозил:

– Если этот парень буйный, так убирай его на фиг отсюда.

– Он не буйный, просто его немного крючит. Биполярный эдипов комплекс. – Сквозняк изрек это с не свойственным ему пафосом.

– А-а, – понял вышибала, точно это все и объяснило. – Ну тогда следи за ним, а то оба вылетите.

– Без проблем. – Сквозняк отыскал Билли у стойки бара, среди сосавших пиво студентов. Тот протянул ему “Хайнекен”:

– Ты чего этому придурку сказал?

– Что тебе хочется трахнуть свою мамочку и прикончить папашу.

– Четко. Спасибо, Сквознячок.

– На здоровье. – И Сквозняк чокнулся банкой с Билли.

Все оборачивалось не очень красиво. Как же он вляпался в такую хрень – настоящую мужскую дружбу с Билли Винстоном? Надо бы его поскорее бортануть и снять себе кого-нибудь.

– У тебя есть, чем коксануть, чувак? – заорал вдруг Билли, стараясь перекрыть музон, но попал в противофазу: песня как раз закончилась. Все в баре уставились на Сквозняка так, точно его ответ должен одновременно поведать им о подлинном смысле жизни, сообщить номер выигрышного билета национальной лотереи и подсказать телефон Господа Бога, которого не найти ни в одном справочнике.

Сквозняк схватил Билли за рубашку и потащил в самый глухой угол клуба, где группа технарей колотила по китайскому бильярду, не слыша ничего на свете, кроме жужжания и лязга автоматов. Билли перепугался, словно карапуз, которого волокут из кинотеатра за то, что он заорал “Кино кончилось!”

– Во-первых, – прошипел Сквозняк, для острастки помахивая дрожащим пальцем у Билли перед носом, – во-первых, я не употребляю кокаин и не торгую им. – Утверждение было не совсем истинным. Сквозняк не торговал кокаином, поскольку за торговлю уже оттрубил полгода в тюрьме Соледад, а если заметут снова, то светит не меньше пяти лет. Употреблял же, только если угощали или требовалась приманка для какой-нибудь девчушки. Сегодня у него с собой был целый грамм.

– Во-вторых. Если бы я даже употреблял, то не стал бы объявлять об этом всему Сан-Хуниперо.

– Прости, Сквознячок. – Билли пытался уменьшиться в размерах и выглядеть как можно беззащитнее.

– В-третьих. – Перед носом Билли покачивалось уже три корявых пальца. – Уговор у нас такой. Если один забивает гол, другой растворяется в тумане. Так вот – мне кажется, мой мяч уже в сетке, а поэтому – испарись.

Билли зашаркал было к дверям, опустив голову и отвесив нижнюю губу, точно распухшая жертва толпы линчевателей, но через пару шагов обернулся:

– Когда надо будет подбросить – если ничего не выйдет, то есть, – я буду в “Бешеном Быке”.

Глядя в спину обиженного Билли, Сквозняк ощутил короткий укол совести.

На фиг, решил он, сам напросился. После завтрашней сделки ему больше не понадобятся ни Билли, ни кто другой из грошовых клиентов. Сквозняку не терпелось остаться наконец вообще без друзей. И он нацелился через весь зал к блондинке в кожаных штанах.

Продрейфовав большую часть своих сорока лет холостяком, Сквозняк очень хорошо осознавал важность самой первой фразы при съеме барышень. В самом лучшем виде она должна звучать оригинально, обворожительно, сжато и лирично – в общем, быть катализатором любопытства и вожделения. Сквозняк приблизился к жертве с невозмутимостью хорошо вооруженного человека.

– Здорово, куколка, – произнес он. – У меня как раз есть грамм отличной перуанской походной пудры. Хочешь – прогуляемся?

– Прошу прощения? – переспросила девушка тоном, в котором поровну звучали изумление и омерзение. Сквозняк обратил внимание, что глаза у нее большие, как у лани, – вылитая Бэмби, только штукатурки на лице многовато.

Он изобразил на физиономии лучшую ухмылку пляжного мальчика:

– Я просто подумал, не нужно ли тебе носик припудрить.

– Да ты мне в папаши годишься, – ответила Бэмби.

Отказ потряс Сквозняка до глубины души. Когда лань улизнула на танцевальный пятак, он повис на стойке бара и принялся обдумывать стратегию.

Заняться следующей? Подумаешь, всех когда-нибудь обламывают. Нужно просто снова залезть на доску и дожидаться следующей волны.

Сквозняк прицельно осматривал площадку в расчете на халяву. Одни студентки с идеальными причесонами. Хрен уболтаешь. Его фантазия – оседлать одну такую и скакать на ней, пока идеальная прическа не собьется в безнадежный колтун на затылке, – уже давно отошла в царство бабушкиных сказок и бесплатных денег.

В Сан-Хуниперо – непруха. Даже энергия тут неправильная. По фигу – завтра он разбогатеет. Лучше поймать тачку до Хвойной Бухты. Если повезет, то успеет в “Пену дна” до закрытия и снимет кого-нибудь из резервных сучек, которые по-прежнему ценят приятное общество и не требуют марафета на сто баксов лишь за то, чтобы с тобой побарахтаться.

* * *

На улице зябкий ветерок пощипывал за голые ноги и забирался под рубашку. Голосовать сорок миль до Хвойной Бухты – лажа, причем еще какая. Может, Билли еще не свалил из “Бешеного Быка”? Ну уж нет, подумал Сквозняк, лучше отморозить себе задницу.

Он встряхнулся и энергично двинулся к трассе. Его новые люминисцентно-желтые пляжные тапочки поскрипывали при каждом шаге. Мизинец натирает. Через пять кварталов он почувствовал, как мозоль лопнула. Больно. Сквозняк выматерил себя за то, что стал еще одним рабом моды.

В полумиле за Сан-Хуниперо уличные фонари закончились. К списку обид на весь мир Сквозняк добавил темноту. Дома и деревья больше не гасили пронизывающий ветер с Тихого океана, и одежда трепетала на Сквозняке, как драные боевые знамена. Кровь из сорванного волдыря проступила на парусине тапочка.

Удалившись на милю от города, Сквозняк перестал пританцовывать, щериться и снимать воображаемую шляпу, пытаясь очаровать пролетавших мимо водителей – чтобы подбросили бедного заблудшего сёрфера. Теперь он тащился по обочине, расталкивая тьму высоким лбом, спиной к машинам, выставив окоченевший большой палец. Когда маячок в очередной раз давал осечку, и машина проносилась, не тормозя, вверх взметался средний.

– Вашу мать! Уроды бессердечные! – Сквозняк уже охрип от проклятий и воплей презрения.

Он попробовал думать о деньгах – о сладких бумажках, несущих освобождение, зеленых и хрустящих, – но снова и снова возвращался к холоду, боли в ногах и тающему шансу добраться домой с комфортом. Уже слишком поздно, и поток машин иссяк – до одной в пять минут.

Безнадега стервятником кружила в мозгу Сквозняка.

Он решил было подогреться кокаином, но мысль влететь в штопор на пустынной темной дороге и схавать параноидальный отходняк, от которого зуб на зуб не попадает, показалась несколько безрассудной.

Думай о деньгах.

Деньги.

Во всем Билли Винстон виноват. И эти кретины из Биг-Сура. Зачем понадобилось забирать у него фургон? Он же никого раньше по-крупному не выставлял. Да и вовсе малый неплохой. Разве не пустил в свой трейлер Роберта – причем бесплатно, – когда того вытурила его старуха? Разве не помог тому же Роберту поставить новый сальник в грузовике? Он же всегда честно играл – покупателям сначала давал попробовать продукт, а потом уже брал деньги. А постоянным клиентам даже предоставлял аванс в четверть унции до получки. Разве в этой игре без правил не был он столпом добродетели? Правильным как правда? Прямым как стрела?..

В двадцати ярдах позади затормозила машина, вспыхнул дальний свет. Сквозняк не обернулся. По многолетнему опыту он знал, что с такими подходцами могут предложить подбросить лишь до одного места – в отель “За решеткой”. Он шагал, будто не заметил машины вообще. Еще и руки в карманы сунул, будто замерз; хотя на самом деле нащупал чек кокаина и быстро сунул в рот вместе с бумагой. Язык сразу онемел. И только потом поднял руки, точно сдаваясь, и повернулся, ожидая увидеть красно-синюю мигалку патрульного крейсера.

Но это были не фараоны. В старом “шевроле” сидели два парня и явно развлекались за его счет. Над лучами фар он различал из силуэты. Сквозняк проглотил бумажку с кокаином. Внутри вспыхнула ярость, подстегнутая дозой. Захотелось крови. Он ринулся к “шевроле”.

– А ну вылезайте, клоуны, вашу мать!

С пассажирской стороны кто-то действительно вылез. Росточком с ребенка – нет, потолще – карлик.

Сквозняка уже понесло.

– Захвати монтировку, говнюк, – она тебе пригодится.

– Неправда, – отозвался карлик голосом низким и хриплым.

Сквозняк взял себя в руки и прищурился. Не карлик стоял перед ним – огромный чувак, просто гигант какой-то. Причем рос на глазах, приближался, становился все больше и больше – и слишком быстро. Сквозняк развернулся и кинулся прочь. Он успел сделать три шага. Челюсти сомкнулись на его голове и шее, оглушительно хрустнув костями, как мятными палочками.

* * *

Когда “шевроле” снова выехал на трассу, от Сквозняка остался только один люминисцентно-желтый пляжный тапочек. Два дня он загадочно подмигивал с обочины проезжавшим автомобилям, пока его не уволокла голодная ворона. И никто не обратил внимания, что из тапочка еще торчит кусок человеческой ноги.

ЧАСТЬ II

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Любой мистический опыт – совпадение; и наоборот, разумеется.

Том Стоппард, “Попрыгунчики”

2

Хвойная Бухта

Городок Хвойная Бухта лежит среди приморских сосновых рощ к югу от диких лесов Биг-Сура, на берегу небольшой естественной гавани. Основал его в 1880-х годах фермер из Огайо, обнаруживший, что зеленые холмы вокруг бухты – отличное пастбище для коров. Крошечное поселение – две семьи и сотня голов скота, – оставалось безымянным лет десять, а потом туда пришли китобои и окрестили его Бухта Гарпунеров.

Маленькая бухта укрывала суденышки в непогоду, а с окрестных холмов были видны кочующие серые киты. Китобои процветали. Тридцать последующих лет над городком висела сальная копоть смерти – от пятисотгаллонных чанов, в которых из тысяч китов вываривали жир.

Когда киты оказались на грани исчезновения, а китовый жир сменился электричеством и керосином, китобои ушли из Бухты Гарпунеров, оставив за собой горы костей и огромные ржавые чайники. До сего дня дорожки у многих домов Хвойной Бухты выложены выцветшими дугами китовых ребер, а огромные серые животные, проплывая мимо, бросают на бухточку подозрительные взгляды, точно опасаясь, что охота начнется заново.

После ухода китобоев городок держался на скотоводстве и добыче ртути, залежи которой обнаружили в окрестных холмах. Запасы ее истощились примерно в то же время, когда достроили прибрежное шоссе через весь Биг-Сур, и Бухта Гарпунеров стала привлекать туристов.

Заезжие предприниматели, которым хотелось урвать кусочек зарождающегося в Калифорнии туристического бизнеса, но не нравились городские стрессы Сан-Франциско и Лос-Анджелеса, оседали здесь, строили мотели, открывали лавки сувениров, ресторанчики и конторы по торговле недвижимостью. Холмы вокруг Хвойной Бухты поделили. Сосновые рощицы и пастбища стали участками с видом на море, их за бесценок продавали туристам из центральной долины Калифорнии, которым хотелось провести остаток жизни на побережье.

И снова городок начал расти, только теперь его населяли пенсионеры и молодые парочки, сторонящиеся городской суеты: им хотелось растить детей в спокойном приморском городке. Бухта Гарпунеров стала городом новобрачных и полуобморочных.

В 1960-х годах молодые и сознательные жители, неравнодушные к проблемам окружающей среды, решили, что в названии “Бухта Гарпунеров” слышны отголоски былого позора деревни, а изящному буколическому образу, от которого теперь зависела вся жизнь городка, больше подходит имя “Хвойная Бухта”. Одним росчерком пера и установкой при въезде знака “ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХВОЙНУЮ БУХТУ – ВОРОТА В БИГ-СУР” обелили всю историю.

Деловой район города ограничивался восемью кварталами Кипарисовой улицы, тянувшейся параллельно Прибрежному шоссе. Большинство зданий несли на себе фальшивые деревянно-кирпичные фасады английского “тюдора”, отчего Хвойная Бухта выглядела аномалией среди остальных населенных пунктов Калифорнии с их испанско-мавританской архитектурой. Сохранилось и несколько первоначальных построек; бурые балки и общий колорит Дикого Запада были бельмом на глазу Торговой палаты, для развития туризма упиравшей на то, что деревеньку в свое время перенесли из Старой Англии.

В бестолковых попытках сохранить тематическую последовательность вдоль Кипарисовой улицы открылось и несколько псевдо-староанглийских ресторанчиков, завлекавших туристов обещаниями безвкусной английской кухни. (Один ушлый ресторатор даже попытался открыть настоящую английскую пиццерию. Заведение разорилось, когда выяснилось, что вареная пицца теряет большую часть своих природных свойств.)

Местные жители Хвойной Бухты избегали посещать подобные заведения общественного питания с двуличием индусского скотовода: прибыль получать хотелось, но продукта своего они не пробовали. Коренное население столовалось в нескольких труднодоступных кафе, владельцы которых были вполне довольны своей нишей на рынке родного городка, выдолбленной хорошей едой и обслуживанием. Всяко лучше, чем выковыривать глаза из распухшего черепа туризма вздутыми ценами на вычурные заклинания.

Лавки вдоль Кипарисовой улицы оправдывали себя, только если им удавалось перемещать деньги из карманов туристов в местный бюджет. С точки зрения обитателей, ни в одной из магазинов не продавалось ничего путного. Туристу же, охмуренному необходимостью отпускных трат, Кипарисовая улица предлагала золотые россыпи диковинных сувениров – будет чем доказать соседям, что кое-где побывал. Там он начисто забывал о том, что рано или поздно придется возвращаться к своим закладным, счетам от стоматолога и “Америкэн Экспрессу”, который в конце месяца обрушится на него, как финансовый ангел смерти.

И туристы тратили. Покупали китов и морских выдр, вырезанных из дерева, отлитых из пластмассы, латуни или олова, выгравированных на брелоках, отпечатанных на открытках, плакатах, книжных обложках и презервативах. Покупали всякую белиберду, если на ней значилось: “Хвойная Бухта – ворота в Биг-Сур”, – от книжных закладок до туалетного мыла.

Много лет назад лавочники Хвойной Бухты приняли вызов – придумать самый безвкусный сувенир, который будет невозможно продать. Владелец магазина всякой всячины Август Рассол на заседании Торговой палаты предложил местным коммерсантам, не поступаясь своими высокими принципами, закатывать в стеклянные банки коровий навоз, клеить на них красивые этикетки “Хвойная Бухта – ворота в Биг-Сур” и продавать как подлинные экскременты морских млекопитающих. Как часто случается в денежных вопросах, вся ирония Рассола потерялась, предложение приняли, разработали бизнес-план, и если бы не критическая нехватка добровольцев, согласных непосредственно расфасовывать продукт, все полки вдоль Кипарисовой улицы были бы заставлены пронумерованными коллекционными партиями банок с “Настоящими китовыми какашками”.

Обитатели Хвойной Бухты доили туристов с неторопливой, методичной отрешенностью, требовавшей скорее терпения, нежели энергичности. Жизнь в Хвойной Бухте вообще нетороплива. Даже вечерний ветерок с Тихого океана медленно подкрадывается меж деревьев, давая каждому жителю достаточно времени, чтобы сходить за дровами и раскочегарить печку до наступления промозглой ночи. По утрам в лавках вдоль Кипарисовой улицы таблички “Открыто” меланхолично трепыхаются на дверях, в безразличии постукивая по истинным часам работы, обозначенным на стеклах. Некоторые лавки открываются раньше, некоторые – позже, некоторые не открываются вообще, особенно, если день пригож, и лучше погулять по берегу. Такое ощущение, что обитатели, обретя свой кусочек мира и спокойствия, просто ждут, чтобы что-то произошло.

И оно произошло.

* * *

Около полуночи – в ту самую ночь, когда пропал Сквозняк, – в Хвойной Бухте разом вдруг залаяли все собаки. Следующую четверть часа по всему городку летали башмаки, раздавались угрозы и проклятья, снова и снова звонили шерифу. Весь городок бил жен и заряжал пистолеты, а тридцать две кошечки миссис Фельдстин одновременно срыгнули комками шерсти на пол веранды. Взлетало кровяное давление, откупоривались пузырьки с аспирином. Майло Тобин, зловещий застройщик Хвойной Бухты, выглянул в окно и увидел юную соседку Розу Круз – та в чем мама родила гонялась по всему двору за своими шпицами-двойняшками. Потрясение оказалось слишком велико для сердца заядлого курильщика: Майло Тобин хлопнулся об пол и издох, точно рыба, выброшенная на берег.

На другом холме у подрезчика деревьев Вэна Уильямса истощилось все терпение. Были какие-то сверхъестественные провокации или не было, но у его соседей, собаководов-перерожденцев, шесть ньюфаундлендов гавкали всю ночь. И своей бензопилой профессионального образца Вэн Уильямс уронил стофутовую монтерейскую сосну прямо на новенький соседский фургон “додж-евангелина”.

Спустя несколько минут на семейство енотов, что обычно бродило по улицам Хвойной Бухты и мародерствовало в мусорных баках, неожиданно снизошла некая мудрость. Они пренебрегли обычными еженощными трудами, и сперли из раскуроченного микроавтобуса стереосистему, а затем установили технику в своем жилище – дупле трухлявого дерева.

Ровно через час после того, как началась какофония, все стихло. Собаки сказали свое слово, и, как обычно бывает с собачьими предсказаниями землетрясений, торнадо или извержений вулкана, смысл их послания был понят совершенно превратно. Поэтому на следующее утро невыспавшийся и злой городок оказался завален судебными исками и страховыми требованиями, но никто из жителей даже не догадывался, что же на них надвигается.

* * *

В шесть часов утра весь кадровый состав городского старичья собрался у входа в магазин всякой всячины обсудить события минувшей ночи. Неведение по поводу этих самых событий нисколько не мешало им трепаться почем зря.

На маленькую стоянку въехал новый пикап-вседорожник. Позвякивая огромной связкой ключей, точно символом власти, спущенным с небес божеством сторожей и дворников, из машины выбрался Август Рассол. Хозяин магазина всякой всячины был мужчиной представительным: лет шестидесяти, седой, бородатый, с плечами, как у горной гориллы. Его поочередно сравнивали то с Санта-Клаусом, то с богом древних скандинавов Одином.

– Утро, ребятки, – пробурчал Рассол старикам, столпившимся за его спиной, пока он отпирал дверь в темное нутро “Морского рассола: наживки, снастей и отборных вин”. Он зажигал свет, заваривал два первых кофейника своей особой секретной смеси темной обжарки, а старичье атаковало его залпом вопросов:

– Гас, ты ночью собак слышал?

– Мы слыхали, у тебя на горке дерево упало. Знаешь чего-нибудь?

– А без кофеина заваришь? Мне доктор сказал – поменьше кофеину.

– Билл думает, что гавкать они начали, потому что у ведьмы течка, но они ж по всему городу с ума посходили.

– Ты хоть выспался? А я все никак уснуть не мог.

Рассол поднял ручищу, давая понять, что сейчас говорить будет он, и старичье мигом притихло. Так происходило каждое утро: хозяин магазина прибывал посреди какой-нибудь оживленной дискуссии, и его немедля избирали экспертом, посредником и председательствующим.

– Джентльмены. Кофе готов. Что же касается событий сегодняшней ночи, я должен признаться в собственном неведении.

– Ты хочешь сказать, что собаки тебя не разбудили? – из-под козырька бейсбольной кепки “Бруклинских Живчиков” спросил Джим Уотли.

– Я вчера отошел ко сну рано с двумя хорошенькими молоденькими бутылочками каберне, Джим. Все дальнейшее происходило без моего ведома и согласия.

– Так по всему же городу собаки заливались, точно конец света наступил! – обиделся Джим на такую отчужденность Рассола.

– Собакам свойственно гавкать, – констатировал Рассол. Слово “подумаешь” в конце он опустил, но оно прозвучало.

– Но не по всему же городу. И не все сразу. Вот Джордж считает – тут без мистики не обошлось.

Рассол повел седой бровью в сторону Джорджа Питерса, сиявшего у автоматической кофеварки стоматологической ухмылкой:

– И что же именно, Джордж, подвело тебя к мысли о том, что причиной ночных беспорядков стала мистика?

– А я впервые за двадцать лет проснулся от того, что у меня стоит торчком. Меня так и подбросило. Думал, ворочался, чуть фонарь не раздавил – я на тумбочке фонарик всегда держу, если ночью по нужде встать понадобится.

– И как батарейки, Джорджи? Не сели? – поинтересовался кто-то.

– Бабу свою разбудить попробовал. Хреном по ней колочу, чтобы проснулась, говорю: на нас медведь лезет, а у меня последний патрон остался.

– А она? – заполнил паузу Рассол.

– А она говорит: льдом обложи, чтобы опухоль сошла.

– Ну что ж. – Рассол огладил бороду. – По мне, так это и впрямь похоже на мистику. – Он повернулся к остальным старикам и вынес вердикт: – Джентльмены. Я согласен с Джорджем. Подобно Лазарю, восставшему из мертвых, эта необъяснимая эрекция явно имеет под собой сверхъестественное основание. А теперь, если вы меня извините, я обслужу платежеспособных клиентов.

Последним замечанием он вовсе не хотел уесть стариков, которым позволял весь день пить кофе на дармовщину. Август Рассол давно завоевал их преданность. Старикам казалось крайне нелепым покупать вино, сыр, наживку или бензин у кого-то другого – несмотря даже на то, что цены у Рассола были на добрых тридцать процентов выше, чем в соседнем “Экономичном Гипермаркете”.

Разве могли прыщавые клерки гипермаркета посоветовать, какую наживку выбрать на морского окуня, дать рецепт элегантного укропного соуса для той же рыбы, порекомендовать отборное вино к этому окуню и одновременно осведомиться о здоровье каждого члена семейства поименно на три поколения вглубь истории? Никак не могли. В этом и заключалось тайное умение Августа Рассола преуспевать в бизнесе, рассчитанном на жителей городка, вся экономика которого нацелена на приезжих туристов.

Рассол зашел за прилавок, перед которым его дожидалась симпатичная женщина в переднике официантки. Она нетерпеливо мяла пятидолларовую бумажку.

– Неэтилированного на пятерку, Гас. – Она сунула бумажку Рассолу.

– Бурная ночь, Дженни?

– А что – заметно? – Дженни поправила золотисто-каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам, и огладила фартук.

– Всего-навсего невинное предположение, – улыбнулся Рассол, показав зубы, пожелтевшие от многолетнего употребления кофе и трубочного табака. – Мне тут ребятки рассказывали, что ночью по всему городу какие-то бесчинства творились.

– А-а, собаки? Я думала, это только у моих соседей. До четырех утра уснуть не могла, а потом телефон зазвонил, и я совсем проснулась.

– Слыхал, вы с Робертом расходитесь.

– Что – пресс-релизы кто-то уже рассылает? Мы всего несколько дней как разъехались. – Ее голос неприятно заскрежетал от раздражения.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14