Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Истории московских улиц

ModernLib.Net / История / Муравьев Владимир / Истории московских улиц - Чтение (стр. 10)
Автор: Муравьев Владимир
Жанр: История

 

 


      Святой Пантелеймон жил в III веке в римской провинции Никомидии в правление императора Максимиана II. Он был врачом, а крестившись и став христианином, лечил больных не только лекарствами, но и молитвой, и проповедовал учение Христа. Слава о том, что он имеет силу исцелять самые тяжкие болезни и делает это безо всякой платы, широко распространилась по провинции. Врачи-язычники, завидуя ему, подали донос, что он тайно исповедует христианство. Пантелеймона арестовали, подвергли мучениям и казнили. Так рассказывает о святом великомученике-целителе его житие.
      На Руси образ Пантелеймона, несмотря на то что на иконах он изображался юношей, в народном представлении слился с образом русского народного целителя - мудрого старца-травника, исцеляющего не только телесные недуги, но и духовные.
      Именно таким нарисовал его Н.К.Рерих на картине "Пантелеймон-целитель" (1916 г.). В этой же традиции написана Алексеем Константиновичем Толстым баллада "Пантелей-целитель". На написание этой баллады поэта подтолкнула народная песня "Пантелей-государь", напетая ему Н.В.Гоголем.
      Художественный образ Пантелея, созданный народной фантазией, эпичен и вневременен, он выражает черту национального характера и национальной жизненной философии. А.К.Толстой совершенно справедливо воспринимает его как своего современника, живущего в эпоху торжества нигилизма и начинающейся нечаевщины.
      Несмотря на то что эта баллада при своем выходе в 1866 году пользовалась успехом (в журнале "Литературные новости" критик отметил: "В "Русском вестнике" очень читались два стихотворения гр. А.К.Толстого "Пантелей-целитель" и "Чужое горе". В наше время успех стихов - дело удивительное..."), либерально-нигилистическая общественность посчитала ее клеветнической сатирой на себя, и впоследствии, включая и советское литературоведение, балладу старались не популяризировать, и она до сих пор пребывает в тени, хотя и достойна внимания. Кроме отражения тогдашней злобы дня, она создает великолепный народно-традиционный образ святого целителя. Полагаю, что читатель от ее чтения получит истинное художественное наслаждение.
      Пантелей-целитель
      Пантелей-государь ходит по полю,
      И цветов и травы ему по пояс,
      И все травы пред ним расступаются,
      И цветы все ему поклоняются.
      И он знает их силы сокрытые,
      Все благие и все ядовитые,
      И всем добрым он травам, невредныим,
      Отвечает поклоном приветныим,
      А которы растут виноватые,
      Тем он палкой грозит суковатою.
      По листочку с благих собирает он,
      И мешок ими свой наполняет он,
      И на хворую братию бедную
      Из них зелие варит целебное.
      Государь Пантелей!
      Ты и нас пожалей!
      Свой чудесный елей
      В наши раны излей,
      В наши многие раны сердечные!
      Есть меж нами душою увечные,
      Есть и разумом тяжко болящие,
      Есть глухие, немые, незрящие,
      Опоенные злыми отравами,
      Помоги им своими ты травами!
      А еще, государь,
      Чего не было встарь,
      И такие меж нас попадаются,
      Что лечением всяким гнушаются.
      Они звона не терпят гуслярного,
      Подавай им товара базарного!
      Всё, чего им не взвесить, не смеряти,
      Всё, кричат они, надо похерити!
      Только то, говорят, и действительно,
      Что для нашего тела чувствительно;
      И приемы у них дубоватые,
      И ученье-то их грязноватое!
      И на этих людей,
      Государь Пантелей,
      Палки ты не жалей
      Суковатыя!
      Рядом с Пантелеймоновской часовней по Никольской улице стояли два жилых дома постройки второй половины XVIII - начала XIX века. Между ними отходил влево переулочек - Никольский тупик, ведущий к старинной церквушке - Троицы в Старых полях. Тупик упирался в Китайгородскую стену, к которой почти вплотную стояла церковь. (Сейчас археологами при работах по реставрации Третьяковского проезда раскрыты ее фундаменты и доступны для обозрения.)
      В Никольском тупике и вокруг церкви Троицы в Старых полях в конце XIX - начале XX века располагались многочисленные лавочки мелких книготорговцев, торговавших новыми и старыми книгами самого разнообразного содержания и ценности. Этот "книжный ряд" пользовался широкой известностью в Москве, сюда заходили и крупные библиофилы, и полуграмотные читатели бесконечных выпусков романа о похождениях разбойника Чуркина.
      Кроме книжной торговли, это место известно своим историческим прошлым. Здесь, на берегу Неглинной, в ХV-ХVI веках находилось "поле", где вершился "Божий суд". (Отчего и церковь называлась - "В Старых полях".) Все, конечно, помнят замечательное описание его в романе А.К.Толстого "Князь Серебряный". На этом поле тяжущиеся сходились в судебном поединке: кому Бог дарует победу - тот и прав.
      Построенная в ХVI веке Китайгородская стена отделила церковь от собственно "поля", где проходили поединки, старинная церковка оказалась в углу под стеной.
      Этот необычайно живописный и характерный уголок старой Москвы с огромной теплотой и любовью изобразил на нескольких цветных гравюрах художник И.Н.Павлов.
      Книжные лавочки в Никольском тупике, хотя на их вывесках и значилась с некоторой претензией фирма: "Книжная торговля такого-то" были, как правило, малы, тесны, располагались в сараюшках, чуланах, загороженных переходах щелях между домами. Темный узкий полуподвал без окон, дневной свет в него проникает лишь через дверь, поэтому здесь всегда темно, и днем горит подвешенная к потолку коптящая керосиновая лампа. Такой описывает коллекционер П.И.Щукин лавку одного из самых известных букинистов Никольской - П.Л. Байкова.
      На одной из гравюр И.Н.Павлова изображена "Книжная торговля А.А.Астапова" - маленький чулан с раскрытой дверью, у которой сидит хозяин с книгой в руках, а за ним видны книжные полки.
      Афанасий Афанасьевич Астапов пользовался большой известностью среди книжников конца XIX - начала ХХ века, особенно собиравших литературу по истории и по Москве. Именно эти книги привлекали в его лавочку архитектора И.Е.Бондаренко, который в своих воспоминаниях пишет о нем с любовью и уважением:
      "Низенькая деревянная лавочка с одним маленьким оконцем была сплошь упресованна книгами настолько, что, когда я однажды спросил нужную мне книгу, Астапов ответил: "Да вон она, только достать ее нельзя, потолок рухнет", - и указал на столб из книг, поддерживающий провисшую балку. Кроме этой лавки был у него тут же во дворе, в подвале, еще склад. И книг было изобилие. Весь ученый мир шел к Астапову, зная, что у него наверное есть какая-нибудь редкая книга на нужную тему. Здесь бывали и московские коллекционеры. Особенно часто я встречал толстого Алексея Петровича Бахрушина, А.В.Орешникова, Д.В.Ульянинского, Е.В.Барсова и других книголюбов.
      И как был любопытен сам Астапов! Низенький, сутулый, щупленький старичок, с мягкими манерами и добрыми глазами, он усаживал покупателя, только знакомого, в единственное кресло, большое, красного дерева, говоря: "Это креслице покойного профессора Бодянского Осипа Максимовича"..."
      Об А.А.Астапове шла слава, что у него все есть, и он ее поддерживал всеми силами. Может быть, книга в основании книжного столба, подпиравшего потолок, действительно там имелась, а может быть, это была хитрая уловка умного книгопродавца.
      Как правило, никольские книготорговцы были необычайно преданы своему делу. Тот же Астапов, много лет торговавший на Никольской возле Троицы в Старых полях, когда состарился, "почувствовал старческую слабость" и вынужден был продать лавочку со всеми ее запасами книг, но с одним обязательным условием - "вместе с самим собой", то есть он оговорил себе право беспрепятственно находиться в лавке до конца своих дней. Новый хозяин лавки - не менее известный в истории московской букинистической торговли И.М.Фадеев - согласился на его условия. Для Астапова было приобретено "какое-то особое историческое кресло, - вспоминает П.П.Шибанов (также никольский букинист), - на котором он и восседал, не неся никаких обязанностей по обслуживанию магазина, а только служа, так сказать, почетной его реликвией".
      В конце XIX - начале XX века традиционная книжная торговля на Никольской изменила свой характер. Если прежде книжные лавки "улицы просвещения" удовлетворяли спрос всей читающей Москвы, то после отмены крепостного права и резкого подъема грамотности в стране вырос спрос на книгу, и книжные магазины начали открываться по всему городу. В то же время наряду с состоятельным и образованным покупателем, приобретавшим серьезную научную и художественную литературу, необычайно расширился круг читателей из низших слоев общества - ремесленников, рабочих, мелких торговцев, крестьян, чье образование ограничивалось несколькими классами церковно-приходской или начальной городской школы, а порой лишь уроками какого-нибудь грамотного доброхота. Многие из таких грамотеев становились страстными любителями чтения. Но им требовалась литература, соответствующая их знаниям, интересам и вкусам, да и по цене ей следовало быть доступной.
      Никольские книжные лавочки вокруг Троицы в Старых полях, не имея возможности конкурировать с фирменными книжными магазинами крупных издательств, вышли из положения, изменив направление своей торговли: они перешли на продажу старых книг, продажная цена которых была ниже, чем новых, и этим привлекательна для малообеспеченных покупателей. Прежде торговцы старыми книгами и рукописями, многие из которых были действительно редкими, именовали себя антикварами. Но это название не подходило к книготорговцу, в лавке которого большую часть товара составляли книги, изданные всего лишь два-три года назад и успевшие побывать за это время в руках нескольких владельцев. Позже, в советское время, широкое распространение получил книготорговый термин "подержанная книга", точный, но звучавший несколько пренебрежительно. Никольские книготорговцы предпочитали называть свою торговлю на французский лад - букинистической, а себя - букинистами, тем более что характер торговли парижских коллег на берегах Сены вполне соответствовал московской.
      И второе изменение в характере деятельности никольских книготорговцев, которое может быть названо главным, заключалось в том, что они стали выступать в роли издателей так называемой лубочной литературы.
      Лубочная литература, как и листы-лубки, предназначалась для не имевшего образования, малограмотного читателя, но выпускалась не листами, а в виде книг и была следующей ступенью в его просвещении и приобщении к знанию.
      Любовь московского простого люда к чтению засвидетельствована многочисленными историческими документами. Издавна центром торговли литературой для народа был Спасский мост на Красной площади через ров перед Спасской башней Кремля.
      Первый автор русской новой письменной литературы Антиох Кантемир в стихотворном обращении "К стихам своим", сетуя на то, что они, весьма возможно, будут не поняты и отвергнуты современниками (вечная тема поэтов!), так рисует их судьбу:
      Когда, уж иссаленным, время ваше пройдет,
      Под пылью, мольям на корм кинуты, забыты,
      Гнусно лежать станете, в один сверток свиты
      Иль с Бовою, иль с Ершом...
      и при стихах дает примечание-справку: "Две весьма презрительные рукописные повести о Бове-королевиче и о Ерше-рыбе, которые на Спасском мосту с другими столь же плохими сочинениями обыкновенно продаются".
      Торговля лубочными изданиями в Москве изображена на картине А.М.Васнецова "Книжные лавочки на Спасском мосту в ХVII веке".
      В середине XVIII века в связи с засыпкой Кремлевского рва и ликвидацией Спасского моста эта торговля переместилась на Никольскую улицу.
      Как особый род литературы лубочная литература конца XIX - начала XX века имела своих профессиональных авторов и своих издателей. Никольские книготорговцы, как никто, знали читателя и покупателя этих изданий.
      Знаменитый московский книгоиздатель конца XIX - начала XX века Иван Дмитриевич Сытин, затеяв свое большое дело издания книг для народа, начал с издания лубочной литературы.
      В своих воспоминаниях Сытин называет себя "издателем Никольского рынка" и рассказывает об этой литературе и ее авторах.
      Никольский рынок издавал литературу на всякие вкусы и потребности: уголовные романы "Джек - таинственный убийца женщин", "Кровавые ночи Венеции", "Злодей Чуркин", "Убийство княгини Зарецкой"; исторические "Рассказ о том, как солдат спас Петра Великого", "Битва русских с кабардинцами", "Атаман Иван Кольцо", "Ермак - покоритель Сибири"; продолжали выходить и старинные сказочные истории про Бову-королевича, Еруслана Лазаревича; издавались различные гадательные книги, сонники, письмовники - "для влюбленных", "для желающих добиться успеха в торговле", самоучители танцев, руководства - "Искусство спорить и острить", "Самоучитель всех ремесел", "Самоучитель для тех, кто хочет быть замечательным актером - артистом" и тому подобное.
      Все эти сочинения издавались анонимно, без указания имени автора. Такова уж была традиция лубочной литературы.
      Но конечно, каждая книга имела автора. В лубочном жанре работала большая группа профессиональных лубочных писателей.
      Сытин, хорошо знавший всех постоянных авторов Никольского рынка, говорит, что они состояли из "неудачников всех видов": недоучившихся семинаристов, гимназистов, изгнанных за какие-либо провинности из гимназий, пьяниц - чиновников и иереев. Иные из них обладали незаурядным литературным талантом. Как пример можно привести знаменитого фельетониста Власа Дорошевича, который начал свой литературный путь с романа "Страшная ночь, или Ужасный колдун", проданного Сытину за пятнадцать рублей.
      Вот как Сытин описывает характер деловых взаимоотношений между автором и издателем на Никольской:
      "Никольский рынок никогда не читал рукописей, а покупал, так сказать, на ощупь и на глаз.
      Возьмет купец в руки роман или повесть, посмотрит заглавие и скажет:
      - "Страшный колдун, или Ужасный чародей"... Что ж, заглавие для нас подходящее... Три рубля дать.
      Заглавие определяло участь романа или повести. Хлесткое, сногсшибательное заглавие требовалось прежде всего. Что же касается содержания, то в моде были только три типа повестей: очень страшное, или очень жалостливое, или смешное. Эта привычка покупать "товар" не читая и не читая же сдавать его в печать иногда оканчивалась неприятностями. С пьяных глаз или просто из озорства авторы всучивали покупателям такие непристойности, что издатель хватался потом за голову и приказывал уничтожить все напечатанное.
      Случались, конечно, и плагиаты, работая по три рубля за лист, никольские авторы широко прибегали к "заимствованиям". Но плагиат, даже самый открытый, самый беззастенчивый, не считался грехом на Никольском рынке".
      Отношение у никольского писателя к чужому произведению было такое же, как у простого человека к народной песне: как хочу, так и спою, ты так поешь, а я по-другому, на это запрета нет.
      Поэтому никольский писатель, вовсе не скрываясь, заявлял:
      - Вот Гоголь повесть написал, но только у него нескладно вышло, надо перефасонить.
      И потом выходила книжка с каким-нибудь фантастическим названием, таинственным началом и ужасным концом, в которой с трудом можно было угадать первоначальный образец.
      Между прочим, "Князь Серебряный" после переработки и "улучшений" получил название "Князь Золотой".
      Издатели получали прибыль, сочинители влачили самое жалкое существование: никольские авторы получали по пять-десять рублей за роман в двух-трех частях.
      Сытин даже удивлялся: "Ни один нищий не мог бы прожить на такой гонорар, но никольские писатели как-то ухитрялись жить и даже заливали вином свои неудачи".
      Никольских писателей ни в коем случае нельзя назвать халтурщиками. Скорее, это были энтузиасты, разрабатывавшие - и надо сказать, очень умело, с большим знанием дела и психологии читателя - особый жанр литературы лубочный, который, на мой взгляд, стоит в том же ряду литературных жанров, ничуть не ниже, чем научно-фантастический, детективный или приключенческий. Перед ними вставали свои творческие задачи, у них была своя авторская гордость, которая - увы! - слишком часто и грубо попиралась невежественными издателями. Они знали и высшую радость писательского труда удовлетворенность своим созданием.
      Сытин описывает, как один из таких авторов, по прозвищу Коля Миленький, отличавшийся удивительной робостью, принеся очередное свое произведение купцу и отдавая его приказчику (по робости он предпочитал вести переговоры не с хозяином, а с приказчиком), говорил:
      - Вот что, Данилыч, голубчик... Принес я тут одну рукопись... Ужасно жалостливая штучка... Ты прочитай и пущай "сам" прочитает, а я после за ответом зайду... Очень жалостливо написано, плакать будешь...
      Несмотря на установившееся в "образованных кругах" со времен Кантемира высокомерное пренебрежение к лубочным изданиям, на Никольской к ним относились серьезно и с уважением, здесь они назывались "народные книги и романы".
      Но еще в XVIII веке в защиту лубочной литературы выступил Н.М.Карамзин. В его время символом дурного вкуса и нелепости считали необычайно популярный в народе (впрочем, его почитывали и многие дворяне) роман Матвея Комарова (автора "Милорда Георга" и "Ваньки Каина") "Несчастный Никанор, или Приключения жизни российского дворянина Н.".
      Про него и подобную литературу Карамзин пишет в статье "О книжной торговле и любви ко чтению в России":
      "Не знаю, как другие, а я радуюсь, лишь бы только читали! И романы самые посредственные - даже без всякого таланта писанные, способствуют некоторым образом просвещению. Кто пленяется "Никанором, злощастным дворянином", тот на лестнице умственного образования стоит еще ниже его автора, и хорошо делает, что читает сей роман: ибо, без всякого сомнения, чему-нибудь научится в мыслях или в их выражении. Как скоро между автором и читателем велико расстояние, то первый не может сильно действовать на последнего, как бы он умен ни был. Надобно всякому что-нибудь поближе: одному Жан-Жака, другому Никанора. Как вкус физический вообще уведомляет нас о согласии пищи с нашею потребностию, так вкус нравственный открывает человеку верную аналогию предмета с его душою; но сия душа может возвыситься постепенно - и кто начинает "Злощастным дворянином", нередко доходит до Грандисона".
      Лубочными книжками торговали не только на Никольской, но и на Сухаревском и Смоленском рынках, на гуляньях и в других местах. Но всё это была, как говорится теперь, выездная торговля, на Никольской же был стационар. После революции, когда Китай-город стали занимать, вытесняя торговлю, бесчисленные советские учреждения, торговля "подержанными" книгами переместилась с внутренней стороны Китайгородской стены на внешнюю, где и возник знаменитый развал. Об этой заключительной странице истории книжной торговли на Никольской улице пойдет рассказ в главе о Лубянской площади.
      На фотографиях Пантелеймоновской часовни начала XX века рядом с ней, слева, виден ничем внешне не примечательный старый двухэтажный жилой дом, принадлежавший перед революцией табачному фабриканту М.Н.Бостанжогло. Если бы не соседство с часовней, он никогда не попал бы в объектив фотографа.
      В этом доме в 1800-1802 годах жил Н.М.Карамзин. "Я переменил квартиру и живу на Никольской в доме Шмита, - сообщает он в письме к И.И.Дмитриеву 20 июня 1800 года, - если не покойнее, то по крайней мере красивее". Можно понять последние слова Карамзина: его окна выходили на Владимирскую церковь.
      Квартира и место настолько нравились Карамзину, что, ожидая приезда И.И.Дмитриева в Москву, он писал ему: "Я надеюсь, что ты согласишься жить со мною в одном доме, на Никольской, у Шмита, где во втором этаже есть прекрасные комнаты (шесть или семь), а я живу внизу, чисто и покойно".
      К тому времени, как Карамзин поселился на Никольской, он был уже знаменитым писателем: были изданы "Записки русского путешественника", "Бедная Лиза", "Наталья - боярская дочь", а издававшийся им "Московский журнал" читали по всей России. У него было много почитателей. Молодые литераторы мечтали о знакомстве с ним, как о счастье.
      Такая удача выпала молодому поэту Гавриле Петровичу Каменеву купеческому сыну из Казани. В октябре 1800 года он по рекомендации И.В.Лопухина - масона и близкого друга Н.И.Новикова, посетил Карамзина в его квартире на Никольской улице. Свой визит Каменев описал в письме земляку, также литератору:
      "В прошедшем письме обещал я вам сообщить подробности визита моего у г. Карамзина. Вот он.
      В половине двенадцатого часу, с старшим сыном г. Тургенева (также друга Н.И.Новикова. - В.М.), поехали мы на Никольскую улицу и взошли в нижний этаж зелененького дома, где г. Карамзин нанимает квартиру. Мы застали его с Дмитриевым, читающего 5-ю и 6-ю части его "Путешествия", которые теперь в Петербургской ценсуре, и скоро, вместе с "Московским журналом", будут напечатаны. Увидевши нас, Карамзин встал с вольтеровских кресел, обитых алым сафьяном, подошел ко мне, взял за руку и сказал, что Иван Владимирович давно ему обо мне говорил, что он любит знакомиться с молодыми людьми, любящими литературу, и, не давши мне ни слова вымолвить, спросил: не я ли присылал ему перевод из Казани, и печатан ли он? Я отвечал и на то и на другое как можно короче. После сего начался разговор о книгах, и оба сочинителя спрашивали меня наперерыв: какие языки мне известны? где я учился? сколько времени? что переводил? что читал? и не писал ли чего стихами? Я отвечал... Карамзин употребляет французских слов очень много: в десяти русских есть одно французское... Стихи с рифмами называет побежденною трудностию; стихи белые ему нравятся...
      Он росту более нежели среднего, черноглаз, нос довольно велик, румянец неровный и бакенбарт густой. Говорит скоро, с жаром и перебирает всех строго... Дмитриев росту высокого, волосов на голове мало, кос и худощав. Они живут очень дружно и обращаются просто, хотя один поручик, а другой генерал-поручик".
      Карамзин прожил в доме Шмита на Никольской около трех лет, и именно здесь он пришел к решению писать "Историю Государства Российского".
      В очерке "Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре" он написал, прозрачно маскируя, явно автобиографическое признание: "История в некоторых летах занимает нас гораздо более романов; для зрелого ума истина имеет особую прелесть, которой нет в вымыслах". В письме же к Дмитриеву говорит прямо: "Я по уши влез в русскую историю, сплю и вижу Никона с Нестором".
      В то же время талант художника влечет его к созданию именно романов, тем более что в русской истории он находит множество фактов, которые привлекают его как сюжеты для романов. В 1801-1802 годах Карамзин пишет статью "О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств". Темы, предлагаемые художникам, это, судя по всему, темы его собственных обдуманных, но неосуществленных повестей: тут и призвание варягов, и восстание Вадима Храброго, и Вещий Олег, и крещение Руси Владимиром, и другие. Среди них назван сюжет - основание Москвы.
      "В наше время историкам уже не позволено быть романистами, - пишет Карамзин, - и выдумывать древнее происхождение городов, чтобы возвысить их славу". Но, несмотря на такое утверждение, далее он предлагает совершенно романную версию основания Москвы. Этот сюжет Карамзин записал в виде развернутого плана, с художественными деталями, и при некотором воображении легко представить себе сентиментальную повесть о "прекрасной жене дворянина Кучки".
      "Москва, - пишет Карамзин, - основана в половине второго надесять века князем Юрием Долгоруким, храбрым, хитрым, властолюбивым, иногда жестоким, но до старости любителем красоты, подобно многим древним и новым героям. Любовь, которая разрушила Трою, построила нашу столицу, и я напомню вам сей анекдот русской истории или Татищева (т.е. вычитанный в книге В.Н.Татищева "История Российская с самых древнейших времен". - В.М.).
      Прекрасная жена дворянина Кучки, суздальского тысяцкого, пленила Юрия. Грубые тогдашние вельможи смеялись над мужем, который, пользуясь отсутствием князя, увез жену из Суздаля и заключился с нею в деревне своей, там, где Неглинная впадает в Москву-реку. Юрий, узнав о том, оставил армию и спешил освободить красавицу из заточения. Местоположение Кучкина села, украшенное любовью в глазах страстного князя, отменно полюбилось ему: он жил там несколько времени, веселился и начал строить город.
      Мне хотелось бы представить начало Москвы ландшафтом - луг, реку, приятное зрелище строения: дерева падают, лес редеет, открывая виды окрестностей - небольшое селение дворянина Кучки, с маленькою церковью и с кладбищем, - князь Юрий, который, говоря с князем Святославом, движением руки показывает, что тут будет великий город, молодые вельможи занимаются ловлею зверей. Художник, наблюдая строгую нравственную пристойность, должен забыть прелестную хозяйку; но вдали, среди крестов кладбища, может изобразить человека в глубоких, печальных размышлениях. Мы угадали бы, кто он - вспомнили бы трагический конец любовного романа, - и тень меланхолии не испортила бы действия картины".
      Но как ни привлекателен роман, как ни сладостно предаваться фантазии, Карамзин выбирает Историю: "Могу и хочу писать Историю", - пишет он в письме М.Н.Муравьеву. В этом доме на Никольской была задумана и начата великая книга нашей литературы - "История Государства Российского", книга, содержащая в себе размышления об исторических судьбах русского народа и русского государства, об опытах прошлого и уроках для будущего, для нас...
      В 1934 году под предлогом "решения транспортной проблемы" весь квартал в конце Никольской улицы был снесен. Под снос пошла стена Китай-города с двумя башнями - Никольской и угловой Безымянной, две церкви ХVII века Троицы в Старых полях и Владимирской Божией Матери, а также Пантелеймоновская часовня. Никакой транспортной проблемы эти сносы не решили да и не могли решить, единственным их результатом стал образовавшийся пустырь, в 1950-е годы засаженный чахлыми кустами, которые в 1980-е были выкорчеваны для того, чтобы на их месте поставить торговые палатки.
      В 1980-е годы архитектурные руководители столицы признали сносы в конце Никольской ошибкой и, чтобы исправить ее, высказались за восстановление Китайгородской стены. Некоторые из них даже говорили, что хорошо бы восстановить и храмы.
      Но пока в Мосархитектуре делали и обсуждали проект градостроительного решения Лубянской площади, потерявшей цельность после сносов на Никольской, и единственным вариантом было признано восстановление снесенного, московское правительство сочло более целесообразным пренебречь градостроительными, историческими и эстетическими принципами - и отдало участок Пантелеймоновской часовни под "многофункциональный торговый комплекс".
      В 1999 году на углу возник огромный уродливый монстр, похожий на оплывшую кучу, - ЗАО Торговый дом "Наутилус", украшенный банковскими и другими вывесками и уничтоживший один из чудеснейших видов Москвы.
      Вызывает удивление и возмущение, что Москомархитектура и главный архитектор Москвы одновременно с разработкой восстанавливающего исторический пейзаж проекта (о нем будет рассказано ниже, так как он касается не только этого участка древней стены) разрешили закрытому акционерному обществу поставить на доминирующей высоте района это здание.
      Впрочем, и архитектурная критика отметила его хлесткой издевкой: "Модерн, смущавший тонкий вкус, стал точкой отсчета в самом скандальном помещении последних лет - "Наутилусе" на Лубянке (архитектор Алексей Воронцов)... Этот дом нахамил всей площади, ничему на ней не соответствуя..." Автор этих строк И.Езерский относит "Наутилус" к сооружениям стиля, получившего у критиков, как он пишет, наименование "московская дурь", в число которых он включает также фонтан Михаила Белова "Пушкин и Натали" у Никитских ворот, Оперную студию Вишневской на Остоженке (архитектор М.Посохин). Можно согласиться и с выводом автора, правда, непосредственно относящимся к последнему сооружению "московской дури", но верным и по отношению ко всем постройкам этого стиля: "Это настолько плохо... что никакому оправданию не подлежит".
      Между прочим, существует поверье, что на святом церковном месте грех устраивать жертвенник златому тельцу...
      Никольская осталась торговой улицей. Ее буквально заполонили магазины, магазинчики, лавочки, палатки, подворотные и подъездные "шкафы", закусочные, кафе.
      Но вторую свою черту и настоящую славу - быть улицей Просвещения она - увы! - почти утратила: на Никольской среди многих десятков магазинов - книжного нет ни одного.
      ЛУБЯНСКАЯ ПЛОЩАДЬ - СТАРЫЕ ВРЕМЕНА
      Почти в каждой, даже не очень большой, частной коллекции открыток с видами старой Москвы имеются открытки, на которых изображена Лубянская площадь. Видимо, их издавали бульшими, по сравнению с другими сюжетами, тиражами, и они пользовались спросом. Надобно признать, открытки эти эффектны и красивы.
      Китайгородская стена и арка Проломных ворот с надвратной иконой над ними, словно прекрасная старинная рама, обрамляют вид площади. Сквозь ворота виден кусок угадываемой широкой площади, на дальнем конце которой возвышается огромное здание, похожее на замок, и эта картина создает впечатление, что стуит только выйти за ворота и глазу откроется иной, просторный мир, так непохожий на тесноту внутри Китай-города.
      Красивы и виды самой площади: от здания страхового общества "Россия" на Никольскую башню Китайгородской стены с возносящимися над стеной куполами Владимирской церкви и величественной часовни Пантелеймона-целителя, а также от Никольской башни - на "Россию", на фонтан посреди площади, на первые - угловые - здания отходящих от площади улиц Большой и Малой Лубянок, Мясницкой и на старинную церковь Гребневской иконы Божией Матери. (На одной из открыток 1910-х годов на первом доме Мясницкой улицы, в 1934 году переименованной в честь члена Политбюро ЦК ВКП(б) С.М.Кирова в улицу Кирова и называвшейся так до 1991 года, можно прочесть: "И.Киров. Фабрикант приборов". Любопытное совпадение!)
      На этих открытках начала века перед зрителем предстает летняя, яркая, солнечная площадь благополучного города в благополучные довоенные, еще до Первой мировой войны времена.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57